Глава 3

Чиновник сделал небольшую паузу и продолжил.

— И академия не поощряет стремления к сокращённому пути, — он произнёс это ровно, безразличным голосом. — Подобные попытки, как правило, не встречают сочувствия экзаменационной комиссии, даже если дойдёт дело до экзаменов. Могу вам по опыту сказать, что никто на моей памяти без серьёзной протекции и серьезных оснований не приступал к сдаче экзаменов без обучения по тем или иным причинам, хотя формально такая процедура предусмотрена. А я работаю здесь очень долго.

Он замолчал и снова посмотрел на меня поверх очков. Выжидательно, как смотрят на человека, которому только что объяснили очевидное.

— Формально, — повторил я.

— Именно так. Формально, — Кувшинников кивнул. — Устав допускает испытания для лиц, не прошедших курса обучения. Предусмотрена подача прошения на имя начальника Академии, оно рассматривается Конференцией. Конференция запрашивает мнение кафедр, назначает комиссию… Процедура длительная, и на каждом этапе может быть остановлена. В вашем случае — скорее всего, будет остановлена быстро.

— На каком основании?

Кувшинников снял очки и принялся протирать стёкла рукавом.

— На любом. Конференция не обязана мотивировать отказ. Недостаточная подготовка, отсутствие рекомендаций, сомнения в серьёзности намерений… — Он водрузил очки обратно. — Я вам это говорю не для того, чтобы огорчить. А для того, чтобы вы не испортили себе репутацию. Человек, получивший отказ, запоминается. К нему относятся с предубеждением.

Вот оно. Мягко, почти заботливо, но смысл ясен. Не просто не допустят — запомнят. Прошение останется в канцелярии, подшитое в дело. Дмитриев — тот самый, который пытался пролезть без образования. А потом, через год, я приду поступать на общих основаниях, и на мне уже будет невидимое клеймо.

— Благодарю вас, — сказал я. — Вы мне очень помогли.

Кувшинников слегка кивнул и пододвинул к себе какой-то документ.

— Не стоит благодарности. Если надумаете подавать на общих основаниях — среда и пятница, с десяти до двух.

Я поднялся и вышел. В коридоре мимо прошли четверо студентов в шинелях, молодые, довольные. Смеялись и разговаривали. Один нёс стопку книг — на верхней я разобрал корешок: «Оперативная хирургия». Я отвернулся и зашагал к выходу.

На улице сеял мелкий дождь. Я миновал охранника у ворот и остановился на набережной. Нева тянулась свинцовой полосой, ветер нёс запах воды.

Подведу итог. И ничего не получится, и требованием экстерна я мог помешать себе даже на следующий год поступить на общих основаниях. На меня здесь будут злы. Будут считать проходимцем. Хорошо, что хватило ума не подавать прошения.

Я пошел домой, но потом замедлил шаг. Мариинская больница. Костров мог быть там. Он ко мне относился хорошо и он давно в медицине. Может, он что-то подскажет.

…Я спросил у швейцара, на месте ли доктор Костров, тот не знал, и я пошел искать его по коридорам. Затем остановился около перевязочной — в прошлый раз, когда по поручению Извекова я заезжал за Костровым, он находился в это же время здесь. Я сел на скамью и стал ждать.

Костров появился минут через двадцать. Шел по коридору торопливой походкой. Увидел меня и побледнел. Кровь буквально отхлынула от лица.

— Вадим Александрович, — выговорил он полушёпотом. — Что вы здесь делаете?

— Мне нужен ваш совет.

— Совет? Какой? Не знаю, что я могу вам посоветовать! — с нервозностью в голосе произнес Костров и оглянулся.

Мимо прошла сестра с подносом, на котором позвякивали склянки.

Костров схватил меня за локоть.

— Идёмте. Быстро.

Он потащил меня по коридору, свернул раз, другой, открыл дверь, и мы оказались в тёмной кладовой для белья. Простыни лежали высокими стопками на деревянных полках, пахло крахмалом и сыростью.

Костров прикрыл дверь.

— Вадим Александрович, вы понимаете, чем мне это грозит… — Он махнул рукой. — Говорите, только быстро.

— Экстернат для меня закрыт. Я был в Академии. Без протекции к экзаменам не допустят, а допустят — завалят.

— Ну разумеется, — произнес Костров с интонациями, с которыми говорят о чем-то очевидном. — А вы что ожидали?

— А вдруг…

Костров в ответ только покрутил головой, удивляясь моей наивности.

