Глава 2

…Я открыл дверь рывком, пожалев, что в руке нет чего-нибудь увесистого в качестве оружия.

На пороге стоял незнакомый человек лет пятидесяти, в темном сюртуке. Лицо продолговатое, выбритое до синевы, с тяжёлыми мешками под глазами. Он держал шапку в руках.

— Вадим Александрович Дмитриев? — спросил он негромко.

— Допустим.

— Меня зовут Михаил. Я камердинер Аркадия Львовича Чарского. Артиста Императорских театров, — добавил он, заметив, что имя не произвело на меня никакого впечатления.

Да, не произвело. Я понятия не имел, кто такой Аркадий Львович Чарский. А Императорские театры, это Мариинский, Александринка, Михайловский. Ну молодец Аркадий Львович, высоко пролез.

— Чем обязан? — спросил я.

Михаил чуть наклонил голову.

— Аркадий Львович третий день не встаёт. Спина. Доктора были — не помогли. Ему порекомендовали вас, сказали, что вы… умеете. Аркадий Львович просит приехать.

— Кто порекомендовал?

— Этого не знаю. Аркадий Львович сказал: «Найди Дмитриева на Суворовском, восемнадцать». Извозчик ждёт внизу.

Я усмехнулся про себя. Артист. Спина. Порекомендовали. Ну, если артист, то я даже знаю, кто порекомендовал. Настя. Больше некому.

— Подождите минуту.

Я закрыл дверь, причесался. Посмотрел на себя в зеркало. Синяк потихоньку нарисовывается. Ну и пусть. Я не на приём к великому князю собираюсь.

Мы спустились. У ворот действительно ждал извозчик — небедная пролётка с откидным верхом. Михаил молча открыл мне дверцу, сам сел рядом с возницей.

Ехали недолго. Извозчик свернул с Литейного на Фурштатскую и остановился у четырёхэтажного дома с лепниной на фасаде и чугунным козырьком над парадной. Дом был не аристократический, но богатый — из тех, где живут преуспевающие адвокаты, модные доктора и артисты первого ряда.

Михаил провёл меня через парадную лестницу — ну очень чистую, с ковровой дорожкой, бронзовыми прутьями, на второй этаж. Квартира оказалась просторной, с высокими потолками. В прихожей пахло духами и табачным дымом, на стене висело несколько афиш в рамках — я разглядел фамилию «Чарский» крупным шрифтом.

Михаил открыл дверь в гостиную.

На широком диване с бархатной обивкой, среди вороха подушек и смятых пледов, лежал мужчина лет тридцати пяти. Лицо у него было выразительное, ничего не скажешь. Для сцены самое то что нужно. Высокий лоб, чёрные вьющиеся волосы с проседью на висках, тонкий нос с горбинкой, тёмные глаза с влажным блеском.

Рядом стояла молодая женщина — видимо, жена — миловидная блондинка с испуганными голубыми глазами. Она прижимала к груди кружевной платок так, будто муж умирал от чахотки, а не валялся с болью в спине.

— Вот он! — воскликнул Чарский, увидев меня, и попытался приподняться, но тут же скривился и рухнул обратно. — Ради бога, спасите меня! Мне сказали, вы умеете это делать. Я знаю, я чувствую — вы сумеете! Третий день лежу как бревно… Нет, хуже бревна! Бревна не испытывают такую боль!

Даже голос звучал, как на сцене. Мелодраматично, с пафосом. Раненый на дуэли герой. Погибаю, но не сдаюсь. Хотя нет, похоже, что уже сдается.

— Аркадий, не кричи, — громко прошептала жена. — Тебе сейчас вредно!

— Я не кричу, Лидочка, я страдаю! Это разные вещи!

Я подошёл ближе.

— Аркадий Львович, расскажите, когда началось.

— Три дня назад. Репетировали «Гамлета». Сцену с могильщиками. Я наклонился поднять череп — и вот. Как будто кто-то всадил нож между лопаток. С тех пор не могу разогнуться. Ни стоять, ни сидеть. Только лежать. И то не на всяком боку.

— Доктора что говорили?

Чарский махнул рукой с таким трагизмом, словно безуспешно отмахивался от судьбы.

— Первый сказал — невралгия. Велел мазать ментоловой мазью и класть горчичники. Второй сказал — воспаление мышц, прописал салицилат натрия и полный покой. Третьего я уже не стал звать. Хотя советовали, говорили, он какой-то эликсир собственного изобретения продает. Толстый такой доктор, огромный. Забыл фамилию.

