Глава 15

Рыжик лежал на боку и дышал. Неровно, с присвистом. Глаза мутные, полузакрытые, язык свесился набок. Лапы время от времени подергивались, как во сне. Хлороформ выходил из него медленно. Адскую дозу, конечно, я ему дал.

Прохор стоял у стены прозекторской, переминаясь с ноги на ногу.

— Вадим Александрович, а он точно оклемается?

— Точно, — сказал я. — Рефлексы в норме. Зрачки сужаются на свет. Через час встанет, через два будет вилять хвостом.

Прохор кивнул, но по лицу было видно, что верил он мне не до конца. Он присел на корточки и еще раз осторожно погладил Рыжика по голове. Пес дернул ухом.

— Вот ведь какой, — пробормотал Прохор. — Натерпелся, бедолага.

— Значит так, Прохор. Слушай внимательно. Сейчас заберешь его и повезешь обратно в больницу.

— Понял.

— Привяжешь во дворе на цепь, у дровяного сарая. Навес у нас уже есть, от дождя укроет. Настоящую будку потом сделаем. Думаю, Александр Павлович не будет возражать, если Рыжик станет нашим больничным псом. На довольствии, так сказать. Заслужил.

Прохор закивал.

— Это правильно. Пес хороший. Смирный.

— Подожди. Я напишу записку Лебедеву.

«Николай Сергеевич, доклад прошел успешно. Собака жива, состояние удовлетворительное. Прохор привезет ее в больницу. Прошу присмотреть. Если придет в себя окончательно, распорядитесь пожалуйста накормить его. Дмитриев».

Сложил записку, отдал Прохору.

Вдвоем мы переложили Рыжика в ящик, в котором принесли. Пес слабо заскулил, но не сопротивлялся. Вынесли, как и заносили — через черный ход и погрузили в повозку.

Я снял белый халат и протянул Прохору.

— Положи у себя. Завтра заберу.

— Сделаю.

Прохор забрался в повозку, пристроил ящик у себя в ногах. Лошадь неохотно зашагала по булыжнику. Повозка свернула за угол и исчезла.

Со двора голоса из зала заседаний слышались хорошо. Особенно крики и возгласы. Заседание продолжается, как говорил Остап Бендер.

Обойдя здание, я вошел через парадный вход. Швейцар мельком глянул на меня и отвернулся. Поднялся по лестнице. В коридоре второго этажа толпились группками люди в вицмундирах и сюртуках. Курили, размахивали руками, спорили. Дверь в зал была распахнута.

Я вошел. Никто не обратил на меня внимания. Публика разбилась на кучки, и каждая кучка шумела о своем. Ряды стульев кое-где сдвинулись,

Меня не узнали. Что ж, это было ожидаемо. Для публики существовал только Веденский, а не какой-то человек в халате, помогавший ему при демонстрации. Ну и Беликов. Ассистент — «он никто и звать его никак».

Беликова и Веденского обступили человек пятнадцать. Веденский стоял прямо, держался молодцом, хотя щеки у него горели, а на лбу блестел пот. Беликов был спокоен, как булыжник.

Грузный человек в пенсне, с холеными бакенбардами, почти кричал:

— Позвольте, но вы же понимаете, что один опыт на собаке ничего не доказывает! Один! Где серия? Где контрольная группа?

— Опытов было два, — ответил Беликов ровным голосом. — Первый на человеке. Пациент с черепно-мозговой травмой, полная обструкция дыхательных путей. Метод восстановил проходимость немедленно. Второй вы видели сами. Собака находилась в состоянии глубокого хлороформного синкопа и была реанимирована экспираторной вентиляцией.

— Двух случаев недостаточно! — в разговор вступил какой-то сухой старик. — Мы не можем рекомендовать метод на основании двух наблюдений. Это несерьезно.

— Совершенно согласен, что нужна серия, — кивнул Беликов. — Именно поэтому мы и пришли в Общество. Чтобы метод изучили, повторили, подтвердили.

Молодой военный врач в форменном кителе протиснулся вперед.

— Александр Павлович, позвольте вопрос. Допустим, метод работает. Но как вы представляете его применение в полевых условиях? Хирург должен приложить губы к трубке и дышать за раненого? Минуту? Пять? Двадцать?

