Глава 11

Извозчиков у Думы стояло трое, и все трое посмотрели на меня с надеждой. Я пошел пешком. Идти далеко, но мне нужно было подумать.

Получилось как-то не так, с какой стороны ни посмотри.

По всем правилам службы человек, вернувшийся с такой должности, как моя, по приемным не ходит. Ходят к нему. На острове я распоряжался всеми врачами, военными, тюремными и гражданскими, и отвечал перед одним губернатором. Старший врач любой петербургской больницы распоряжается одной больницей. Сахалин, конечно, место особое. Начальником там частенько считается тот, кто до сих пор по непонятным причинам не спился. Но предписание мне выписывали здесь, в Петербурге, по соглашению двух министерств, и чин дали высочайшим приказом, а не за выслугу лет.

И остров Японии не отдали. Ни целиком, ни половину. Отряды продержались в тайге до самого мира, с ранеными на руках и со складами, заложенными заранее. Скромничать не стану: моя доля в этом есть, и огромная. Наградной список ушел в Хабаровск еще до того, как меня отозвали, и моя фамилия в нем стояла.

С таким послужным списком люди, вернувшись, выбирают из предложений. Место старшего врача. Должность в управлении. И так далее. А я полдня ходил по кабинетам, чтобы меня взяли обратно ординатором. Дополнительным сверхштатным. Есть штат, есть сверх штата, а я теперь буду сверх того, что сверх штата. С жалованьем, которое когда-нибудь проведут через смету. И даже это вышло только потому, что Сперанский снял телефонную трубку.

Почему так? Ответ был простой, и он мне не нравился. Я здесь чужой.

В медицинском Петербурге все друг другу кем-нибудь приходятся. Учились у одного профессора, служили у него ассистентами, заседают в одних обществах, а дочерей выдают за учеников друг друга. У каждого есть кто-то, который скажет: это мой человек, я за него ручаюсь. У меня такого нет. Экзамены в Академии я сдал экстерном, за несколько недель, и запомнил меня там разве что Павлов, причем мы еще и поругались.

Знакомые у меня есть. Беликов, только он теперь в Москве. Принц Ольденбургский, который принимал меня не раз и просил его не благодарить. Идти к нему снова с жалобой на городских чиновников?

Сперанский сегодня за меня заступился. Он же сам подписал телеграмму, которая сняла меня с острова. Вступился он, впрочем, не столько за Дмитриева, сколько за свое управление, чьего врача обидела управа. Через месяц он обо мне, боюсь, и не вспомнит.

Пироговское общество видело, как мы с Веденским откачивали Рыжика. Это немного.

Я пропустил конку и свернул на Литейный.

Стоит ли вообще возвращаться на Тверскую? Веденскому я утром сказал, что не оставлю лечебницу проходимцу. Сказал хорошо, с чувством. Сказал бы на театральной сцене, публика разразилась бы аплодисментами. Но теперь надо понять, как это сделать.

Таких, как Громов, в Петербурге полно. Через одного, если считать по старшим врачам. Ошибок он делать не будет. Ошибается тот, кто лечит, а Громов будет руководить. Лечить там станут как везде: по учебнику, по фармакопее, карболкой, йодоформом и хинином. Больные будут умирать не чаще, чем в Обуховской, и в отчете все будет прилично. Если кто-нибудь спросит, ответ у него готов заранее: «Лечили по всем правилам науки. А что лекарства не лечат, я в этом не виноват». И формально к нему не придерешься. Карболку не он придумал.

Работать при нем значит терять полдня на рапорта и требования, а вторую половину на то, чтобы Сутугин не вписал в свою книжку чего-нибудь лишнего. Каждое назначение придется обдумывать дважды. Сначала как лучше больному, потом как это будет выглядеть в бумагах. И все время ждать, с какой стороны подставят ногу. Сил на это уйдет больше, чем на больных.

Что с ним делать? Разве что нанять для Громова пару молодцев с Лиговки, чтоб подкараулили в темном переулке. Пока это самый исполнимый план из всех, что приходили мне в голову.

Можно ждать, пока он ошибется. Ошибется очень крупно, так, чтобы за это убрали, при его друзьях в управе и где-то повыше. Ждать придется долго. Люди вроде Громова не ошибаются, потому что ничего не делают своими руками.

Кстати, о деле. Утром я разговаривал с Веденским, с Николаем, с Кулагиным и ни у одного не спросил, что с пенициллином и с зеленкой.

