Глава 10

Веденский покачал головой.

— Боюсь, вы мало что сможете сделать.

— Посмотрим.

— С Барановым воевать было можно. Баранов пишет доносы. А этот пишет приказы, и управа их утверждает.

— Вот и глянем, что именно она утверждает.

Он собрался возразить, но зевнул и прикрыл рот ладонью. Ночь у него, видимо, выдалась тяжелая. На манжете засохла кровь, и он этого не замечал.

Я подозвал официанта и расплатился. Веденский попытался заплатить за себя, но я ему не позволил.

На улице он перехватил саквояж в левую руку, а правую подал мне.

— Только не горячитесь там. Возможно, он этого и ждет. Думаю, он понимает, что вы будете недовольны своим увольнением.

— Значит, не дождется.

— Я серьезно, Вадим Александрович.

— А вы куда теперь?

— Домой. — Он вздохнул. — Надо выспаться, хотя ненавижу днем спать.

Он, сутулясь, пошел к Литейному, а я вернулся на Тверскую.

У ворот лечебницы на табурете сидел Прохор. На коленях у него лежала толстая конторская книга, а карандаш он держал в кулаке, как ложку. Увидев меня, Прохор вскочил, книга поехала с колен, и он поймал ее у самой земли.

— Вадим Александрович! Вернулись!

— Вернулся. Здравствуй, Прохор.

— А мы уж тут… — Он не договорил и посмотрел на книгу. — Мне вас записать надо.

— Это еще зачем?

— Велено. Кто пришел, к кому, во сколько. Господин Сутугин вечером проверяет.

Он раскрыл книгу на колене. Страница была исписана крупными печатными буквами, по одной фамилии в строке, и против каждой стоял час. Прохор, судя по всему, писал редко и без всякого удовольствия.

— А вас как писать-то? Служащим или к кому?

Хороший вопрос. Я и сам хотел бы знать ответ.

— Пиши: Дмитриев. Остальное потом.

Рыжик выбрался из-за дровяного сарая, гавкнул для порядка, разобрался, кто пришел, и пошел ко мне боком, мотая хвостом так, что его заносило. Я присел. Он ткнулся носом мне в ладонь, потом в колено, потом опять в ладонь. Обрывок веревки с биркой болтался у него на шее. Хоть что-то здесь осталось на месте.

У сарая курил Николай. Потом бросил папиросу, растер ее сапогом и неторопливо, как на плацу подходят к начальству, двинулся через двор. В двух шагах от меня он остановился.

— С возвращением, ваше высокоблагородие.

Лицо у него при этом было совершенно серьезное. Смеялись только глаза.

— Шутить изволите, — в тон ему ответил я.

Он взял мою руку, тряхнул один раз, крепко, отпустил и оглядел меня от фуражки до сапог.

— Похудел. И черный какой-то.

— Солнце. Тайга. Кормили неважно.

— А каторжные что? Проблемы с ними были?

Перед моим отъездом он мне это и предсказывал, стоя в дверях ординаторской.

— Многие воевали за нас. Кое-кто получше иного солдата.

— Да ну.

— Честное слово.

Николай подумал и посмотрел в сторону.

— О как!

Он закашлялся, отвернулся и долго откашливался, держась рукой за грудь.

— Ну а у вас что? — спросил я, когда он отдышался. — С бумагами, с хозяйством?

— С бумагами. — Он усмехнулся. — Бумаги теперь больше, чем больных. Я раньше одну книгу вел, по белью. Теперь их три: белье, посуда, инвентарь. Каждую субботу сдаю Сутугину, он сверяет и расписывается. Санитар разбил кружку — рапорт. Сиделка опоздала на минуту — объяснение. Или окно не открыла. Громов велел проветривать палаты по часам. Как в Берлине.

— А если у больного жар и его знобит?

— Тогда пишут объяснение, почему не открыли.

Он достал портсигар, посмотрел на него и сунул обратно в карман.