— Насколько далеко зайдёт Извеков? — задал я очень интересующий меня вопрос.

Костров прислонился к стеллажу. Стопка простыней поехала, он машинально придержал её.

— Далеко. Дальше, чем вы думаете. Слушайте. После того, как всё… вскрылось, то есть после скандала с графом, Алексей Сергеевич был вне себя. Он считает, что вы его опозорили и лишили денег.

— Я спас его пациентку.

— Это не имеет значения. Для него — не имеет. Он потерял Батуриных, потерял деньги, потерял лицо. И он ездил к дяде.

— К Евгению Аркадьевичу?

— Специально из-за вас. Вернулся злой, но довольный. А это может означать только одно — дядя пообещал помочь.

— Помочь в чем?

— Догадайтесь сами, пожалуйста. Он вам обещал, что медицина будет для вас закрыта — и он так и сделает.

Я молчал. Вице-директор Департамента полиции — это не чиновник. Это человек, у которого есть связи в каждом университете, в каждом ведомстве, в каждой канцелярии от Варшавы до Владивостока. Одна записка — и фамилия «Дмитриев» будет значить примерно то же, что «чума».

— А если я уеду? В Москву, в Казань? Поступлю на медицинский там?

Костров посмотрел на меня так, как врачи смотрят на больных, спрашивающих «а может, само пройдёт?».

— Вадим Александрович, — сказал он медленно. — Вы не понимаете. Тот, кто решает вопросы в Петербурге, — решает их по всей стране. Ректоры, деканы — все зависят от Министерства, от Департамента, от десятка чиновников. Никто не станет ссориться ради вас с Извековым-старшим. Никто. Вас тихо не примут, и вы даже не узнаете почему. Найдут предлог. В крайнем случае, тупо завалят на экзамене. Хотя до этого и не дойдет.

Он помолчал.

— Забудьте о медицине.

Последние два слова он произнёс почти шёпотом.

— Забудьте, — повторил он. — Найдите другое занятие. Вы человек способный. Устроитесь. Главное — не лезьте к Извекову. И будьте довольны, если к вам не придёт Кудряш со своими людьми.

— Я понял, — сказал я. — Спасибо.

— И ещё, — Костров положил руку мне на плечо.- Не приходите больше. Пожалуйста. Если Алексей Сергеевич узнает — у меня будут очень серьёзные неприятности.

— Хорошо, — вздохнул я. — Прощайте, Павел Михайлович.

— Прощайте, — отозвался он.

Он открыл дверь, выглянул в коридор и вышел.

На лестнице навстречу поднимались санитары с носилками. Я прижался к стене, пропуская.

На улице дождь усилился. Мимо прогрохотала конка, чуть не обдав грязью. Я поднял воротник и зашагал к Суворовскому.

Через полчаса я был уже дома. Слова Кострова всё ещё стояли в ушах: «Забудь о медицине. И больше ко мне не приходи».

Графиня спускалась по лестнице. Честно говоря, разговаривать не хотелось. А вот ей, похоже, наоборот. Она окинула меня взглядом с ног до головы и выпрямилась, уперев руки в бока.

— Батюшки, Вадим Александрович. А что это на вас лица нет? И что это вы не на службе в такой час? Середина дня!

— Я ушёл от Извекова, — сказал я коротко.

Графиня помолчала, осмысливая услышанное.

— Ушли, — повторила она. — Это как же — сами?

— Поругались. Я больше у него не служу. Вот так! — ответил я, разведя руками и надеясь, что на этом разговор закончится.

— Догадываюсь, что так и вышло, — Графиня качнула головой. — Вы-то, Вадим Александрович, и раньше возвращались со службы такой, будто лимон проглотили. А теперь, стало быть, безработный?

Я промолчал. Она и так всё поняла.

— И куда теперь пойдёте?

— Думаю. Ищу варианты.

— Зря вы с ним поругались. Зря. Я вот что вам скажу, Вадим Александрович: в Петербурге сейчас с местами плохо. Можно месяцами пороги оббивать, и без толку. А вы — без рекомендательного письма, надо полагать?

Я не ответил.

— Вот то-то, — она кивнула сама себе. — Надо было терпеть. Хотя, люди говорят, у вашего доктора характер не сахар. Да только характер — это одно, а кусок хлеба — другое.

— Я не хочу сейчас об этом разговаривать, — сказал я. — Может, как-нибудь потом.

Графиня поджала губу. Наверное, обиделась.