Пенициллин надо добивать. Медицинский совет признал его заслуживающим серьезного внимания, наблюдения в лечебнице разрешил, а данные для общего применения счел недостаточными. Если перевести на человеческий язык, пусть пока поживет, там посмотрим. До фармакопеи отсюда пока что далековато.

Надо быстрее публиковать еще одну статью, уже написанную мной. Противодифтерийную сыворотку никто на свете не разложил на составные части, и все равно ее вводят детям в каждой земской больнице, потому что научились мерить ее силу. С пенициллином нужно поступать так же. Применять сейчас, по титру, не дожидаясь, пока химики выделят действующее начало. Им на это понадобятся годы, а нагноение ждать не станет.

Потом деньги. «Треугольник» перечислял мне за трубки и мешки еще до Сахалина. За лето там должно было набежать, а если пластырь уже пошел в продажу, то и за него. Надо зайти к Утеману. Скорее всего, денег хватит, чтобы жить, не считая копеек. Даже с нашей квартирой.

Дом, где принимал Извеков, стоял на моей стороне Литейного. Доски с его фамилией я не заметил. Ее сняли?

А ведь можно пойти и тем же путем. Завести частную практику. Медная доска у подъезда, прием от двух до пяти, купчихи с мигренью, чиновники с пошаливающей печенью. Только без мошеннического извековского эликсира. Деньги будут, и немалые.

Но с наукой будет тогда тяжелее. Новый прибор или новое средство проверяют в больнице, на десятках больных, и лучше в той, где служишь сам. В чужой клинике это будет сделать сложно. Частный кабинет не больница. Туда приходят те, кто может заплатить, а не те, кто умирает от флегмоны. Раньше у меня был Беликов. Он брал ответственность на себя, воевал с Барановым и подписывал то, чего другой не подписал бы ни за что. Теперь Беликов в Москве.

…Аня сидела в столовой над анатомией. Рядом с учебником лежала лопатка, которую ей выдали в институте под расписку. Сахалин лопатка пересидела в ящике комода. Аня вышла встречать, обняла, бросилась целоваться. Соскучилась за день. Я, правда, тоже.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

Заметила, что что-то не так, хотя я и улыбался.

— Сейчас.

Я разделся в передней, вернулся и сел напротив. Рассказывать пришлось много о чем и по порядку.

— Сам? — переспросила Аня. — Сам Сперанский позвонил в управу?

— Сам.

— Хотела бы я видеть того, с кем разговаривал.

— Я видел. Через час после звонка. Расстроенный и испуганный. Предлагал мне чаю.

Она засмеялась. Потом я рассказал, что предложил Мерцалов, и смеяться она перестала.

— Дополнительным… с ума сойти. Кое-как. Чтобы не ссориться со Сперанским и военными. И как ты там будешь работать, при таком начальнике и в таком коллективе?

— Именно. Вернуться-то я вернусь, Аня. Только радоваться особенно нечему. Я хочу работать, а не воевать с чиновником от медицины, у которого вместо больных ведомости. Из-за каждого аршина марли, из-за каждой банки мази. Жалко времени. Его и так ушло достаточно. Но дело в том, что я чужой в петербургских медицинских кругах. И сахалинская должность тут мало что изменила.

Аня кивнула.

— Ты прав. Своим ты стать не успел.

Она помолчала.

— У папы частенько обедали два профессора из Академии и член Медицинского совета. Папа ничем не болел. Просто так было принято. Сегодня ты обедаешь у человека, а через год он, не задумываясь, просит за тебя. Или за твоего племянника. И отказать ему неловко.

— Профессора обедать меня к себе пока не зовут.

— Да. Значит, надо, чтобы они сами пришли к тебе.

— С какой стати?

Она разгладила ладонью край скатерти и хитро посмотрела на меня.

— А если устроить общество? Благотворительное. Помощи Сахалину.

Так… интересно, сразу понял я.

— Ты знаешь, что там сейчас, — продолжала Аня. — Лазареты сгорели, люди вернулись на пепелища, зимой будут цинга и тиф. Казна пришлет что-нибудь к весне, если пришлет. А общество может собирать уже сейчас. Лекарства, перевязку, инструмент. Теплые вещи. Книги. Нанимать врачей, кто согласится поехать за хорошее жалованье. И учителей, чтобы учили поселенцев грамоте. Дети там растут, как трава. Покойный Чехов после своей поездки один, без всякого общества, посылал туда книги для школ. А тут будет целое общество. Будет огромная польза и острову, и тебе.

