Глава 9

…Баночку я завернул в платок и положил в карман. Маленькая, на четыре унции, тёмного стекла — классика из тех, которые аптекари используют для мазей.

На улице моросило. Осенний Петербург не скупился на сырость: она лезла в рукава, оседала на воротнике, просачивалась в ботинки. Я шёл по набережной Фонтанки, против ветра, и думал о том, что нужно быть скромнее. Не Мариинская и не Обуховская — там меньше шансов на удачу. Мне нужна больница поменьше, попроще, такая, где старший врач сам ходит по палатам и знает каждого пациента по имени. Ну, почти.

Александровская больница для рабочих стояла чуть в стороне от набережной. Я нашёл её сразу, хотя вывеска была небольшой, потемневшей от дождей, буквы едва читались. Деревянные бараки за кирпичным главным корпусом выглядели так, словно их поставили наспех и забыли снести. Крыша на одном из них просела с одного края. Двор был вымощен булыжником, между камнями стояла вода, и идти приходилось осторожно, огибая лужи. У входа в главный корпус дремал на табурете старик в грязном переднике — не то сторож, не то истопник.

Внутри, как обычно, пахло карболкой, кислыми щами и чем-то ещё, неистребимым, больничным — запахом, который не выветривается никогда, сколько ни три полы и стены. Коридор узкий, с низким потолком, выкрашенным масляной краской в тот унылый грязно-жёлтый цвет, который, кажется, специально придумали для таких учреждений. Вдоль стены стояли деревянные скамьи, на них сидели несколько человек с усталыми, терпеливыми лицами.

Канцелярия нашлась в конце коридора. За дверью с табличкой «Письмоводитель» сидел человек лет пятидесяти, плешивый, в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы. Перед ним высилась стопка бумаг, которую он перебирал с видом человека, давно смирившегося с тем, что этой стопке не будет конца.

— Что угодно? — спросил он, не поднимая глаз.

Я объяснил. Мне нужно было встретиться со старшим врачом — по делу медицинского свойства. Я располагаю некоторыми сведениями, которые могут представлять интерес для практикующих врачей.

Письмоводитель взглянул на меня с выражением человека, которому приходится общаться с разными людьми и который давно перестал этому удивляться.

— Имя?

— Дмитриев Вадим Александрович.

— По какому именно делу? Объясните конкретно.

— По делу нового лечебного средства. Я провёл ряд опытов и хотел бы доложить о результатах старшему врачу.

Письмоводитель записал что-то в книгу.

— Подождите. Евгений Фёдорович сейчас на операции. Когда освободится — доложу.

Ждать пришлось больше часа. Я сидел на скамье в коридоре и смотрел на больницу. Мимо проходили сестры милосердия — торопливые, с покрасневшими руками, в серых платьях и белых передниках. Один раз быстро провезли на носилках человека без сознания, с серым лицом и неестественно подвёрнутой ногой — судя по одежде, рабочий с какого-то завода. Сестра бежала рядом и держала его за руку, хотя он этого явно не чувствовал. За деревянной перегородкой слышались стоны — монотонные, через равные промежутки, как часы с испорченным боем.

Краска на стенах облупилась во многих местах, под ней проступала сырость. Одно окно в торце коридора было заткнуто тряпкой — стекло, по всей видимости, треснуло и ещё не нашлось времени вставить новое. На подоконнике стоял горшок с геранью — единственное живое пятно во всём этом унылом пространстве. Кто-то за ней ухаживал, поливал, переставлял к свету. Это было почти трогательно.

Евгений Фёдорович появился внезапно. Лет шестидесяти, невысокий, плотный, с коротко стриженной седой бородой и усами. Лицо у него было усталое и немного раздражённое. Халат на нём был чистый, но с большим пятном йода на рукаве, которое не отстиралось до конца. Он заглянул в канцелярию, но через минуту вернулся и подошел ко мне — должно быть, секретарь сообщил о моем приходе.

— Разумовский, — сказал он коротко. — Старший врач. Чем обязан?