— Ну и ладно. Не хотите — не надо. Дело ваше. — она посторонилась, пропуская меня на лестницу. — А ребята, между прочим, уже работают. С утра начали, едва вы ушли.

Я поднялся на четвёртый этаж. Дверь в квартиру номер десять была распахнута настежь. Я заглянул внутрь.

Тимофей стоял у дальней стены. Он работал, поддевал широким скребком пласты старых обоев и сдирая их вместе со штукатуркой. Обои отходили тяжёлыми влажными лоскутами, и под ними обнажался кирпич — тёмный, местами чёрный от въевшегося грибка. Бумажные ошмётки падали на расстеленную по полу рогожу, и в этой куче мусора отчётливо виднелись чёрно-зеленоватые пятна плесени.

Его напарник — молодой парень, совсем ещё мальчишка, в заляпанной известью рубахе, стоял на коленях у противоположной стены и жёсткой щёткой оттирал кирпичную кладку. Рядом с ним виднелось ведро с раствором карболки — мутно-розоватой жидкостью, от которой по комнате плыл тяжёлый аптечный дух. Парень макал щётку в ведро и с силой скрёб по кирпичу, выбивая из швов чёрную труху.

Пыль висела в воздухе. Мельчайшие частицы — обойная крошка, засохшая плесень, известковая взвесь — кружились в полосе света из окна, которое Тимофей догадался открыть.

— Тимофей, — сказал я с порога. — Дышите через тряпку. Оба. Намочите ее и повяжите на лицо, чтоб не тянуть эту дрянь в лёгкие. Плесень — штука скверная.

Тимофей обернулся со стремянки, утёр лоб предплечьем и пожал плечами.

— Да ладно. Мы и не такое видели. Справимся.

— Точно, — подтвердил парень, не отрываясь от стены. — Мы привычные.

Я не стал спорить. Объяснять им про аспергиллёз — всё равно что объяснять стене, которую они скребли. Привычные. Пока не закашляют кровью через пять лет — будут привычные.

Я заглянул в комнату поглубже. Работа шла основательно: две стены уже были ободраны до кирпича, третью Тимофей заканчивал. Карболкой обработана была пока только нижняя часть, от пола до пояса. где грибок сидел особенно густо. Известь стояла в углу в жестяном корыте, готовая к побелке.

Ладно. Хоть здесь что-то двигалось в правильном направлении.

Я спустился вниз, на кухню Графини. Надеюсь, она накормит меня, хотя время завтрака прошло, а для обеда еще немного рановато.

Я вернулся от Графини сытый — щи были жидкие, но горячие, и хлеба она не пожалела. Жить стало хоть и немного, но веселее. Поднялся на четвёртый этаж, отпер дверь, снял сюртук, повесил на гвоздь.

И тут на лестнице загрохотали шаги. Тяжёлые, уверенные. Так ходят люди, которые имеют право ходить где угодно и знают об этом. Два человека. Каблуки стучали в такт, как на плацу.

Стук в дверь был не просительный. Три удара кулаком — гулко, увесисто.

Это еще что такое⁈

Я открыл.

На пороге стояли два городовых. Оба в длинных шинелях, при шашках. Первый — рослый, рыжеусый, с обветренным лицом и тяжёлым подбородком; второй — пониже, но плотнее, круглолицый, с маленькими внимательными глазами. За их спинами, на полшага дальше, маячила Графиня. Она заглядывала из-за широкого плеча рыжеусого с выражением человека наблюдающего пожар: смесь страха и невозможности оторваться.

— Дмитриев Вадим Александрович? — хмуро спросил рыжеусый.

— Он самый.

Рыжеусый повернул голову к Графине.

— Вы свободны, голубушка. Ступайте.

Графиня открыла рот, закрыла, снова открыла — и наконец ушла. Медленно, с оглядкой, и по тому, как затихали её шаги на лестнице, я понял, что ушла недалеко. Встала площадкой ниже. Такое пропустить она не может.

Весь подъезд замер. Я это почувствовал физически — так чувствуешь перемену давления перед грозой. Где-то внизу скрипнула дверь — приоткрылась на вершок и застыла. В десятой квартире, где с утра стучали скребками и скрежетали щётками, наступила абсолютная тишина. Тимофей с Егором, надо полагать, замерли с инструментами в руках и навострили уши, вытянувшиеся от любопытства на манер эльфийских. Ещё бы. Когда к соседу приходят два городовых — это событие интересное.

— Прошу, — сказал я и отступил в сторону.

Городовые вошли. В моей каморке они заняли, казалось, всё свободное пространство.