— Думаешь? — спросил я, хотя уже понял ее мысль. Просто хотелось послушать, как девчонка говорит умные вещи. Засмотрелся, черт побери, на супругу. Не всем так везет, как мне!

— Уверена! Во главе будет стоять кто-нибудь, кого знает весь Петербург. В правление войдут люди с именами. Профессора охотно дают свои имена для таких дел, если попросить как следует. Общество будет закупать лекарства, говорить с Красным Крестом, с тюремным ведомством, с военным. Отчеты будут печатать в газетах. И в каждом отчете будет написано, что медицинской частью ведает доктор Дмитриев, бывший заведующий врачебно-санитарной помощью острова. Через год тебя будут знать не по газетам, а по гостиным.

— Это не совсем медицина!

— Конечно, не совсем. Но рядом. И сколько всего этим можно решить. Помнишь, как я в Николаевске выпрашивала избу для раненых? Мне тогда помогла не медицина, а Красный Крест, угроза газеты и папина фамилия. Хотя папину фамилию я бы с удовольствием оставила дома.

Я встал и прошелся до окна и обратно.

Мысль была удивительно хорошая. Я поискал в ней недостатки и не нашел. Острову все это нужно, и нужно сейчас. Что туда посылать и в каком порядке, я знал лучше любого члена правления. Перевязку. Кокаин и хлороформ, которого у меня к августу не осталось ни склянки. Мыло, белье, персидский порошок от вшей. И врачей, потому что на весь остров их можно было пересчитать по пальцам. Особый уполномоченный, которого пришлют вместо меня, может оказаться кем угодно.

А влияние в Петербурге так и делается. Не приказами, не надуванием щек, а тем, кто с кем сидит за одним столом.

— А ведь это может получиться, — сказал я.

— Я знаю.

— Только время. Заседать несколько раз каждую неделю я не смогу. Мне надо работать.

— А мне учиться. Заседать будут другие. От тебя нужна медицинская часть. Что посылать, кого и куда. Выступать раз в три месяца на общем собрании. От меня, допустим, письма. Писать я умею, ты знаешь. Могу быть секретарем.

— А председателем кто? Не я. Меня никто не знает.

— И не я. Лет мне еще не так много, и меня знают как дочь графа Батурина, которая сбежала на войну.

— Гагарина, — сказал я. — Она. Идеальный вариант.

— Я о ней и думала.

— Согласится?

— Наверняка. — Аня даже не задумалась. — Она с начала войны в Красном Кресте, в комитете по раненым. Знает, как собирать деньги, как отправлять поезда и с кем говорить в министерствах. Раненых скоро перестанут возить, и ей станет скучно. А скучать она не любит и не умеет.

— И разговаривать с чиновниками так, как с ними никто не разговаривает, как раз умеет.

— Это особенно пригодится.

— А как назовем общество?

— Назовет Елизавета Сергеевна. Все равно переделает по-своему.

Она вырвала из тетради чистый лист и написала столбиком: Е. С. — председатель. В. А. — медицинская часть. А. Н. — секретарь. Посмотрела, подумала и приписала внизу: устав.

— Я ей напишу. Попрошу принять нас обоих. К Елизавете Сергеевне без записки не ездят.

Лист она сложила вдвое и сунула в учебник, чтобы не потерять. Потом посмотрела на меня.

— Вадим. Еще про лечебницу…

— Что именно?

— Мне там что-то не нравится. Даже не Громов. То, как все это сделано.

— О чем ты?

— Не знаю. Просто чувство. — Она подумала. — Беликов ехать не хотел, а его заставили. Тебя убрали. Громов не смотрит больных, а его все хвалят. Папа, когда ему было нужно чье-нибудь место в правлении, никого не выгонял. Он человека повышал. В другой город, на оклад побольше. Все довольны, и жаловаться не на что.

— Беликова повысили в Москву.

— Вот я об этом и думаю. Такое впечатление, будто что-то происходит.

Я посмотрел на лопатку. Нечисто? Может быть.

Надо действительно не на бегу выяснить, что там на самом деле происходит, и решить, что делать. И главное, узнать, что с пенициллином и зеленкой.

Нужна встреча с Веденским и Лебедевым. И не в больничном коридоре, а в спокойной обстановке.