— Доктора злятся. Громов любит, чтобы все было по форме, и что ни неделя, то новое распоряжение. Хуже всего с перевязкой. Марлю и вату теперь выдают только по требованию, а требование подписывает Сутугин. Сутугин в шесть часов уходит домой. Ночью привезут кого-нибудь с распоротым боком, фельдшер берет то, что осталось в шкафу, а утром пишет, сколько взял, зачем и кто разрешил. Григорий Иванович за месяц написал пять объяснений. Он за всю жизнь столько не писал.

— Значит, все это дурь?

— Не все. — Он нахмурился. — Врать не стану. Белье я и без них считал. Опись инструмента нужна была давно. Просто чересчур.

Рыжик подошел и улегся у его сапога.

— Порядок, он и в полку порядок. Только в полку его заводят, чтобы солдат был сыт и обут. А здесь, чтобы бумага сошлась. Больной при этом может и подождать. И людей Громов своих привел. Сутугина, Шершнева, еще кое-кого по мелочи.

— Знаю. Веденского встретил у ворот. Он мне рассказал.

— Тогда главное ты знаешь. А про Николая Васильевича слышал?

— Про письмоводителя?

— Про него. Ушел.

— Сам?

— Сам. Подал прошение и ушел. — Николай Степанович помолчал. — С новым начальством не сработался.

— А вместо него кто?

— Звягин. Только он теперь не письмоводитель, а секретарь. Громов так велел называть.

— Увидишь, — добавил Николай.

— Пойду я к Громову, узнаю, что да как. Интересно, что он мне скажет.

— Иди. — Он оглянулся на окна корпуса и добавил тише: — Я где-нибудь тут буду.

В вестибюле на стене появилось новое: лист под стеклом, в рамке. «Правила внутреннего распорядка Городской лечебницы на Тверской улице». Пунктов я насчитал двадцать три. Внизу подпись: исполняющий обязанности старшего врача доктор медицины Громов. В четырнадцатом пункте говорилось, что перевязочный материал отпускается из аптеки по письменному требованию, скрепленному подписью помощника старшего врача.

Сверху по лестнице спускался Кулагин с пачкой листков. Увидел меня, остановился, а потом сбежал вниз через ступеньку и чуть не растерял их.

— Вадим Александрович!

Он тряс мне руку, краснел и говорил все сразу. Что они все лето ждали хоть каких-то вестей, что что он рад, очень рад моему возвращению. Спрашивал про Анну Николаеву.

— Анна Николаевна, слава богу, жива и здорова, — сказал я. — Вы, я смотрю, тоже. Только бледный.

— Это от бумаг. — Он показал пачку. — Рапортички. К десяти надо было сдать, а у меня ночью двое поступили.

Кулагин огляделся. В вестибюле никого не было, но он все равно отвел меня к окну.

— Вы уже знаете?

— Кое-что. Веденского встретил. Но буду рад, если еще вы мне расскажете, что тут происходит.

— Тогда коротко. — Кулагин перевел дух. — Громов считает каждую копейку. По понедельникам до обеда сидит с Барановым над ведомостями. Дрова, марля, йодоформ, кетгут, на все теперь требования. Вчера я полдня писал требование на кетгут. Сутугин вернул, потому что я написал «кетгут», а надо было «кетгут стерилизованный, в мотках, по числу назначенных операций».

— А Сутугин при новом начальнике вроде фельдфебеля.

— Сутугин при нем все. Громов распоряжается, а Сутугин смотрит, чтобы исполнялось. Ходит и записывает. — Кулагин помялся. — У нас теперь как будто две лечебницы. Мы и они. Когда Сутугин в ординаторской, все молчат. Выйдет, тогда говорим.

— Шершнев такой же?

Кулагин махнул рукой.

— Два сапога — пара.

Он вздохнул.

— Ваше место отдали Шершневу. Сверхштатным ординатором.

— Знаю. Веденский рассказал. Только со службы я не уходил, Петр Андреевич. Меня призвали по предписанию военного ведомства. Прошения я не подавал. А Беликов при вас сказал, что место остается за мной.

— Я помню. Мы все помним. — Кулагин покраснел до ушей, как будто это он отдал мое место. — Только Шершнева провели через управу, все бумаги в порядке. Он теперь у нас служит.

— А меня, выходит, уволили? Интересно, на каком основании?

