Глава 12

Веденский смотрел то на Лебедева, то на меня.

— Николай Сергеевич, но ведь тогда это афера. Самая обыкновенная афера.

— Почему же обыкновенная, — сказал Лебедев. — Обыкновенная дешевле.

— А если средство хорошее? — Веденский даже подался вперед. — Так ведь бывает. Новое, иностранное, из хорошей лаборатории. Мы тоже лечили плесенью, и про нас говорили, что это шарлатанство.

— Маловероятно, — поморщился Лебедев. — Было б хорошее, не затеяли бы всю эту кутерьму.

Веденский промолчал.

— Хорошему средству такие телодвижения не нужны, Борис Михайлович, — сказал я. — Хорошее средство проверки не боится. А это боится заранее, его еще даже не привезли. Пенициллин и тот убрали, чтобы было не с чем сравнивать. Значит, кто-то уже сейчас знает, что в отчете придется писать не то, что выйдет на самом деле.

— Но что же это тогда такое может быть? — спросил Веденский.

— А черт его знает, — развел руками Лебедев.

— Тогда надо что-то делать. Написать в Медицинский совет. Владиславлеву в «Русский врач», — сказал Веденский.

— О чем? О том, что Николай Сергеевич слышал через дверь одно иностранное слово и не разобрал какое? Написать можно, но точно не сейчас. Пока у нас ничего нет, кроме подозрений. Ни склянки, ни названия, ни формулы, ни больных. Ни одного больного, которому от этого стало хуже.

Мы помолчали. В задней зале кто-то из шахматистов громко объявил шах и засмеялся.

— Чиновник из управы велел мне завтра заглянуть к Громову, — сказал я. — Бумаги к тому времени будут у него.

— Не ходите пока что, — сказал Лебедев.

— Почему?

— Потому что сейчас вы для него самое неудобное, что есть в Петербурге. Выжить вас он не успел, а вы уже вернулись, да еще со звонком из военного ведомства. Появитесь в ординаторской, и он отложит свое средство. Будет ждать, пока вы уйдете сами или пока найдут, к чему придраться, чтоб уволить вас.

— Да, Громов и так насторожен, — сказал Веденский. — Теперь понятно, почему.

— Хорошо, — ответил я. — Некоторое время можно и подождать. Как-нибудь объясню все и Громову, и управе. А потом решим, как что.

Лебедев посмотрел на меня, потом взял рюмку.

— За то, чтоб у нас все получилось, — сказал он.

Записку Утеману я отправил утром. Через полтора часа принесли ответ на бланке правления: Франц Францевич рад и ждет к двенадцати.

Сторож на проходной знал о моем приходе и спрашивать, кто я и к кому, не стал. Ящики с галошами стояли во дворе такими же штабелями, как весной. Новым оказался одноэтажный кирпичный корпус у дальней стены, с окнами, до половины замазанными белилами. Из его двери вышли две женщины в белых передниках и в косынках, повязанных по самые брови, и пошли через двор к конторе, обходя лужи.

Письмоводитель в приемной правления отыскал мою фамилию в книге и сказал, что меня ждут.

Утеман вышел из-за стола и пошел мне навстречу через весь кабинет. Раньше он так не делал.

— Доктор. Вы вернулись. Очень рад.

Он оглядел меня так же, как когда-то оглядывал наклейки.

— Похудели. Здоровы?

— Здоров, слава богу.

— Тяжело было? Наверное, нелепый вопрос, но все же.

— Признаюсь, нелегко. Столько всего случилось, не перечесть.

Он подождал, не прибавлю ли я чего-нибудь, и кивнул.

— Расспрашивать не буду. Захотите, как-нибудь расскажете сами.

Обрезки ремней, подошвы и куски сырой резины лежали на столе на прежних местах. План завода висел у него за спиной. Утеман сел, положил ладони на стол.

— Пока вы воевали, доктор, ваши изобретения тоже работали. Хотите посмотреть отчеты?

— Да, было бы очень хорошо.

Он раскрыл папку.

— Начнем со старого. Трубки мы больше не считаем партиями, они идут постоянно. Берут лечебницы, земства, торговые дома. Мешки тоже делаем, но их берут меньше. Мешок дороже, и не всякая больница понимает, зачем он ей. Пока у нее кто-нибудь не перестанет дышать.

— А потом понимает?