— Дмитриев. Я хотел бы поговорить с вами о лечебном средстве, которое разработал самостоятельно.

Он помолчал секунду.

— Ладно. Заходите.

Кабинет у него был маленький, заставленный так плотно, что между столом и шкафом приходилось протискиваться боком. На столе лежали истории болезней, среди них стоял стакан чаю, давно остывшего. На стене висела схема кровообращения, пожелтевшая по краям, приказы, исписанные листы бумаги. Разумовский сел за стол и сложил руки перед собой.

— Слушаю.

Я достал баночку и поставил её на стол перед ним.

— Это мазь на основе экстракта плесени Penicillium. Я проводил опыты в течение нескольких недель. Если коротко: определённые виды этой плесени выделяют вещество, которое убивает патогенные бактерии. Я научился выращивать нужный штамм, снимать с него биомассу и смешивать с ланолином для наружного применения. Несколько дней назад я применил эту мазь при обширной гнойной флегмоне предплечья у пациента, которому врачи рекомендовали ампутацию. На шестой день рана очистилась и начала затягиваться.

Разумовский смотрел на баночку, не перебивая.

— Вы врач?

— Нет. Я имею гимназический аттестат. Работал секретарём у частного доктора.

Разумовский посмотрел в сторону.

— Значит, так, — сказал он. — Я вас выслушал. И что вы хотите от меня конкретно?

— Разрешить попробовать. На нескольких пациентах с гнойными процессами, которым стандартное лечение не помогает. Я готов работать бесплатно, под вашим наблюдением. Если результата не будет — вы просто прекратите.

Разумовский помолчал.

— Понимаете ли вы, что я не имею права использовать препараты, которых нет в Российской фармакопее? Фармакопея, вдруг вы не знаете, это государственный реестр, список одобренных лекарств. Уже вышло пятое издание. Всё, что там не значится, я могу применить только в порядке исключения, с соответствующим обоснованием, на собственный страх, и под свою ответственность. А вы принесли мне что-то в баночке из мутного стекла.

— Понимаю… — ответил я после паузы. А что я еще мог сказать?

— Не уверен. — Он отодвинул баночку. — Вы не первый, кто приходит с подобным. Поверьте, за двадцать пять лет практики я видел разное. Люди несут настойки, порошки, отвары. Все уверены, что совершили открытие. Говорят — вот, я вылечил пациента. Одного, двух, трех. Знаете, что это значит с научной точки зрения?

— Ничего, — мрачно вздохнул я, понимая, куда идет разговор.

— Именно. Ничего. Это могло быть совпадение. Организм мог справиться сам. Могло сыграть роль что-то ещё — промывание, дренаж, который вы, судя по описанию, также делали. Выделить вклад вашей мази из всего этого невозможно без контролируемого опыта. Я уже не говорю про надежность, возможные побочные эффекты и прочее.

— Я и это понимаю, — повторил я. — Потому и прошу разрешить попробовать под наблюдением.

— А я вам объясняю, почему не могу. — Он говорил ровно, не раздражаясь. — Знахарские средства — а это именно знахарское средство, пока не доказано иное, — иногда действительно помогают. Я не спорю. Народная медицина накопила кое-что дельное. Но я не могу ставить это на поток. Даже пробовать на ком-то я не имею права. Не потому что не хочу, а потому что если что-то случится — кто будет отвечать? Вы? У вас нет диплома. Я? Я применил не утверждённый препарат, принесённый посторонним человеком. Даже если ваше средство не навредит, а просто не поможет — сам этот факт даст повод для обвинений. Медицина сейчас под постоянным надзором. Время такое. Я не отрицаю, где-то могут и согласиться. Сейчас в медицине много молодежи, которая верит в то, что наука способна на чудеса. Но врач, который захочет с вами сотрудничать, должен быть очень рискованным человеком. А я не такой.

Он встал, давая понять, что разговор близится к концу.