— Извеков, — усмехнулся я. — Нет, от его эликсира облегчение будет только кошельку, а не организму.

— Верю! — сказал Аркадий. — Ничего мне не помогло! Салицилат — как вода, хотя и противная. Горчичники жгут, а толку — ноль. Мазь только зря пахнет аптекой! А у меня через неделю премьера! Караул!

— Покажите, где именно болит.

Он с видимым усилием приспустил халат с правого плеча. Я осторожно ощупал трапециевидную мышцу, ромбовидные, длиннейшую мышцу спины. Чарский при этом стонал и вздрагивал.

Вот она.

Справа, между лопаткой и позвоночником, примерно на уровне шестого-седьмого грудного позвонка, пальцы нащупали то, что я ожидал: плотный, каменный узел размером с фасолину. При надавливании Чарский вскрикнул и дёрнулся.

— Тут?

— Да! Вот тут! Именно тут! Это оно!

Я надавил чуть сильнее и провёл пальцем вдоль мышечного волокна. Вся правая паравертебральная мускулатура была напряжена как доска. Классическая картина. Миофасциальный синдром — мышца вошла в спазм, стянулась, образовала триггерную точку, и теперь этот узел, как заклинившая шестерёнка, держал всю спину в тисках. Фасция (соединительнотканная оболочка) слиплась с мышечным брюшком, пережала сосуды, отёк нарастал, замыкая порочный круг: спазм — боль — ещё больший спазм.

Ни салицилат, ни мазь, ни горчичники тут не помогут. Нужно механически разрушить узел. Раздавить триггерную точку, отодрать фасцию от мышцы, восстановить кровоток. И для этого мне нужен был один простой предмет.

Ой, как сейчас все удивятся.

— У вас в доме есть скалка?

Повисла тишина.

Чарский уставился на меня. Лидочка — тоже. Михаил, стоявший у двери, вытаращил округлившиеся глаза. Чем-то это напомнило финальную сцену гоголевского «Ревизора», когда все актеры от неожиданности замирают на сцене.

— Скалка? — переспросил Чарский изменившимся голосом. — Которой кухарка тесто раскатывает?

— Именно. Деревянная, гладкая, без трещин.

— Не меня ли вы, я извиняюсь, раскатать решили⁈

— Вы удивительно догадливы. Именно вас. Поверьте, так надо.

Чарский двумя руками схватился за сердце, но ничего больше не сказал. Жена с опаской повернулась к Михаилу. Тот, надо отдать ему должное, сохранив непроницаемый вид, быстро исчез и через несколько минут вернулся со скалкой — добротной, берёзовой, с потемневшими ручками.

— Превосходно, — я взял её, повертел в руках. — Аркадий Львович, вам надо будет лечь на живот.

— На живот?

— На живот. И на что-нибудь твёрдое. Диван не годится — слишком мягкий. Есть у вас стол?

— В столовой, — пролепетала Лидочка.

— Постелите на стол одеяло в два слоя.

Она выбежала из комнаты. Михаил помог Чарскому подняться — тот охал, стонал и хватался по очереди то за спину, то за сердце, и мы перешли в столовую. На длинный дубовый стол легло сложенное одеяло. Чарский забрался на стол с помощью Михаила и лёг лицом.

На лице было написано что-то вроде «моя душа предчувствия полна».

Что ж, предчувствия его не обманули.

— Должен вас предупредить, — сказал я, закатывая рукава. — Будет очень больно. Будете страдать, как шекспировские персонажи. А то и сильнее.

Чарский повернул голову. На лице — гримаса ужаса.

— Насколько сильнее⁈

— Настолько, что будете просить меня прекратить. Не слушайте себя. Терпите. Это продлится минут пять, не больше.

— Боже мой, — прошептала Лидочка. — Пять минут — это целая вечность!

— Может быть, вам лучше выйти, — мягко сказал я ей.

Но она не вышла. Села на стул в углу и сцепила пальцы.

Наверное, она тоже из театральной среды.

Я положил скалку поперёк спины Чарского, чуть выше обнаруженного узла, и медленно, с нарастающим давлением, покатил вниз.

Чарский взвыл и вцепился в края стола побелевшими костяшками пальцев. Лидочка охнула и прикрыла рот ладонью. Красивая она девушка, однако. Сильные эмоции ей очень идут.