Николая я решил не звать. Для Веденского и Лебедева он пока чужой. При нем они будут говорить вполовину. Николаю я расскажу потом.

Я написал две записки, одинаковые. «Нужно поговорить, и лучше сегодня. В восемь у Доминика, на Невском. Если не сможете, дайте знать с посыльным. В. Д.».

Посыльного швейцар привел с угла Таврической. Немолодой, в фуражке с медной бляхой. Адреса он повторил вслух и спрятал записки за обшлаг.

— Ответа ждать?

— Ждать.

Через час он вернулся с двумя ответами. Веденский написал: «Буду непременно». Лебедев ограничился словом «да» и инициалом.

— Хотелось бы отправиться с тобой, — сказала Аня, — но не пойду. Я там точно лишняя.

У Доминика в восьмом часу было людно. Ели пироги, читали газеты, в задней зале над досками сидели шахматисты, и до остальных им не было никакого дела. Я занял столик в углу, у стены, и заказал чаю. Китель здесь никого не удивил. Офицеров, вернувшихся с войны, в Петербурге в последнее время стало много.

Веденский пришел первым. Он выспался и переоделся.

— Ну что? — спросил он, не успев сесть. — Были у Громова?

— Был. И у Громова, и в управлении, и в управе.

— И что?

— Подождем Николая Сергеевича. Не хочу рассказывать дважды.

Веденский заказал кофе и стал вертеть в пальцах ложку.

Лебедев появился минут через десять. Повесил пальто, поискал нас глазами и пошел через зал не торопясь, как идут по палате на обходе. Руку пожал крепко и оглядел меня с головы до ног.

— Вернулись, значит. Мы тут с Кулагиным поспорили на рубль, вернетесь вы с острова живым или нет. Я ставил против. Теперь я ему должен.

— Сочувствую.

— Ничего. Рубль за такое не жалко. — Он посмотрел на китель. — Так и ходите в форме?

— До приказа.

— Вам идет. Только ордена наденьте, не скромничайте. Ручаюсь, не я первым об этом говорю. Польза от них, от орденов, есть.

Он сел, подозвал официанта и заказал коньяку. Первую рюмку выпил сразу, вторую поставил перед собой и пить не стал.

— Ну, рассказывайте.

Я рассказал коротко. Громов, Управление, Сперанский, Мерцалов. Вопрос с моим увольнением решится на днях. Бумаги будут у Громова, и я смогу вернуться дополнительным сверхштатным ординатором.

Веденский заулыбался.

— Вадим Александрович! Это же…

— Поздравляю, — сказал Лебедев. — Только напрасно вы старались.

— Почему?

— Потому что делать там больше нечего. Я ухожу.

Веденский перестал улыбаться.

— Николай Сергеевич, вы же еще не решили.

— Решил. Ответа пока не дал, но дам на этой неделе.

Он повертел рюмку за ножку.

— Я в этой развалюхе давно, Вадим Александрович. Думал, пересижу и Громова. Не пересижу. Он не дурак, вот в чем беда. С дураком можно ужиться. А этот знает, чего хочет, и мы ему для этого не нужны.

— А кто лечить будет?

— Больные есть и в других местах.

Ответ был правильный. Мне он не понравился, и Лебедеву, по-моему, тоже, хотя он его и произнес. Отговаривать я не стал.

— А вы, Борис Михайлович?

— Не знаю. — Веденский положил ложку. — Утром я думал, что тоже уйду. Теперь не знаю.

— Тогда скажите мне вот что. Я ведь так и не спросил. Что с пенициллином? С зеленкой?

Веденский посмотрел на Лебедева. Лебедев посмотрел в рюмку.

— Ничего, — сказал Веденский. — То есть ничего больше нет. Их запретили.

— Кто?

— Громов. Недели через две после того, как пришел. Распоряжение висит в канцелярии под стеклом. «Средства, не внесенные в Российскую фармакопею и не одобренные Медицинским советом, к употреблению в лечебнице не допускаются». На собрании он объяснил подробнее. Отвечать за непроверенные средства, о действии которых известно только со слов изобретателя, он не может.

— Изобретатель, надо понимать, я.

— Вас он не назвал. Он вообще никого не называл.

— А Совет? Медицинский совет разрешил наблюдения в лечебнице.