— Столько, сколько потребуется, — сказал Веденский. — Пока не восстановится самостоятельное дыхание. Или пока не станет ясно, что восстановление невозможно.

— А если хирург один и вокруг двадцать раненых? Он будет дышать за одного, пока остальные умирают?

— Методу можно обучить любого фельдшера, — ответил Беликов. — И любого санитара. Даже солдат, в крайнем случае. Именно в этом его ценность. Он не требует ни оборудования, ни специальной подготовки. Только руки и трубка.

Кто-то из толпы бросил:

— А без трубки? Если трубки нет?

— Без трубки дышать рот в рот, — сказал Веденский. — Зажать нос, запрокинуть голову, вдувать воздух напрямую.

Поднялся ропот. Несколько человек одновременно опять заговорили о гигиене, о риске заражения туберкулезом, о недопустимости такого метода в приличной клинике. Веденский выждал паузу и произнес:

— Мертвому пациенту туберкулез уже не страшен.

Кто-то хмыкнул, кто-то возмутился. Человек с бакенбардами и в пенсне побагровел и отошел, качая головой. Несколько молодых врачей одобрительно кивнули.

В этот момент из-за стола президиума снова раздался металлический звон. Председатель общества звонил в колокольчик. Потом положил его и что есть силы ударил ладонью по столу.

— Господа! Господа, прошу тишины!

Гул стал стихать, хотя и не сразу. Кто-то все еще спорил вполголоса, кто-то продолжал выяснять отношения в дальнем углу. Председатель подождал, пока установится относительная тишина, и поднял лист бумаги.

— Господа, решением правления Хирургического общества Пирогова принято следующее постановление. Для проверки и научной оценки доложенного сегодня метода экспираторной реанимации создается комиссия в составе пяти членов.

Он откашлялся и начал зачитывать:

— Председатель комиссии: действительный статский советник, заслуженный профессор хирургии, доктор медицины Семен Аркадьевич Савельев.

По залу пронесся одобрительный шепот.

— Члены комиссии: статский советник, ординарный профессор госпитальной хирургической клиники Павел Николаевич Щеглов. Коллежский советник, экстраординарный профессор оперативной хирургии Виктор Карлович фон Зандер. Надворный советник, прозектор кафедры нормальной анатомии Михаил Федорович Тихвинский. Коллежский асессор, приват-доцент кафедры физиологии Алексей Дмитриевич Орлов.

Председатель положил лист и обвел зал взглядом.

— Комиссия обязуется представить заключение правлению Общества в течение месяца. Заседание объявляю закрытым.

Заседание может и закрылось, но зал опять загудел. Разговоры вспыхнули заново.

Я протолкался к Беликову. Тот стоял чуть в стороне от основной толпы.

— Александр Павлович, кто эти люди? В комиссии?

Беликов убрал платок в карман и задумался.

— Савельев, председатель, семидесяти с лишним лет. Авторитет огромный, но человек прошлого века. Консерватор до мозга костей.

— А остальные?

— Щеглов, ненамного моложе Савельева. Блестящий хирург, но с предубеждениями. Фон Зандер, под семьдесят ему, педант, любит порядок и не любит всего нового. Это, так сказать, уважаемые старички.

Он помолчал.

— Но есть Тихвинский, анатом. Вот этот должен нам поверить. Он прозектор, он каждый день работает с трупами и прекрасно знает механику западения языка. Человек порядочный. Если мы его убедим, он будет отстаивать нашу правоту.

— А пятый? Орлов?

— Орлов, физиолог. Он близок к Павлову, это вроде и хорошо, но возникает сложность. Павловская школа, понимаете ли, признает только большие серии. Десятки экспериментов, контрольные группы, статистический анализ. А у нас что? Два опыта. Один на человеке, один на собаке. Для них это пустое место.

— И что делать?

— Разбираться, — сказал Беликов. — Ставить новые опыты. Приглашать комиссию наблюдать. Могло быть значительно хуже, Вадим Александрович. Могли просто отклонить метод и отправить нас ни с чем. А так, комиссия создана, метод на рассмотрении. Главное, собака ожила. Это видели все. Этого уже не отменить.

К нам подошел Кулагин. Возбужден, глаза блестят.

— Александр Павлович, я пойду к своим, если позволите. Здесь много моих однокурсников по академии. Все говорят, что метод великолепный.