— Потом заказывает. — Утеман позволил себе улыбку. — Рост, скажу честно, замедлился, и удивляться тут нечему. Трубка вещь долговечная: больница купила несколько, и ей хватит на годы. Но положение хорошее. Когда мы начинали, я боялся, что врачи назовут это игрушкой. А теперь заказы приходят по почте, и не только из Петербурга.

— Жалобы были?

— Серьезных нет. Земский врач из Тверской губернии написал, что на морозе клапан у мешка дубеет и залипает. Шварц поменял на клапанах резину. Если врачи пишут по делу, мы исправляем.

Он перевернул лист.

— Теперь зеленка. Лаборатория наладила ее без всяких затруднений. Краситель хороший, раствор простой. Первые партии разошлись за две недели. Потом торговые дома стали заказывать снова, а это важнее первых партий. Первую берут из любопытства. Вторую берут, потому что спрашивает покупатель.

Говорил он спокойно, однако было понятно, что сейчас последует «но».

— Но? — спросил я.

— Но некоторые аптеки уже готовят ее сами.

— Уже?

Быстро, ничего не скажешь. Впрочем, ничего удивительного. Метод очистки прост, а больше ничего почти и не нужно.

— А чему вы удивляетесь, доктор? Краситель химикам известен тридцать лет. Для раствора не нужны ни завод, ни машины. Весы, спирт, бутыль. Аптекари увидели, что зеленку спрашивают, и решили, что не обязаны отдавать нам деньги, которые могут заработать сами. На их месте я решил бы так же.

— Нас это должно беспокоить?

— Нисколько. Я этого ждал с самого начала. Помните, я говорил вам про галоши. Запретить аптекарю готовить раствор из известного красителя не может никто. Но можно сделать так, чтобы покупатель брал наш.

Он стал загибать пальцы. У аптекаря раствор сегодня крепче, завтра слабее, смотря как взвесили и сколько спирта выдохлось. У завода в каждом флаконе одно и то же, и каждую партию проверяет лаборатория. Краситель тоже проверяют: анилиновая краска бывает с такими примесями, что лучше ее не брать вовсе. Флакон для всех один, с заводской пробкой, в заводской коробке, с маркой на этикетке. Врач в Самаре видит треугольник и знает, что внутри. И зеленку развозят не аптекари на извозчиках, а торговые дома, ящиками, по всей России.

— И главное, — Утеман загнул последний палец. — Не у всякой аптеки есть хорошая лаборатория, и не всякому провизору охота возиться с тем, что можно заказать готовым. Некий аптекарь три раза готовил сам. На четвертый прислал заказ нам. Посчитал, сколько времени уходит на то, чтобы отвесить, растворить, профильтровать и разлить, и вышло, что на мелких партиях он теряет. Склянку-то он продает по той же цене, что и нашу.

Он посмотрел в папку.

— Ваша доля по зеленке сейчас около двухсот рублей в месяц. Это только начало. Через год ее будут спрашивать в каждой аптеке, как йодную настойку.

А в лечебнице на Тверской, где ее впервые начали массово применять, она теперь анилиновая краска. В образцовой лечебнице больных не красят.

— А теперь, — сказал Утеман, и голос у него даже изменился, — пластыри. Из всего, что вы нам принесли, это главное.

Он встал, отпер шкаф у стены и начал выкладывать на стол коробки. Подошвы и обрезки ремней он сдвинул рукой, несколько штук упало на пол. Поднимать он не стал.

Коробки были плоские, картонные, разной величины, с треугольником на крышке. Рядом легли катушки липкой ленты в жестяных футлярах, накладки на пятку, узкие накладки на палец и войлочные мозольные кольца, наклеенные рядами на картон.

— Посмотрите сами. Мне интересно, что вы скажете.

Я снял бумагу с малой наклейки для пальца и прилепил ее к тыльной стороне левой кисти, как когда-то Шварц. Подержал и отодрал. Клей держал крепко и почти не оставил следа. Марля на подушке была сухая и белая, края аккуратно обрезаны. На обороте коробки мелким шрифтом стоял мой текст: при каких ранах можно, при каких нельзя.

— Шварц ругался, — сказал Утеман. — На малую коробку ваш текст хорошо не помещался, пришлось класть внутрь вкладыш. Но все слово в слово, как договаривались.

— Что идет лучше всего?

— Простые. Сухая марля, без лекарства. А из них лучше всего малые, для пальцев. Все, кто режется, как вы тогда сказали. Кухарка, слесарь, конторщик, барыня с ножом для фруктов. Выяснилось, что людям попросту лень. Раньше надо было купить марлю, купить липкую ленту, отрезать того и другого и приладить. Теперь человек берет из коробки готовое и клеит.