— Не знаю. — Кулагин пожал плечами, и листки опять поехали. — Честное слово, не знаю. Какие там бумаги писались в управу, сказать не могу.

— Что посоветуете?

— Идите прямо к Громову. От Сутугина вы ничего не узнаете. От Шершнева тем более.

Он посмотрел наверх.

— Шершнев сейчас в ординаторской.

Посмотреть на человека, который сидит на моем месте, мне хотелось раньше, чем на Громова. Я поднялся и открыл дверь ординаторской.

Самовар стоял на подносе и был холодный. Телефон висел на стене. Шкафы никуда не делись. За столом, в том конце, где весной я раскладывал скорбные листы для статьи о зеленке, сидел незнакомый человек и писал.

Лет тридцати пяти, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой. Волосы гладко зачесаны назад. Халат на нем был свежий, без единого пятна. В хирургической лечебнице к полудню такого халата обычно не бывает.

Он поднял голову.

— Вы кого-то ищете?

— Уже нашел. Я Дмитриев, Вадим Александрович.

Фамилию он узнал. Вздрогнул, отложил перо и встал.

— Шершнев. Аркадий Петрович.

Руку он подал через стол, не обходя его. Ладонь у него была мягкая и сухая.

— Слышал о вас, разумеется. Здесь о вас много говорят.

— Надеюсь, хорошо.

— Разумеется. — Он слегка улыбнулся. — Я теперь служу здесь сверхштатным ординатором. Думаю, вы уже все знаете.

Фраза прозвучала без паузы, словно он приготовил ее заранее.

— Давно?

— Не очень. Но приказ подписан, и управа его утвердила. Все надлежащим порядком.

— А кто вас представил?

— Александр Николаевич. С утверждением в городской управе. Поймите меня правильно, коллега. Лично против вас я ничего не имею. Но лечебница не могла несколько месяцев держать место пустым. Больные ведь не ждут.

— Эти месяцы я провел не на водах, коллега. Меня призвали на военную службу.

— Я знаю. И очень уважаю. Но это вопрос административный, и решать его надо с Александром Николаевичем, а не со мной. Я действующий ординатор лечебницы, и только.

Он сел, давая понять, что разговор окончен, и снова взял перо. Потом подумал и прибавил:

— Хотите чаю? Самовар, правда, остыл.

— Благодарю, не нужно.

Разговаривать с ним было бесполезно.

В коридоре мне навстречу шел высокий сутулый человек с длинным бледным лицом. В руке он нес книжку в черном коленкоре, и к ней на шнурке был привязан карандаш. Он остановился, посмотрел на меня.

— Доктор Дмитриев? Сутугин, помощник старшего врача. Мне сообщили, что вы пришли. Вы в самом деле вернулись с Дальнего Востока?

— Как видите.

— И намерены, как я понимаю, вновь служить в лечебнице?

— Намерен. Я хотел бы поговорить с доктором Громовым.

— Александр Николаевич занят. Посетителей он принимает через секретаря.

— Где кабинет, я знаю.

Сутугин молча кивнул.

В приемной за столом сидел человек лет сорока пяти, невысокий, причесанный на пробор посередине, в черных нарукавниках. Это и был, очевидно, Звягин. Бумаги лежали у него стопками, и на каждой стопке стояло свое пресс-папье.

Он поднял на меня глаза и опустил их обратно в бумагу.

— По какому делу?

— К доктору Громову.

— Фамилия?

— Дмитриев.

Он записал не торопясь, с нажимом, и только тогда снова посмотрел на меня. Так смотрят на просителя, у которого заранее что-то не в порядке.

— Александр Николаевич занят. Если у вас просьба, изложите ее письменно. Или приходите в приемные часы. Они вывешены внизу.

— Я вернулся с военной службы, куда был отправлен по предписанию, — сказал я. — Хочу поговорить с доктором Громовым о возвращении к работе.

— У нас, сударь, у всех дела неотложные. Но Александр Николаевич не может принимать всякого, кто является без предварительного доклада.

— Поэтому я и прошу обо мне доложить.

Звягин поморщился. С ним, похоже, так давно не разговаривали.