— Хотите принести пользу? Публикуйтесь. Опишите ваши опыты — методику, наблюдения, результат. Подайте в «Военно-медицинский журнал» или в «Русский врач». Пусть специалисты посмотрят. Если там есть что-то дельное — это путь.

— Меня не напечатают, — сказал я. — Я не врач. У меня нет учёной степени. Редакция даже рассматривать не станет. Тут запрет совсем формальный.

— Это действительно большая проблема, — согласился Разумовский.

Больше он ничего не добавил. Я взял баночку со стола и убрал в карман.

На улице снова моросило. Я постоял под карнизом, глядя на булыжный двор с лужами, на просевшую крышу барака, на старика-сторожа, который так и спал на своём табурете, не обращая внимания на сырость.

…Второй по счету была Николаевская. Я прошел внутрь, спросил у секретаря, могу ли переговорить со старшим врачом по делу, касающемуся нового лечебного средства. Секретарь окинул меня взглядом с ног до головы и бросил коротко:

— Старший врач не принимает без предварительной записи.

— Я готов подождать.

— Записи нет на ближайшие две недели. И по таким вопросам он вряд ли захочет разговаривать.

В третьей, Петропавловской, секретарь (или делопроизводитель, какая к черту разница), выслушал меня с видом человека, который слышит подобное раз в неделю. Сказал, что доложит. Исчез, захватив большую стопку бумаг, за внутренней дверью. Видимо, на подпись их понес. Я стоял в приемной минут двадцать, разглядывая стены. Наконец секретарь вернулся.

— Максим Сергеевич велели передать, что он не занимается средствами, не внесенными в фармакопею.

— Я понимаю, — сказал я. — Но если бы он уделил мне хотя бы четверть часа…

— Он велел передать именно это, — повторил секретарь без всякого выражения.

В четвертой я даже до фельдшера не добрался. Молодой служащий в канцелярии высокомерно выслушал меня и в конце концов произнес:

— Нам нечего обсуждать с частными лицами по поводу лекарственных веществ.

Я вышел на улицу. Небо над Петербургом было серым и низким.

Пятой была Обуховская. Я понимал, что уже там был однажды — по поводу фельдшерских курсов, и там меня отвергли по предписанию Извекова. Но терять было нечего, а старший врач там был другой, не Коновалов, который видел мою фамилию в «черном списке».

Принял меня доктор Семен Петрович Ларионов — лет тридцати пяти, с энергичным, худощавым лицом и быстрыми движениями. Он не заставил меня стоять в приемной — пригласил в кабинет сразу, что уже было неожиданно.

— Слушаю вас, — сказал он, не садясь, только оперся о край стола.

Я изложил все кратко: флегмона предплечья, угроза ампутации, пенициллиновая мазь, результат через четыре дня. Показал образец. Ларионов взял баночку, осмотрел, понюхал — осторожно и с любопытством.

— Это вы сами приготовили?

— Да. Из культуры плесени Penicillium, выращенной на дыне. А основа мази — обычный ланолин.

Он поставил баночку на стол и посмотрел на меня с некоторым интересом.

— И флегмона закрылась?

— Рана очистилась за четыре дня, на шестой пациент уже работал рукой. Прежде врачи настаивали на ампутации.

Ларионов помолчал. Прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Знаете что, — сказал он наконец, — если плесень действительно подавляет бактерии, это было бы… да, это было бы очень серьезно. Я читал работы об антагонизме микробов, Пастер писал об этом еще двадцать лет назад. Но от общего наблюдения до готового лечебного средства…

— Понимаю, — сказал я. — Я не прошу немедленно применять мазь на пациентах. Я прошу об испытании.

Он покачал головой почти сочувственно.

— Не могу. Вы же понимаете: любое лечебное вещество, не внесенное в государственную фармакопею, с точки зрения закона — знахарство. Если я начну применять вашу мазь и что-то пойдет не так — неважно, по какой причине, — я лишусь места, и не я один. Прошерстят всю больницу, я подставлю множество людей. Для официального испытания нужны рецензия в научном журнале, протоколы, комиссия. Да и не дадут мне ничего сделать. Если я дам указание, найдется тот, кто мигом сообщит в департамент о нарушении. А тем наказать врача — за счастье.