— А прорезиненные?

— Их берут фабрики, фабричные амбулатории, артели. И горожане, которым приходится стирать или мыть посуду. Меньше, чем простых, но берут. Йодоформные и ксероформные идут малыми партиями, их заказывают больницы. Частный покупатель их почти не берет.

Он придвинул ко мне катушку в жестяном футляре.

— А вот с походной лентой я ошибся. Думал, ее будут брать одни военные. А ее покупают почтальоны, разносчики, охотники, богомольцы. Все, кому приходится много ходить пешком. Накладки и кольца пока берут меньше, но спрашивают о них все чаще. На них я тоже рассчитываю.

Катушка была та самая, плоская, чтобы носить в кармане. На Сахалине я заклеивал такой лентой пятки дружинникам на каждом привале, пока она не кончилась.

— Сколько же всего получилось?

— За прошлый месяц продано двадцать шесть с половиной тысяч коробок и катушек. Всех видов вместе. И каждый месяц больше, чем в предыдущий. По нашему расчету вам за прошлый месяц причитается около трехсот тридцати рублей. Через несколько месяцев будет заметно больше.

Он накрыл ладонью коробку с наклейками.

— Понимаете, доктор, в чем разница? Трубку больница покупает один раз и потом годами ею пользуется. А пластырь живет два дня. Отклеили, выбросили и пошли в аптеку за новым. Это как галоша, только галошу носят две зимы.

— А что же военное ведомство? Лента ведь делалась для армии.

Утеман развел руками.

— Ничего. То есть ничего определенного. Образцы переданы еще летом, бумаги поданы, испытания обсуждаются. Интендантство считает, что это медицинская часть, и отсылает бумаги в военно-медицинское управление. Там считают, что ноги относятся к обуви, а обувь к интендантству. Потом ученый комитет попросил сведений, как клей держит на морозе. Мы дали. Обещали рассмотреть на заседании, но до нас не дошли. Теперь ждут отзыва из действующей армии.

— Действующей армии больше нет. Война, слава богу, завершилась.

— Я им так и сказал. Мне ответили, что отзыв все равно нужен.

— Но отказа не было?

— Не было. И это главное. — Он постучал пальцем по жестяному футляру. — Возьмут, доктор. Никуда не денутся. Могут полгода перекладывать бумаги, могут год. Только солдатские ноги от этого меньше стираться не станут. Война кончилась, а военные врачи ее еще помнят.

Утеман вынул из папки ведомость и положил передо мной.

Строки были выписаны конторским почерком. Трубки и мешки, четыреста с лишним. Зеленка, двести. Пластыри, триста тридцать. Уголь и прочая мелочь, двадцать. Под двойной чертой стояло: девятьсот пятьдесят. Ниже, отдельно, была выписана сумма, перечисленная на мой счет в банке за время моего отсутствия. Две тысячи пятьсот шесть рублей сорок копеек.

Однако же!

Что завод работает и деньги идут, я знал. Вчера по дороге из управы я даже прикидывал, сколько там могло набежать за лето. Но прикидывал я по весенним цифрам. Теперь за одни пластыри и зеленку мне начисляли в месяц больше, чем получает жалованья старший врач городской лечебницы.

Утеман ждал, пока я дочитаю.

— Вас это удивляет, — сказал он. — А меня нет. Мы только начинаем, доктор. Удивляет меня другое. Человек, который придумал трубку, мешок и пластыри и показал мне, как продавать зеленку, собирается служить ординатором в городской лечебнице. За жалованье, которое мы здесь начисляем ему за несколько дней, и это только начало.

— Я врач, Франц Францевич.

— Знаю.

— Все это придумано не за столом. Врачу нужна практика.

Утеман спорить не стал.

— Пусть так. Вы лечите и придумываете, мы делаем и продаем. Меня это вполне устраивает.

Он убрал ведомость обратно в папку.

— Теперь о будущем. Главное у нас пластыри. Цех может делать впятеро больше, чем делает. Шварц говорит, вдесятеро, но Шварц всегда так говорит. Сделать нетрудно, тяжелее продать. В Петербурге и в Москве мы не взяли еще и половины того, что можно взять. В провинции почти ничего: туда надо выходить через аптекарские склады, а они в каждой губернии свои. Потом фабрики. У каждой фабрики амбулатория, у иной и больница, и каждый день там кто-нибудь режет руку. Потом казна, если военные решатся. И понемногу расширять то, что идет лучше всего.