Я продолжал. Скалка давила на каменную мышцу, миллиметр за миллиметром продавливая спазмированную ткань. Я чувствовал, как твердый узел под деревом. Фасция, слипшаяся с мышечным брюшком, не хотела отдавать своё. Я навалился сильнее, прокатывая скалку вдоль волокон, от позвоночника к лопатке.

— Прекратите! — хрипел Чарский. — Ради всего святого!

— Терпите. Половина осталась.

Лоб у него покрылся потом. Он стиснул зубы и замычал. Лидочка отвернулась к стене.

Я прошёлся по всей правой паравертебральной группе — от ромбовидных до нижнего края трапеции. Каждый проход скалки выжимал из пережатых тканей застоявшуюся кровь, ломал спайки между фасцией и мышцей, разминал зернистые уплотнения. Под моими руками каменная доска постепенно превращалась в живую мышцу — я ощущал, как волокна начинают поддаваться и дышать.

Когда я добрался до главного узла и с силой прокатил через него скалку, Чарский вскрикнул так, что Михаил шагнул вперёд, будто собираясь спасать пациента от злого доктора.

Ещё один проход. И ещё. Что-то будто щелкнуло под скалкой. Это был не костный хруст, а мягкий, вязкий, как будто лопнул тугой пузырь.

Я убрал скалку.

Чарский лежал, тяжело дыша. Секунд десять он не шевелился.

— Аркадий Львович, — сказал я, — попробуйте медленно сесть.

Он осторожно оперся на руки. Сел. На лице застыло странное выражение — смесь изумления и недоверия. Он медленно повёл правым плечом. Повёл левым. Осторожно повернул корпус вправо, потом влево.

— Подождите, — сказал он тихо. — Подождите…

Он слез со стола. Выпрямился в полный рост. Наклонился вперёд — медленно, пробуя, и замер в такой позиции.

— Не болит, — сказал он. Голос у него уже был другой — тихий, растерянный, без всякой театральности. — Лидочка, золотце, солнышко, любовь моя, у меня не болит. Совсем не болит. Вот тут, — он потрогал спину, — тёплая ломота, как после бани. А ножа нет. Три дня в меня злодейкой судьбой был воткнут нож, но теперь пропал.

Лидочка вскочила и всплеснула руками.

— Аркадий, любовь моя!

— Поверить невозможно, — он разогнулся и снова согнулся. Лицо его засияло, как полуденное солнце в Африке. — Это же чудо! Это настоящее чудо! Скалкой! Вы вылечили меня кухонной скалкой!

Он схватил мою руку обеими ладонями и стал трясти ее, как терьер пойманную крысу.

— Миша! — крикнул он. — Миша, ты видел? Скалкой! Фантастика!

Миша позволил себе сдержанную улыбку.

— Два-три дня не делайте резких движений, — сказал я, высвобождая руку. — Не поднимайте тяжёлого. Спите на жёстком. Если через неделю не вернётся — значит, прошло окончательно.

— Черепа больше поднимать не буду, — пообещал Чарский. — Пусть могильщик сам держит. Миша!

Михаил уже протягивал ему бумажник. Чарский раскрыл его и вытащил три красные десятирублёвые бумажки.

— Вот, возьмите. И не спорьте!

Тридцать рублей. Однако!

— Благодарю вас, Аркадий Львович.

— Нет, это я вас благодарю! А скалку эту, — он поднял берёзовый цилиндр со стола и покачал его в руке, — я теперь буду носить с собой. Как талисман. Нет — как реликвию! Я буду рассказывать всем: вот этой скалкой меня спас от смерти молодой доктор с Суворовского!

— Не от смерти, — скромно поправил я. — От спазма.

— От спазма, от смерти — какая разница! Три дня я был мертвец, а теперь — жив, хахаха!

Лидочка проводила меня до двери. В прихожей она тихо сказала:

— Спасибо вам. Он уже начал говорить, что карьера кончена и всё пропало. Я не знаю, что было дальше!

— Представляю, — сказал я. — Если боль вернётся — пришлите Михаила.

Мне предложили доехать назад на извозчике, но я отказался, опять захотел пройтись. Мысленно усмехнулся — только что решил, что нужно избегать темных ночных переулков, и опять за свое. Нехорошо, но ладно. Позволю себе неправильный поступок.