Я закрыл дверь, чтоб жильцы не слышали наш разговор. Сердце застучало.

Что я нарушил? Мысли побежали быстро, одна за другой. Извеков что-то придумал? Донос? Незаконная медицинская практика — лечил Анну без диплома? Или что я замешан еще в чем-то криминальном. Может, решили, что я соучастник того бомбиста. Но зачем мне тогда было его задерживать⁈

Лица у городовых были суровые. Особенно у рыжеусого. Хотя, может, у него одно выражение лица на все случаи жизни.

Бежать нельзя. Четвёртый этаж, окно во двор-колодец, внизу булыжник. Сопротивляться — тем более… Да и незачем. Если арестуют — буду доказывать, что не виноват. В чём бы меня не обвинили.

А вдруг, черт побери, не арестовывать пришли? Бывает же, наверное, такое!

— Слушаю вас, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. Как у честного человека, каковым я с некоторыми оговорками все-таки являюсь.

Рыжеусый откашлялся.

— Вы, Вадим Александрович, давеча на Невском проспекте совершили задержание террориста, покушавшегося на жизнь действительного статского советника Рахманова Николая Петровича, чиновника особых поручений при Министерстве путей сообщения, а также его супруги и малолетнего сына. Было такое?

— Было, ага, — медленно произнес я. — Припоминаю. Хотя имени чиновника я не знал.

Надо было купить утреннюю газету. Наверняка об этом писали. Впрочем, мне было не до газет.

— Так вот, — продолжил рыжеусый, и лицо его стало ещё суровее, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Спасти-то вы спасли, Вадим Александрович. А с места происшествия скрылись. Непорядок!

— Непорядок в том, что спас? — решил пошутить я.

— Нет, — серьезно объяснил мне городовой. — Что спасли — порядок, а то, что скрылись — отсутствие оного.

— Я человек скромный, — ответил я. — К славе не стремлюсь. Не хотел участвовать во всём этом. Случайно помог — и ладно.

— Скромный, — хмыкнул второй, круглолицый. — Скромный-нескромный, а придётся. Вам надлежит проследовать с нами к судебному следователю окружного суда. Для дачи показаний.

— Когда?

— Сейчас прямо, — сказал рыжеусый. — Немедля. Затем мы и пришли.

— Что, времени совсем нет? — спросил я.

— Нету, — подтвердил рыжеусый.

— Ну хорошо, идем.

— Документы с собой возьмите, — добавил круглолицый. — Все, какие есть.

Паспортную книжку я и так постоянно ношу с собой, подумал я. Затем надел сюртук, застегнулся. День складывался замечательно. Вот оно мне нужно, идти к какому-то следователю.

Мы вышли на лестницу. Дверь десятой квартиры была приоткрыта: Тимофей стоял со скребком в руках и смотрел на нас с выражением человека, присутствующего при историческом событии. Его напарник выглядывал из-за его плеча.

Мы спустились вниз. Во дворе стояла Графиня, скрестив руки на груди. Рядом — Николай Степанович в своём неизменном старом сюртуке. Дворник Федор подпирал метлой стену и глядел из-под мохнатых бровей, как старый сторожевой пёс.

Варвара, жена Смородина, застыла у крыльца. Сам Смородин, толстый и красный, торчал в открытом окне. Ольга, вдова-учительница, виднелась в другом, смотрела через мутное стекло.

Глаза у всех были одинаковые. Прощальные. Так смотрят на покойника — с жалостью и облегчением, что не ты на его месте.

— Я был свидетелем преступления, — сказал я громко, обращаясь ко всем сразу. — Потому и вызвали. Вернусь скоро.

Смородин крякнул, но промолчал. Графиня поджала губы. Федор отвернулся к стене, делая вид, что подметает.

— Да полиция завсегда так говорит! — раздался голос Николая. — Когда к себе вызывает! Свидетель, мол, ничего не бойся, пойдём спокойно! А на месте скажут, зачем на самом деле привели!

Рыжеусый городовой обернулся к нему.

— А ну тихо! — рявкнул он. — Много ты знаешь, как полиция говорит! Занимайся своим делом!

Николай втянул голову в плечи и замолчал.

Мы вышли на Суворовский. Шли молча. Я — впереди, городовые — по бокам, чуть позади. Прохожие оглядывались. Некоторые останавливались и провожали нас взглядами. Двое городовых при шашках, а между ними — молодой человек в потёртом сюртуке. Красноречивая картина.