— И сколько это может дать?

— Если все пойдет как надо, по скромным подсчетам через полгода мы будем продавать пластырей в несколько раз больше, чем сейчас. Тогда ваши отчисления со всего вместе могут дойти до двух, а то и до трех тысяч в месяц. — Он поднял палец. — Это не обещание. Многое зависит от заказов.

— А что может помешать?

— Все что угодно. Вы же видите, что делается. Сегодня бастует дорога, завтра порт. Товар неделю стоит на станции, потому что там митинг. Наши собственные цеха в этом году тоже стояли, и не по нашей воле. Торговые дома боятся брать много, потому что не знают, что будет через месяц. — Он пожал плечами. — Но пальцы люди режут и при забастовке. И при конституции будут резать, если до нее дойдет. Так что в будущем я уверен.

Я помолчал.

— У меня тоже есть одна мысль, Франц Францевич. Вернее, у нас с женой. Мы хотим устроить общество помощи Сахалину. Благотворительное.

Брови у Утемана поднялись.

— Сахалину?

— Остров остался за нами, весь. Только жить там по-прежнему тяжело. Лекарств нет, перевязки нет, ничего нет. Врачей на весь остров можно пересчитать по пальцам, фельдшеров немногим больше. Поселенцы нищие. Деревни на юге сгорели, люди вернулись на пепелища, а впереди зима, цинга и тиф. В дальних селениях до врача неделя пути, если есть дорога. А дороги там чаще нет.

— И что будет делать общество?

— Собирать пожертвования здесь и отправлять туда. Деньги, лекарства, бинты, инструменты, книги для школ. Искать врачей, фельдшеров и учителей, которые согласятся поехать, и платить им так, чтобы соглашались. Я все это видел сам, Франц Францевич. Там остались люди, с которыми я воевал и работал. Вернуться в Петербург и забыть про них я не могу.

— А почему вы говорите об этом мне?

— Потому что одному врачу такое не поднять. Председательство мы хотим предложить княгине Гагариной. Она с начала войны в Красном Кресте, в комитете по раненым, знает, как собирать деньги и с кем говорить в министерствах. На мне медицинская часть: что отправлять, куда и в каком порядке. Но обществу мало одних имен. Нужны люди, которые умеют покупать, упаковывать и возить. Нужны промышленники.

Утеман ответил не сразу. Он взял со стола катушку ленты, повертел ее в пальцах и поставил обратно.

— Мысль хорошая, — сказал он наконец.

Он придвинул к себе чистый лист.

— Первое, деньги. Лично от меня, в кассу общества, как только у общества будет касса. Второе, товар. Резиновые изделия для больниц, пластыри, трубки, мешки. Часть безвозмездно. Третье, перевозка. У фирмы склады, торговые связи до самого Владивостока и привычка возить товар через всю Россию так, чтобы он доезжал. Ваши ящики пойдут вместе с нашими. Закупать тоже помогу, оптом выходит дешевле. И четвертое. Я знаю нескольких людей, которых это может заинтересовать.

Он подумал еще.

— И вот что. Не просите у промышленников одних денег. Иногда выгоднее взять товаром. Если я дам вам тысячу рублей, вы купите на них в аптеке пластыря на тысячу. Если я дам вам тысячу рублей пластырем по себестоимости, вы получите столько пластыря, сколько аптека продала бы на три тысячи. Мне это обойдется в ту же тысячу. Острову достанется втрое больше.

— Разумно, — сказал я. — Только с этого пластыря мне ничего не начисляйте.

Утеман кивнул, будто ждал этого.

— Хорошо.

Прощаясь, Утеман взял одну из больших коробок, сложил в нее по нескольку штук каждого вида и накрыл крышкой.

— Образцы. Посмотрите дома, не торопясь. Если что-нибудь не так, скажите Шварцу.

У двери он задержал мою руку.

— С обществом можете на меня рассчитывать, как только оно начнет устраиваться. И я надеюсь, доктор, что после войны у вас наконец найдется время на мирные дела.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал я и улыбнулся.

С коробкой под мышкой я вышел во двор. Женщины в белых передниках шли обратно в свой корпус.

Девятьсот пятьдесят рублей в месяц. Две с половиной тысячи в банке. Батюшки, да я богат. Могу лечь на диван и до конца жизни ничего не делать, а пластыри будут продаваться без меня.

Я представил себе этот диван и понял, что сбегу с него на второй день. Даже к Громову.