— Я служил здесь ординатором, если вы не знаете, — сказал я. — Отсюда меня призвали на действительную службу. На Сахалине я заведовал врачебно-санитарной помощью всего острова. Чин у меня коллежского асессора. Доложите, будьте добры.

Секунду он молчал. Потом встал.

— Подождите.

Тон был уже другой, но слова «пожалуйста» он так и не произнес.

В кабинет он постучал двумя пальцами и вошел боком.

Выходить он не торопился. Я успел сесть на стул у шкафа, встать, прочесть на корешках ведомостей годы, от девяносто первого до прошлого, и снова сесть. Только потом Звягин появился в дверях.

— Господин Громов вас примет.

Он посторонился и пропустил меня в кабинет.

При Беликове здесь было тесно. Скорбные листы, которые у него лежали везде, кроме пола, исчезли. На столе остались чернильный прибор, одна папка и пачка рапортичек. Правда, на столе лежала гора расчерченных таблиц.

Громов поднялся мне навстречу. Выше среднего роста, плотный, гладко выбритый, с темными подстриженными усами. Сюртук на нем был отличный. Улыбка, как и обещал Веденский, добрая.

— Доктор Дмитриев. — Руку он пожал коротко и сразу показал на стул. — Наслышан. С благополучным возвращением.

— Благодарю, Александр Николаевич.

Я сел. Он тоже.

— Я пришел сказать, что готов приступить к работе. Хоть с завтрашнего дня.

— Понимаю. — Громов сложил руки на папке. — С этим, к сожалению, возникли определенные затруднения.

Затруднения он излагал, как читают доклад, по пунктам и не повышая голоса. Доктор Дмитриев отсутствовал продолжительное время. Лечебнице требовался постоянный ординатор, а не место, которое числится за человеком на другом конце империи. Место было замещено. Доктор Шершнев принят в установленном порядке, по представлению старшего врача и с утверждением городской управы. Свободной должности сверхштатного ординатора в лечебнице сейчас нет.

— По сравнению с вашим сахалинским назначением, — прибавил он, — место ординатора, согласитесь, выглядит скромно. Признаться, я полагал, что вы там и останетесь.

— Назначение кончилось вместе с войной. А уехал я отсюда не по своей воле, Александр Николаевич. Меня призвали на действительную службу по предписанию Главного военно-медицинского управления. И это была не командировка. Мне поручили организовать медицинскую помощь на острове, где шли бои, и дали на это особые полномочия.

— Мне это известно.

— Тогда вам, наверное, известно и то, что Александр Павлович обещал сохранить за мной место. При всех, в ординаторской.

Громов кивнул, как будто я напомнил ему о чем-то давно учтенном.

— Александра Павловича я глубоко уважаю. Но его обещание, согласитесь, не может само по себе отменить решения городской управы. Я отвечаю за то, чтобы лечебница работала. Каждый день, без перерывов. Доктор Шершнев был приглашен по служебной необходимости. Иначе я поступить не мог.

Выяснять, мог он или не мог, смысла не было.

— Позвольте несколько вопросов, Александр Николаевич. Когда было решено, что мое место свободно?

— Доктор Шершнев утвержден управой. Числа я сейчас не вспомню.

— Я спрашиваю не о нем. Назначить человека на место можно только после того, как это место освободили. Кто решил его освободить?

— Это решали не здесь.

— Тогда каким распоряжением оформлено прекращение моей службы в лечебнице? Я хотел бы его видеть. И почему мне ничего не сообщили?

Громов слегка развел руками.

— Куда, Вадим Александрович? На Сахалин? Туда этим летом и почта ходила не всегда. Назначение доктора Шершнева прошло через соответствующие городские органы. Все бумаги там.

— При этом кто-нибудь учел, что прежний ординатор находится на действительной военной службе?

— Этот вопрос решается не в моем кабинете. Его решает управа.

Он отвечал вежливо и при этом не ответил ни на один вопрос. Это тоже надо уметь.

— Я не подавал прошения об увольнении, — сказал я. — Службу самовольно не оставлял. Меня призвало военное ведомство, и я исполнил государственное предписание. Поэтому я хотел бы увидеть документ, по которому лишился должности.

Громов продолжал улыбаться. Глаза стали внимательнее.