— Журнал не примет статью от человека без диплома.

— Знаю… В этом ваша главная трудность. Это надо исследовать научно, подробно, с химическим анализом выделяемого вещества, с контрольными группами, с описанием методики. Работа на год, не меньше, и для нормально оснащенной лаборатории.

Он посмотрел мне в глаза…

— У вас есть выходы на лаборатории?

— Нет.

— Финансирования, тоже, как я понимаю, никакого?

— Увы, нет.

— Жаль, — он развел руками. — Я бы и рад, честно вам говорю. Но у меня здесь сотня с лишним коек, вечный недобор персонала, и возможности разбираться с вашей плесенью у меня попросту нет. Даже если бы остальное решилось само собой.

Я убрал баночку в карман. Поблагодарил его — он, по крайней мере, говорил со мной, а не выпроводил через секретаря.

— Послушайте, — сказал Ларионов, когда я уже взялся за ручку двери. — Если вы когда-нибудь найдете способ оформить это должным образом — обращайтесь. Помогу сдвинуть бюрократическую плиту с места, начнем работать быстро, не теряя времени. Серьезно говорю. А чем помочь сейчас, даже не знаю. Может, какие мысли в будущем и появятся… Но пока ничего не скажу.

Я вышел. Последний разговор меня подбодрил. Не зря я все-таки продолжил свои с виду безнадежные походы по больницам, не бросил после первого и такого аргументированного отказа. Упрямство, как бы банально это не звучало, порой приносит результат.

На улице уже стемнело по-настоящему. Фонари горели тускло, масляные пятна желтого света расплывались на мокрой брусчатке. Я шел домой пешком — тратиться на извозчика непозволительная роскошь — и думал о том, что Ларионов был, пожалуй, единственным из всех сегодняшних собеседников, кто понял, о чем я говорю. И именно поэтому от его отказа было особенно скверно.

Пять больниц. Пять отказов, из которых три были просто захлопнутыми дверями.

Ну а чего ты, собственно, хотел, сказал я себе. Явился без диплома, без должности, без рекомендательного письма, с баночкой самодельной мази и историей про вылеченного купца. И рассчитывал — на что? Что старший врач императорской больницы бросит все дела, выслушает тебя с горящими глазами и немедленно прикажет готовить испытательную палату?

Домой я возвращался уже в сумерках. Ноги гудели — за день я обошел пять больниц, и каждый следующий отказ был тяжелее предыдущего.

Суворовский проспект был почти пуст. Газовые фонари только начали разгораться, и между ними лежали длинные полосы темноты. Я сворачивал в знакомый переулок, когда почувствовал что-то не то.

Двое стояли в воротах подворотни, почти сливаясь с тенью. Не разговаривали, не курили — просто стояли. Я замедлил шаг.

Сзади послышались шаги. Я обернулся. Третий выходил из-за угла — не торопясь, вразвалку, как человек, которому некуда спешить.

Я остановился.

Двое из подворотни подняли с земли глухо звякнувшие железные прутья и сделали шаг вперед. Третий, за спиной, тоже остановился метрах в пяти. У него в руках теперь тоже было что-то, похожее на обломок узкой железной трубы.

Это не грабители, понял я. Они здесь явно с другими целями. Их послал Кудряш, чтобы они забили меня этими железками до смерти или хотя бы переломали мне ноги.

Я разозлился на собственную тупость. Револьвер лежал под шкафом у меня в каморке. Я не взял его, потому что шел по больницам предлагать пенициллиновую мазь и не хотел, чтобы он оттягивал карман. На входах часто дежурят бывшие военные или полицейские, а у них глаз на оружие наметан.

Передний, повыше ростом, с рассеченной губой, медленно приближался, поднимая прут повыше.

Второй обходил меня слева, третий сзади почти не двигался — он просто стоял, чтобы я не смог убежать.