Зато жалованья через смету теперь можно было не ждать. Пусть управа проводит его хоть до весны.

Извозчика я нашел у ворот и велел ехать на Офицерскую. Мне нужен Татаринов.

И он оказался в Петербурге и на месте.

Кабинет у Татаринова остался таким же тесным, а папок в нем, по-моему, прибавилось. Сам он стоял у окна с какой-то бумагой и обернулся на стук.

— Доктор! — Бумага полетела на стол. — А я справлялся, что вы на Сахалине.

Он пожал мне руку и по привычке взял под локоть, хотя вести меня было некуда: от двери до стула два шага.

— Записку вашу из «Франции» мне отдали, когда я вернулся из Москвы. Я заехал, а вас там уже не было. Про женитьбу вашу я тоже слышал, и больше, чем вы думаете. В нашем ведомстве о таких вещах узнают раньше газет. Садитесь. Папиросу?

— Не курю.

— Помню. Это я из вежливости. — Он закурил сам и сел за стол. — Рассказывайте.

Я рассказал, но не все. Про Ракитина и про то, чем он занимался на острове, сыскной полиции знать было незачем. Японцы высадились на юге, потом у Александровска, и отряды ушли в тайгу. Держались там до самого мира. Раненых выносили к проливу и переправляли на материк, а на той стороне их все лето принимала Аня. Перевязочный пункт на Лазаревом мысу она устроила в бывшем складе и вела его сама.

— Анна Николаевна? — Татаринов вынул папиросу изо рта. — Сама?

— С фельдшером и с девушкой из местных. Врач приезжал из Николаевска, когда мог.

Татаринов долго молчал, что с ним случалось нечасто.

— Снимаю шляпу, — сказал он наконец. — Перед обоими. И знаете, что я вам скажу, Вадим Александрович? Наградить вас должны. И не Станиславом. Станислава дают тем, кто хорошо сидит в канцелярии. А вы держали остров. — Он стряхнул пепел. — И Анну Николаевну, я думаю, наградят. Сестер за такое награждают. Если только в Хабаровске кто-нибудь не решит, что женщине на войне делать нечего.

— Я к вам пришел не только рассказывать, Дмитрий Алексеевич.

Насмешливость сошла с него сразу. Остались острые скулы и внимательные темные глаза.

— Слушаю.

Про Тверскую я изложил по порядку, от перевода Беликова до того, что услышал Лебедев.

Татаринов достал записную книжку.

— Громов. Имя, отчество, чин.

— Александр Николаевич. Доктор медицины, статский советник, сорок три года. Насколько я знаю, служил в разных местах, нигде дольше трех лет, и отовсюду уходил с повышением.

— Хорошая биография. Такие биографии обычно кто-нибудь помогает писать. Что вы хотите знать?

— Кто он. Откуда пришел и почему уходил с прежних мест. Кто за ним стоит. И что за организация собирается продавать свое средство, используя нашу лечебницу.

— Это не уголовное дело, — сказал Татаринов. — Пока.

— Пока никто не умер.

— Вот именно. Если умрут, будет уголовное, только поздно. — Он постучал карандашом по книжке. — Хорошо. Фирма, которая торгует лекарствами, без бумаг не живет. Устав, правление, склад, разрешения. Все это где-то записано. Справки я наведу тихо, без запросов на бланках. Подождите немного.

Просить его о таком даром было неловко. Он мне ничем не обязан, а пришел я с делом, которое к его службе прямого отношения не имеет. Предлагать деньги чиновнику сыскной полиции было бы еще хуже.

— Дмитрий Алексеевич. За мной в таком случае ужин. В хорошем ресторане, где скажете.

Татаринов засмеялся, откинувшись на спинку стула.

— Взятка ужином. Растете, доктор. Согласен. Хотя помог бы и даром, вы же понимаете. Без вашей мази я, может быть, до сих пор писал бы левой рукой.

— Тогда просто ужин.

— На просто ужин я согласен еще охотнее. Только с условием. Вы возьмете с собой Анну Николаевну.

— А вы?

— А я приду с невестой.

Я посмотрел на него.

— Вы же говорили, что ни одна жена не станет терпеть мужа, который в три часа ночи уезжает на задержание со стрельбой.

— Говорил. — Татаринов развел руками. — Нашлась одна, которая, судя по всему, станет. Сам удивляюсь. Ей полезно будет познакомиться с вашей супругой. Пусть видит, что бывает и хуже, хахаха.

— Договорились.