— Объяснять вам решения городской управы я не обязан, Вадим Александрович.

— Но новое руководство здесь представляете вы. И господин Шершнев назначен, насколько я понимаю, по вашему представлению.

— Доктор Шершнев назначен надлежащим порядком.

— Не сомневаюсь. Тогда я поеду в управу. Выясню, как все это было сделано, и попрошу официального решения.

— Это ваше право.

Возражать он не стал. Похоже, был уверен, что в управе мне скажут то же самое, только длиннее.

— И еще одно, Александр Николаевич. Я слышал, что перевязочный материал урезали на треть.

— Я привожу хозяйство лечебницы в порядок. До меня расход материалов толком не проверяли. Марлю списывали аршинами, и куда она уходит, не знал никто.

— Экономия хороша, пока за нее не платят больные. Здесь половина хирургических коек гнойные.

— Вадим Александрович. — Голос у него не изменился. — Вы здесь с сегодняшнего утра. Ведомостей вы не видели, расходов не знаете, с положением дел не знакомы. В советах человека, который здесь не работает, я, простите, не нуждаюсь.

Я промолчал. Мне было просто интересно, что он мне скажет.

— Я обращусь в управу и получу все необходимые бумаги, — сказал я и встал.

Громов тоже встал и подал руку, так же коротко, как в начале.

— Ну что ж, Вадим Александрович. Получите.

На прощание он улыбнулся все так же добро.

Звягин поднял голову от бумаг. Во взгляде — любопытство. Я прошел мимо.

Кулагина я снова встретил на лестнице. Листков у него в руках, правда, уже не было.

— Ну что? Договорились?

— Пока нет. Придется ехать в управу.

Кулагин оглянулся на дверь приемной.

— Вадим Александрович, у Громова в управе все свои. Его там очень ценят. Вас выслушают и отправят обратно к нему.

— Пусть. По крайней мере узнаю, как меня уволили с должности, с которой я не увольнялся.

Сказать он больше ничего не успел: снизу его позвали к поступившему, и он побежал по лестнице.

В управу я поехал не сразу. Сначала надо было явиться в собственное управление, военное. По бумагам я как бы все еще состоял на действительной службе, и это было единственное место в городе, где меня, похоже, ждали.

Коридор в управлении был такой же длинный, и по нему так же ходили люди в вицмундирах с папками. В приемной начальника за столом у окна сидел столоначальник, немолодой, в очках, с лицом, на котором ничего не было написано. Меня он узнал. Точнее, узнал по папке: вынул ее из ящика раньше, чем я назвался.

— Дмитриев Вадим Александрович, — сказал он папке. — Так.

Телеграмма с острова уже лежала в папке, подшитая. Из штаба военного губернатора сообщали, что коллежский асессор Дмитриев от обязанностей заведующего врачебно-санитарной помощью освобожден, дела сдал доктору Корнилову и отбыл в Санкт-Петербург. Столоначальник сверил ее с моей копией распоряжения и с предписанием. Он водил пальцем по строчкам, и губы у него, как и тогда, шевелились.

Потом он раскрыл толстую книгу и записал мое прибытие. Спросил, что я получал на острове в счет содержания и от кого. Я ответил. Он записал и это.

— Содержание по должности вам начислят по день освобождения. Дорожные по день прибытия. Расчет пришлют. Об увольнении вас с действительной службы будет испрошен приказ. До приказа вы состоите в распоряжении управления.

— Значит, форму пока не снимать.

— До приказа нет. — Он придвинул ко мне чистый лист. — И рапорт о выполнении поручения. Коротко. Отчеты, как я понимаю, остались у генерала Ляпунова?

— Да.

— Тогда хватит одного листа. Документы будут подготовлены.

Он обмакнул перо, чтобы заполнить какую-то графу, и остановился.

— Место службы по гражданскому ведомству? Для приказа нужно. Вы возвращаетесь к прежней практике?

— Собирался. Но вышло препятствие.

— Какое?

Я объяснил. До призыва служил сверхштатным ординатором в городской лечебнице на Тверской. Призван по предписанию управления, отсюда, из соседнего кабинета. Старший врач обещал сохранить за мной место. Теперь старший врач в Москве, на моем месте другой человек, а новый руководитель возвращать меня не собирается.