Тридцать рублей лежали во внутреннем кармане сюртука. На первое время хватит. Есть время подумать, поискать, осмотреться. Не придётся завтра же бежать наниматься в писари.

Настя. Конечно, это была Настя. Актёр, спина — кто ещё мог порекомендовать? Она видела, что я умею. На себе почувствовала и запомнила. И при случае сказала кому нужно. Спасибо тебе, подумал я. Где бы ты сейчас ни была.

Я свернул в арку своего двора, поднялся к себе и запер дверь.

…Я проснулся от того, что в окно ударил порыв ветра — стекло задребезжало в рассохшей раме, и по комнате потянуло сыростью.

Я сел на кровати и потер лицо ладонями. Вчерашний визит к Чарскому — это удача, случайность, подарок судьбы и Насти. Но строить жизнь на случайностях нельзя. Нужна система, нужен план.

Он у меня появился. Точнее, не план, а авантюра. Но я попробую.

Самостоятельно заявиться в Военно-медицинскую академию и поговорить об экстернате.

В принципе, я ничего не теряю. Поступить на общих основаниях я в этом году не смогу — экзамены проходят летом.

Я встал, подошел к умывальнику. Университетский устав тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года формально допускал испытание на звание лекаря для лиц, подготовившихся самостоятельно. Военно-медицинская академия — учреждение военного ведомства, но принимала и вольнослушателей, и гражданских студентов. Конференция академии — ее ученый совет — имела право допускать к испытаниям. Имела право… Формально.

Я умылся, вытерся жестким полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Двадцатипятилетний мещанин. Ни протекции, ни связей, ни денег. Диплом гимназии — и всё. Зато в голове — пятьдесят с лишним лет хирургической практики, знание микробиологии, фармакологии, патофизиологии и еще двух десятков дисциплин, о которых здесь имеют понятие весьма отдаленное.

Только об этом никто не знает. И никому нет до этого дела.

Я открыл шкаф. Выбор одежды был, мягко говоря, небогатый: два сюртука — один совсем потертый, рабочий, второй чуть поприличнее. Сорочки — три штуки, из которых одна была чистой и свежей, отданной на прошлой неделе прачке. Я достал ее, придирчиво осмотрел. Воротничок слегка обтрепался, но ткань белая, крахмал держится. Сойдет. Надел лучший сюртук, почистил щеткой, застегнул все пуговицы. Брюки отгладил накануне, положив под матрас — старый армейский способ. Ботинки начистил ваксой до тусклого блеска. Галстук повязал аккуратным узлом.

Снова посмотрел в зеркало. Бедновато, но чисто. Не оборванец, не пьяница — молодой человек из приличной, хоть и небогатой семьи. Большего из этого гардероба выжать было невозможно.

Достал гимназический аттестат, развернул. Латынь — «отлично», математика — «отлично», физика — «отлично», естественная история — «отлично». Не бог весть какой документ, но хоть что-то.

Я спрятал аттестат во внутренний карман сюртука, и вышел из комнаты. Есть не хочу. Потом поем, и объясню Графине, что я теперь не работаю на Извекова (она, да и остальные об этом пока не знают).

На улице было промозгло. Низкое свинцовое небо лежало прямо на крышах, мелкий дождь висел в воздухе, не столько падая, сколько просто существуя — петербургская осенняя взвесь, от которой намокаешь незаметно и основательно. Я поднял воротник.

Через Литейный мост, по набережной, мимо казарм и складов. Выборгская сторона встретила мокрыми заборами, рабочими бараками и запахом мыловаренного завода. Военно-медицинская академия — огромный комплекс зданий красного кирпича — выросла на горизонте как крепость. Я остановился на углу и перевел дух.

Что я делаю? Явлюсь в одно из лучших медицинских учебных заведений Империи — не по рекомендации, не по направлению, не по протекции, а просто так, с улицы.

Но если я не попробую, то не успокоюсь.

Я одернул сюртук, провел ладонью по волосам, расправил плечи и пошел к главному входу.

Парадный вестибюль встретил меня гулкой тишиной. Высокие своды, мраморный пол, портреты бородатых профессоров по стенам — Пирогов, Боткин, Сеченов. Академия была живой легендой, и я стоял в ее прихожей — безработный секретарь с гимназическим аттестатом в кармане.

У стола в углу сидел служитель в темной форменной куртке — немолодой человек с пышными рыжеватыми бакенбардами и скучающим выражением лица. Он посмотрел на меня без особого интереса.