— Разрешил, — сказал Лебедев. — Громов прочел нам это разрешение вслух. С выражением. А потом объяснил, что разрешение — не обязанность. Ответственность за больных лежит на старшем враче. Все по форме, придраться не к чему.

— Зеленку тоже?

— Анилиновая краска, — сказал Веденский. — Так он ее назвал. В образцовой лечебнице больных красить не будут. Зайцев в тот же день убрал склянки из перевязочных. По-моему, с облегчением. Мазь Сутугин переписал по банкам и запер в аптеке до особого распоряжения.

— А десятая комната?

— Там теперь сидит Сутугин. Помощнику старшего врача нужен кабинет. Дыни он велел вынести на помойку.

— Культуры целы. — Веденский даже покраснел. — Сухие, в пробирках. Я унес их домой. Держу в кладовой, там холодно и сухо. С ними все хорошо.

— Спасибо, Борис Михайлович.

— Не за что.

— А лечите теперь чем?

— Как все, — сказал Лебедев. — Карболкой, йодоформом, сулемой. Разрезы, дренажи, горячие ванны. Как лечили до вас. Как сейчас лечат на Фонтанке и на Выборгской. Позавчера я отнял ногу ломовому извозчику. Флегмона голени, пришел на четвертый день, гной уже шел под фасцией к колену. В мае я бы ее, может, и сохранил.

Он помолчал.

— В рапортичке я так и написал: поступил в тяжелом состоянии, произведена ампутация, исход благоприятный. Громов остался доволен. Жив, и ладно. Исход благоприятный.

Веденский смотрел в стол.

Лебедев снова взялся за рюмку, но не выпил.

— Есть еще одно, — сказал он. — Я никому не говорил.

Веденский поднял голову.

— Почему мне не сказали?

— Не успел. Позавчера вечером я задержался. Привезли мальчишку с переломом голени, пока вправляли, пока гипс, засиделся до девятого часа. Гипса в перевязочной оставалось на одну повязку, а Сутугин в шесть ушел, как всегда. Без подписи Зайцев утром не выдаст ни щепотки. Я пошел наверх, думал, может, Громов еще здесь. Звягина уже не было. В приемной темно, а дверь в кабинет приоткрыта, и там свет. Громов сидел не один, с Шершневым.

— О чем говорили?

— Начала я не слышал. Говорил больше Громов, Шершнев поддакивал. Что на днях начинают. Что первая партия придет на этой неделе, а дальше будут присылать, сколько понадобится. Что через пару месяцев у них будет отчет на сотню случаев, и отчет этот пойдет в журналы, потом в земства, в Красный Крест, в армию. И что через год средство будет в каждой аптеке от Варшавы до Владивостока. Прям так они не говорили, но понять было легко.

— Какое средство?

— Вот этого я и не понял. Громов назвал его один раз, быстро, какое-то иностранное слово. В остальное время они говорили просто «препарат». Новейший. И помогает он, похоже, чуть ли не от всего. От малокровия, от нервного истощения, от чахотки в начальных стадиях, от гнойных процессов, от мигрени и от полового бессилия. Шучу, но не слишком. Громов так и сказал: «универсальное действие». Я, грешным делом, подумал, что ослышался.

Веденский смотрел на него, приоткрыв рот.

— Николай Сергеевич. Почему же вы молчали?

— Повторяю, не успел рассказать. Думаю, все сделано специально, для этого препарата. Смотрите сами. Беликова срочно в Москву. Следом у нас появляется Громов, и все говорят, что у Громова кто-то есть, и не в управе, а выше. Потом вас, пока вы на острове, тихо выводят из штата, а на вашем месте сидит Шершнев, который оперировать не любит и не умеет. Потом запрещают пенициллин и зеленку как непроверенные средства. А теперь в той же лечебнице собираются пробовать препарат, о котором заранее известно, что он лечит все. Совпадения бывают, Вадим Александрович. Но не столько подряд.

— Думаете, из-за этого все и началось?

— Думаю, Громов тут приказчик, а не хозяин. А у хозяев денег и связей столько, что хватает и на управу, и на тех, кто может отправить старшего врача из Петербурга в Москву. Им нужно продавать свое средство по всей России. Аптеки, земства, армия, сотни тысяч склянок. А для этого нужна лечебница, которая скажет: проверено у нас, помогает. Чтобы средство узаконить и преподнести публике. А будет ли оно на деле лечить — уже не так важно.

* * *

Для тех, кто играл в Героев меча и магии)))