Столоначальник положил перо.

— Позвольте. Так вы сами уволились?

— Нет.

— Прошение подавали?

— Не подавал.

— Тогда каким же образом вас лишили места?

— Вот это я и хочу выяснить.

Столоначальник снял очки. Глаза у него стали изумленные.

— Да они там, в управе, в своем уме? — сказал он. — Мы человека по государственному предписанию на войну отправили, а его за это места лишили?

Он надел очки, встал и одернул мундир.

— Подождите минуту, господин коллежский асессор.

И ушел. Жаловаться я пока никому не собирался. Столоначальник решил за меня.

Он вернулся через пару минут.

— Его превосходительство просит.

…В этот раз Сперанский встал. Вышел из-за стола и подал руку. Он был такой же седой и такой же усталый, и на столе у него точно так же лежали стопки папок с закладками. Столоначальник не вышел, остался стоять у дверей.

— Садитесь, Дмитриев. Как служба?

— Тяжело, ваше превосходительство. Но могло быть хуже.

— Насколько тяжело?

Я коротко рассказал, хотя, наверное, все это было ему известно. Японцы высадились сначала на юге, потом у Александровска. Пост пришлось оставить, отряды ушли в тайгу и держались там до мира. При ротах были санитары и носильщики, в глубине острова заранее заложили склады перевязки и медикаментов. Раненых выносили на перевязочные пункты, оттуда подводами везли к проливу, через пролив на материк и дальше в Николаевск. Корсаковский лазарет сгорел. Александровский был у японцев, и в каком виде они его оставят, пока неизвестно.

— Переправа у Погиби, — сказал Сперанский. — Знаю. Ляпунов писал, и николаевский госпиталь доносил.

Он помолчал.

— Хорошо. А теперь что у вас за неприятность? Столоначальник рассказал мне что-то совсем странное.

Пришлось рассказать еще раз. Сперанский слушал не перебивая и смотрел не на меня, а на чернильницу.

— Погодите, — сказал он, когда я закончил. — Я повторю, чтобы не ошибиться. Человека призывают на действительную службу. Отправляют на Дальний Восток, на остров, где идут бои, и поручают ему всю медицинскую помощь. Он ее устраивает. Возвращается. А в городской лечебнице ему объясняют, что он там больше не нужен, его место занято.

— Примерно так, ваше превосходительство.

— Однако.

Голос у него не менялся.

— Странный способ обращаться с людьми, которые исполняют государственную службу, — произнес Сперанский. — Если господа в городском управлении считают, что так можно поступать с врачами, которых мы призвали, им следует объяснить, что они очень заблуждаются.

Он повернулся к приведшему меня чиновнику.

— Соедините меня с городской управой. С тем, кто ведает там больничными делами. И не ниже члена управы.

Аппарат висел на стене между окнами. Столоначальник покрутил ручку, снял трубку и назвал барышне номер, не заглядывая в книжку. Потом ждал, объяснял кому-то, откуда звонят и кого просят, и снова ждал. Сперанский тем временем подписывал бумаги из верхней папки.

— Член управы Мерцалов у аппарата, ваше превосходительство.

Сперанский встал, взял трубку и повернулся к окну. Свободную руку он заложил за спину.

— Сперанский, Главное военно-медицинское управление. Здравствуйте… Благодарю.

— У меня сидит коллежский асессор Дмитриев, — продолжил он. — Мы призвали его на действительную службу и направили на Сахалин заведовать врачебно-санитарной помощью острова. Поручение он исполнил. Вернулся в Петербург и обнаружил, что его место в городской лечебнице на Тверской занято другим.

На том конце что-то переспросили.

— Да, на Тверской. Я хотел бы знать, чем вызвано такое решение.

Отвечали ему долго.

— Понимаю. Подробностей вы знать не обязаны. Но я хотел бы их получить… Разберетесь. Хорошо. Видите ли, я не считаю допустимым, чтобы человек, исполнивший военную обязанность, лишался за это гражданской должности. Нет, я не преувеличиваю.