С Суворовского свернули на Кирочную, с Кирочной — на Литейный. Здесь стало людно, и наша маленькая процессия перестала привлекать внимание. По Литейному громыхали конки, извозчики объезжали друг друга, расплёскивая лужи. Ветер нёс мелкий, почти невидимый дождь.

Здание окружного суда стояло на Литейном, в ряду казённых построек, — массивный четырёхэтажный корпус жёлтого камня, с колоннами по фасаду и высокими арочными окнами. Над парадным входом темнел имперский герб. У подъезда стояли несколько извозчиков; по ступеням поднимались и спускались люди в чиновничьих вицмундирах, адвокаты в сюртуках с портфелями, какой-то офицер с ординарцем.

Мы вошли через боковой вход. Длинный коридор с каменным полом, высокие потолки, запах бумаги. Стены выкрашены масляной краской в оттенок тёмно-зелёного, который встречается только в государственных учреждениях и нигде больше. На скамьях вдоль стен сидели какие-то люди — мужики в армяках, бабы в платках, мелкие чиновники с измятыми лицами. Кто-то дремал, кто-то тихо переговаривался.

Рыжеусый городовой провёл меня мимо нескольких дверей, остановился перед одной — обычной, без таблички — и постучал.

— Войдите! — раздался негромкий голос.

Кабинет оказался маленьким — два на три сажени, не более. Стол, два стула, шкаф с папками. Окно выходило во внутренний двор, и света давало мало. Горел электрическая лампа. На столе виднелся стакан остывшего чая с лимонной долькой.

За столом сидел человек в штатском. Лет сорока, с продолговатым сухим лицом и коротко подстриженными усами. Одет в тёмный сюртук, без мундира, без знаков отличия. Волосы гладко зачёсаны назад. Глаза серые, неподвижные, как у рыбы. Он смотрел на меня, не мигая. Неприятный взгляд. Смотрит, как на вещь. Как на документ, который можно перечеркнуть и выбросить.

— Дмитриев? — спросил он.

— Так точно.

— Садитесь. — Он кивнул на стул перед столом, потом повернулся к городовым. — Свободны. Подождите в коридоре.

Городовые вышли. Дверь закрылась.

— Моя фамилия Зуров, — сказал человек за столом. — Ротмистр Зуров, Санкт-Петербургское охранное отделение.

Охранка. Та самая, легендарная во всех смыслах слова. Не судебный следователь. Я сел на стул и положил руки на колени. Постарался, чтобы лицо ничего не выражало.

— Следователь немного задерживается, будет позже, — продолжил Зуров спокойным голосом. — А пока мне поручено предварительно опросить вас. Для ускорения процедуры. Потом следователю напишете то же самое. Экономия времени.

Он достал из ящика стола чистый лист бумаги, обмакнул перо и аккуратно вывел что-то в верхнем углу.

— Итак, Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать. Верно?

— Верно.

— Род занятий?

Я помедлил.

— В настоящее время без определённых занятий.

— Расскажите, что произошло вчера на Невском проспекте.

Я рассказал. Куда ж деваться! Коротко, сухо, без лишних подробностей. Шёл по Невскому. Увидел молодого человека, бегущего к карете с предметом в руке. Предмет был похож на бомбу — жестяной цилиндр. Бросился наперерез, повалил на землю, удерживал до прибытия полиции. Бомба при падении не взорвалась. Террорист был задержан городовыми. Я ушёл. Меня никто не останавливал. Скрываться я не собирался.

Зуров записывал, не перебивая. Железное перо скрипело по бумаге, лампа немного мерцала. Когда я замолчал, он дописал последнюю фразу и поднял голову.

— Вы сказали — молодой человек бежал к карете.

— Да.

— Бежал молча?

— Молча. Просто бежал. Я увидел предмет в его руке, похожий на бомбу, и схватил его.

Зуров отложил перо. Потёр переносицу указательным и большим пальцем. Потом посмотрел на меня каким-то другим взглядом. Доверительным, что ли.

— Вадим Александрович, — сказал он. — Я понимаю, что вы человек порядочный. Это видно. Поступок ваш — геройский, тут и спорить не о чем. Но вы, вероятно, понимаете, что дело это не простое. Покушение на чиновника — это государственное преступление. Будет суд. Будут адвокаты. Защитники. Вы знаете, какие сейчас адвокаты? Они любое дело вывернут наизнанку. Скажут: а может, он не покушался? Может, просто бежал? Начнут путать присяжных. Найдут сотни зацепок.