— Договорились. Сообщу, когда мне будет что вам рассказать. Иначе выйдет, что я взял ужин вперед.

Домой я вернулся в пятом часу. Аня вышла в переднюю с запиской в руке раньше, чем я успел снять шинель.

— Елизавета Сергеевна ждет нас сегодня. Обоих.

Записка была на бумаге с гербом, крупно, карандашом, без наклона: «Жду обоих сегодня к восьми. Е. Г.».

— Утром я послала к ней посыльного, — сказала Аня. — Ответ был через час.

Потом она увидела коробку.

— Пластыри?

— Пластыри. И еще кое-что.

Про ведомость я рассказал, пока раздевался. Аня выслушала и сосчитала в уме быстрее меня.

— Много…

— Считаю это похвалой!

— А к Громову ты так и не пойдешь?

— Пока нет. Буду думать.

К княгине мы приехали без двух минут восемь. Швейцар открыл дверь, лакей в синей ливрее с галунами принял у меня шинель, у Ани пальто и повел нас наверх.

Княгиня ждала в небольшой гостиной. У окна стояло кресло с раскрытой книгой на подлокотнике, на столике у стены в темной рамке стояла фотография: человек в мундире, с усами. Сама княгиня была в черном, высокая и прямая, как весной.

Она поднялась, взяла Аню за плечи и повернула к лампе.

— Похудела, — сказала она. — И руки как у прачки.

Тут она явно преувеличила, но Аня спрятала руки за спину. Княгиня поцеловала ее в лоб и отпустила.

— А вы, доктор, тоже похудели. Китель вам к лицу. Садитесь оба.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Елизавета Сергеевна, — поправила она. — Сиятельство оставьте швейцару. Марфа сейчас подаст чай. Рассказывайте, с самого начала и без газетного вранья.

Рассказывали мы вдвоем. Я про юг, про тайгу и про склады, Аня про пароход с больными, Николаевск и Лазарев мыс. Княгиня слушала, не откидываясь на спинку кресла.

Аня рассказала про свою операцию. Ящик, ребра, воздух под кожей, разрез во втором межреберье. Говорила она специально коротко, как пишут в скорбном листе. Княгиня недоверчиво смотрела на нее.

— И все это сама?

— Сама. Врач стоял у окна.

— С ума сойти, — покачала головой княгиня. — Молодец.

Марфа унесла чашки. Княгиня повернулась ко мне.

— Вы ведь не только рассказывать пришли, доктор.

Аня покосилась на меня.

— Не только, Елизавета Сергеевна.

Главное она уже слышала: что на острове сейчас и чего там не будет зимой. Поэтому про еще не существующее общество я рассказал коротко. И про Утемана, который сегодня обещал деньги, товар по себестоимости и перевозку вместе с грузами фирмы.

— А председателем, — скромно глядя в сторону, сказал я, — мы хотим просить вас.

Княгиня засмеялась так громко, что в дверях показалась Марфа и тут же исчезла.

— Наконец-то. Раненых не везут, комитет сворачивает дела, и я третью неделю читаю скучный английский роман. Согласна, доктор. Разумеется, согласна.

Она хлопнула ладонью по подлокотнику.

— Устав и министерство беру на себя. Профессоров в правление тоже. А название сочиню сама, ваше никуда не годится.

— Так мы его еще не придумали…

— Тем более не годится!

Аня засмеялась.

— Теперь вы, Анна, — сказала княгиня. — Кем вы там себя видите?

— Секретарем. Письма я пишу хорошо, вы сами говорили.

— Нет. Как председатель я запрещаю вам.

Аня открыла рот.

— Нет, — повторила княгиня. — Секретарь общества — это каждый день почта, протоколы, отчеты, списки жертвователей, благодарственные письма людям, которым до Сахалина нет дела, но приятно видеть свою фамилию в газете. Это служба, и она съедает весь день. А вам надо учиться. Вы для чего поступали в университет? Чтобы переписывать мои бумаги?

— Но я не хочу числиться для вида.

— И не будете. В уставе вы будете среди учредителей, в правлении у вас будет голос. Без вас там ничего не решат. А письма пусть пишет тот, кому за это платят. Секретаря я, поверьте, найду.

Аня посмотрела на меня. Ждала помощи, и напрасно.

— Елизавета Сергеевна права, — сказал я.

— Я всегда права, — сказала княгиня. — Это знают все, кроме Анны.

Аня помолчала и сдалась.

— Хорошо. Буду среди учредителей.

— Вот и договорились, — подвела итог княгиня.