Он переложил трубку в другую руку.

— Если понадобится, управление направит официальное представление. И касаться оно будет не одного Дмитриева. Врачей во время войны мы призывали сотнями. Мне было бы любопытно узнать, сколько из них, вернувшись, найдут свои места занятыми. Вопрос, по-моему, принципиальный.

На том конце сначала замолчали. Потом заговорили, и на этот раз дольше всего. Сперанский слушал и смотрел в окно.

— Недоразумение. Охотно допускаю… Без переписки, если получится. Мне переписка тоже ни к чему… Да, он может быть у вас сегодня. В котором часу? Хорошо. Я рассчитываю, что это не затянется. Всего доброго.

Он повесил трубку и вернулся за стол.

— Вас ждут в управе. Сегодня, в любое время. Член управы Мерцалов, Илья Ипполитович. Назовете швейцару фамилию, вас проводят. Надеюсь, теперь эти господа разберутся сами, без военного ведомства.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Не за что. Если там опять что-нибудь застрянет, дайте знать. — Он придвинул к себе папку. — Ступайте.

Рапорт я написал в приемной, на краю стола у столоначальника. Вышло полстраницы. Прибыл. Поручение исполнено. Дела сдал доктору Корнилову. Отчет по югу оставлен у военного губернатора. Больше в нем ничего не было, да больше никому и не требовалось. Столоначальник прочел, подшил и сказал, что бумаги будут готовы через день.

Городская управа помещалась в здании Думы на Невском, под каланчой. Швейцар выслушал фамилию Мерцалова, и через минуту рядом со мной уже стоял служитель. Наверх он повел меня сам, ни о чем не спрашивая.

Мерцалов вышел из-за стола мне навстречу. Лет пятидесяти пяти, полный, седоватый, с подстриженной бородой и золотой цепочкой поперек жилета. Руку он пожал крепко и долго.

— Вадим Александрович, прошу. Садитесь, пожалуйста. Может быть, чаю?

— Благодарю, не нужно.

— Его превосходительство господин Сперанский… — Мерцалов сел, но не за стол, а в кресло напротив меня. — Я, поверьте, очень огорчен. Очень. Расскажите, пожалуйста, как все было. С самого начала.

На столе у него уже лежала тонкая папка. После звонка он, видимо, времени даром не терял, изучал ситуацию.

Я рассказал с самого начала, раз уж он просил. Положил перед ним предписание и копию телеграммы. Он прочел и то, и другое, внимательно, и вернул.

— Да, — сказал он. — Да, понимаю.

Он взял со стола свою папку, полистал и закрыл.

— Скажите, Вадим Александрович, вы настаиваете на том, чтобы прежняя должность была освобождена?

Вот тут надо было подумать.

Требовать я мог. После звонка из военного ведомства управа, может быть, и уступила бы. Шершнева убрали бы, а Громов получил бы прекрасную историю о том, как из-за Дмитриева выгнали ни в чем не повинного врача. Мне это было ни к чему. Мне нужно было оказаться внутри лечебницы, а не воевать за нее из коридоров управы.

— Мне совершенно незачем добиваться увольнения господина Шершнева, — сказал я. — Насколько я понимаю, его приняли на службу законным образом. Я хочу только вернуться к врачебной работе в лечебнице, откуда меня призвали на войну.

Мерцалов заметно оживился и даже подался вперед.

— То есть удаления доктора Шершнева вы не требуете?

— Разумеется, нет.

— Тогда, полагаю, выход мы найдем быстро.

— Какой?

— Рассмотрим возможность определить вас в лечебницу дополнительным сверхштатным ординатором.

— Меня это устраивает.

Мерцалов замялся.

— Дополнительный врач, сами понимаете, это и дополнительное содержание. Вопрос о нем придется решать особо, через смету. Но препятствий принципиального характера я не вижу. Никаких.

— Содержание меня сейчас занимает меньше всего.

— Тем лучше. Тем лучше. — Он встал. — Я сегодня же переговорю со всеми, от кого это зависит. Скоро бумаги будут у доктора Громова. Загляните к нему завтра.

Как меня уволили, он так и не сказал. Я, впрочем, больше и не спрашивал.