Он помолчал, давая мне время осмыслить.

— Поэтому нам очень важно, — продолжил Зуров, — чтобы показания свидетелей были… полными. Исчерпывающими. Не оставляющими сомнений. Вы понимаете?

— Пока понимаю, — сказал я настороженно.

— Вот и отлично. — Зуров пододвинул к себе бумагу. — Когда террорист бежал к карете — он что-нибудь кричал? Подумайте хорошенько, вспомните.

— Нет. Я уже сказал. Бежал молча.

— Молча, — повторил Зуров. — А вот другие свидетели утверждают иное. Они показали, что террорист выкрикивал: «Смерть самодержавию!» Вы могли не расслышать — шум улицы, крики, стук копыт. На Невском в это время людно. Вполне возможно, что вы просто не обратили внимания.

— Нет, — сказал я. — Я обратил внимание. Я был ближе всех к нему. Он бежал молча.

Зуров откинулся на спинку стула.

— Вадим Александрович, — произнёс он терпеливо, как учитель, объясняющий простую задачу тупому ученику. — Я сейчас объясню вам ситуацию. Дело — государственной важности. Покушение на чиновника четвёртого класса, у которого, между прочим, семья. Жена. Восьмилетний сын. Они стояли рядом и всё видели. Они могли пострадать. Мальчик до сих пор заикается. Этот террорист — часть организации, и нам нужно, чтобы суд прошёл безукоризненно. Чтобы ни один присяжный, ни один адвокат не усомнился. «Смерть самодержавию» — это прямое доказательство умысла. Политического умысла. Это переводит дело из разряда обычного в государственное, с другой квалификацией и другим приговором.

Он подвинул ко мне бумагу.

— Напишите собственноручно: «Хочу дополнить, что человек бежал к карете с криком 'Смерть самодержавию"». Больше ничего не прошу. То есть напишите правду.

— Этого не было, — сказал я.

— Было, — мягко возразил Зуров. — Просто вы не расслышали. Улица шумная. Я даю вам возможность вспомнить правильно.

— Вспомнить правильно, — повторил я. — Понятно. Но нет. Он бежал молча, и я напишу то, что видел и слышал. Ни больше ни меньше.

Глаза Зурова сузились.

— Вы понимаете, — произнёс он другим голосом, — что ваш отказ выглядит очень странно? Человек совершил подвиг — и вдруг не хочет помочь следствию. Не хочет дать полные показания. Не хочет, чтобы террорист получил заслуженное наказание. Это наводит на размышления, Дмитриев. На нехорошие размышления.

— Я не отказываюсь помочь следствию. Я отказываюсь лгать.

— Лгать? — Зуров усмехнулся. — Лгать… Интересное слово для человека без определённых занятий, без рекомендаций, который ушёл с места происшествия, не дождавшись полиции. Который, по собственному признанию, совершенно случайно оказался рядом с бомбистом. Вы знакомы с задержанным, Дмитриев?

— Нет… что вы вообще такое спрашиваете⁈

— Точно? — Зуров подался вперёд. — Точно не знакомы? Потому что ваше поведение — поведение человека, который пытается выгородить подельника.

Кровь ударила в лицо. Я сжал зубы.

— Это нелепость, — сказал я. — Я задержал его. Своими руками.

— Всякое бывает, — Зуров пожал плечами.

— Бомба упала на мостовую, — процедил я. — Она могла взорваться. Я рисковал жизнью.

— Уже бывало, что подельники бомбистов в последний момент мешали им. Нервы не выдерживали, совесть взыграла. Но они все равно виноваты. — сказал Зуров

И добавил, глядя мне в глаза.

— Вот что, Дмитриев. Раз вы не желаете давать правдивые показания, раз вы упорствуете в своей версии, которая расходится с показаниями других свидетелей, — я вынужден принять меры. Вы задержаны.

— На каком основании?

— Подозрение в даче ложных сведений. — Зуров встал и одёрнул сюртук. — Посидите несколько дней в камере, подумайте. Вспомните. Память — штука ненадёжная, она иногда освежается за решеткой. А потом мы решим, как быть дальше. Может, возбудим уголовное дело по статье о лжесвидетельстве. Другие свидетели — все до единого — подтвердили, что террорист кричал «Смерть самодержавию». Вы — единственный, кто утверждает обратное. Подумайте, Дмитриев, на чьей стороне вы хотите оказаться.

Он подошёл к двери и открыл её.

— Ермилов! Зайдите.

В дверном проёме возник рыжеусый городовой.