— Вам к кому?

— Я хотел бы навести справку об условиях сдачи испытаний на звание лекаря, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — К кому мне следует обратиться?

Лекарь — официальное слово в те годы, а врач — разговорное, обыкновенное, постепенно вытесняющее архаичного «лекаря», но все еще не сделавшее это до конца.

Служитель оглядел меня с головы до ног. Как оценщик принесенную ему вещь. Потертый сюртук, чищеные, но старые ботинки. Не офицер, не чиновник, не профессорский сын.

— По делам учебы — канцелярия, — сказал он после паузы. — Второй этаж, направо по коридору, третья дверь. Только там неприемный день сегодня.

— А когда приемный?

— По средам и пятницам. С десяти до двух.

Сегодня был вторник. Я мог уйти. Вернуться в среду, по правилам, в установленные часы. Это было бы разумно. Однако мой поступок был изначально не слишком разумен.

— Но кто-нибудь на месте? — спросил я.

Служитель пожал плечами.

— Кувшинников на месте, делопроизводитель, видел его. Но он вас скорее всего не примет.

— Попробую, — сказал я. — А вдруг.

— Второй этаж, направо, третья дверь.

Второй этаж был длинным, полутемным коридором с высокими дверями. Мои шаги гулко отдавались от каменного пола. Мимо прошли двое студентов в форменных тужурках с золотыми пуговицами — молодые, краснощекие, о чем-то оживленно спорившие. Один из них покосился на меня и тут же забыл.

Третья дверь справа оказалась обита тканью и снабжена латунной табличкой: «Канцелярия Конференции Императорской Военно-медицинской академии». Я постоял перед ней секунд пять, потом постучал.

— Войдите! — голос был высокий и раздраженный.

Кабинет оказался невелик — несколько столов, шкафы с бумагами до потолка, окна во двор. За дальним столом, заваленным папками и рапортами, сидел человек лет пятидесяти: сухощавый, с аккуратной седоватой бородкой, в чиновничьем вицмундире с потертыми обшлагами. На носу — очки в тонкой стальной оправе.

Он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня поверх стекол.

— Я к вам по делу об испытании на степень лекаря, — сказал я, закрыв за собой дверь. — Прошу простить, что не в приемный день.

— Не в приемный, — подтвердил он, но не указал на дверь, а только покачал головой. — Ну, садитесь. Как ваша фамилия?

Я сел на стул перед его столом.

— Дмитриев, Вадим Александрович.

— Звание?

— Мещанин.

Он записал что-то на листке.

— Образование?

— Полный курс гимназии.

— Аттестат при вас?

Я достал аттестат из кармана и протянул ему. Кувшинников взял его двумя пальцами, развернул, пробежал глазами. Я заметил, как его брови чуть приподнялись.

— Одни «отлично», — сказал он негромко. — Редкость. — Он аккуратно положил аттестат на стол. — Так что вы хотите, Дмитриев?

— Я хотел бы быть допущенным к испытанию на звание лекаря при Конференции академии.

Кувшинников снял очки, протер их и снова надел. Этот жест, видимо, заменял ему паузу для размышлений.

— Вы учились где-нибудь, помимо гимназии?

— Нет.

— В какой-нибудь медицинской школе?

— Нет. Я изучал медицину самостоятельно.

Он посмотрел на меня внимательнее, и явно со скрытой насмешкой. Так смотрят на человека, который объявляет, что собирается переплыть Неву в ноябре.

— Самостоятельно, — повторил он. — И давно вы ее изучаете?

— Много лет. Анатомия, физиология, патологическая анатомия, хирургия, терапия, фармакология. Я готов ответить на любой вопрос по программе.

— Ну, вопросы задавать буду не я, — Кувшинников позволил себе слабую улыбку. — Это дело профессоров. Моя часть — бумажная. Скажите-ка, Дмитриев, вы где-нибудь служите?

— В настоящее время нет.

— А ранее?

— Был конторским служащим, — сказал я уклончиво. — Но медицина — мое настоящее призвание. Я чувствую, что готов к испытанию, и прошу только об одном: о возможности его пройти.

Кувшинников побарабанил пальцами по столу. Пальцы были длинные, с чернильными пятнами.

— Я понял, — сказал он. — Сейчас я вам все объясню. Порядок допущения к испытаниям определяется уставом и решениями Конференции…