— Оставайтесь, Петр Андреевич, — кивнул Беликов. — Только не увлекайтесь пуншем, если предложат.

Кулагин улыбнулся и скрылся в толпе.

Беликов повернулся к Веденскому.

— Ну что, пора нам, Борис Михайлович. Потихоньку уходим, пока не затянули в новые дебаты. Ни с кем сильно ругаться сейчас не стоит. Нам теперь самое главное — комиссия.

Мы двинулись к выходу, но в дверях нас перехватили двое.

Первый, невысокий, крепко сбитый человек лет сорока с обветренным лицом и подстриженными рыжеватыми усами, в темном кителе морского образца, протянул руку Беликову.

— Позвольте представиться. Лекарь Морского ведомства, титулярный советник Дмитрий Васильевич Колчин

Второй был полной противоположностью. Высокий, сутулый, с длинным худым лицом и усталыми глазами. На нем был поношенный клетчатый пиджак.

— Земский врач Александр Ильич Самойлов, — представился он, пожимая руку. — Ковровский уезд, Владимирская губерния.

— Очень приятно, господа, — сказал Беликов. — Чем могу быть полезен?

— Александр Павлович, — заговорил Колчин, — мы видели демонстрацию. Это замечательный метод. На корабле, в бою, при ранениях, при утоплениях, я могу представить десятки ситуаций, когда этот прием сохранит жизнь.

Самойлов энергично закивал.

— Верно. Трубку можно носить с собой, не утянет.

Беликов чуть улыбнулся.

— Вот для этого мы и докладывали. Господа, позвольте вам предложить: давайте продолжим этот разговор где-нибудь за столом. Здесь не место для обстоятельного обсуждения.

Колчин оживился.

— С удовольствием. Знаю одно приличное место. Трактир Степанова на Нижегородской, извозчиком быстро. Недорого и кормят хорошо.

Мы вышли на улицу. Вечерело. Воздух был сырой и холодный, но после душного зала это было облегчением. Беликов поднял руку, подзывая извозчика. Подъехала пролетка.

— Нижегородская, трактир Степанова, — сказал Колчин кучеру.

Уселись впятером. Пролетка загрохотала по мостовой.

Трактир Степанова занимал первый этаж углового дома. Внутри было чисто, пахло щами и жареной рыбой. Публика была простая, но приличная: мелкие чиновники, несколько военных. Нам отвели стол в дальнем углу. Заказали водку, селянку и расстегаи.

Когда принесли первую рюмку, Колчин поднял ее и сказал:

— За собаку. Без шуток. За Рыжика.

Выпили.

Беликов вытер губы и кивнул в мою сторону.

— Господа, я хочу вам представить. Вадим Александрович Дмитриев. Соавтор метода.

Колчин и Самойлов посмотрели на меня с интересом.

Начались разговоры. О медицине, о жизни, обо все на свете. Потом опять вернулись к медицине.

— Бюрократия, — кривился Колчин. — Задавили все бумажки. Нет жизни от них!

Самойлов кивал, поддакивая.

— У нас то же. Никто, правда, над тобой особенно не стоит, как что ты делаешь, как лечишь, никто не знает, но отчитаться изволь. А пока напишешь, пока графы на листе заполнишь, проклянешь все на свете.

Он повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, а трубки у вас есть готовые? Нам бы хотя бы по одной. Чтоб потом сделать такие же самим. Только не собачьи, а человеческие, вы уж пожалуйста не перепутайте… И прием бы нам показать на человеке… Человек — он такой, на собаку похож, но не очень. А собака, как ни странно, так часто лучше человека!

Он засмеялся. Его глаза уже немного опьянели.

— Есть всякие трубки, — я засмеялся в ответ. — Но лучше приезжайте завтра к нам в лечебницу. Я покажу прием подробно, объясню все нюансы. На пальцах это трудно.

— Непременно, — кивнул Колчин. — В котором часу?

— Да как приедете. Тверская, дом двенадцать. Городская лечебница. Скажете, по какому вопросу.

Самойлов записал адрес на салфетке огрызком карандаша.

— Приеду, — сказал он. — Я здесь до конца недели, остановился у родственников на Васильевском.

Разговор потек дальше. Колчин рассказывал о службе на флоте.

— Утопление, — говорил он, крутя в пальцах рюмку, — в мирное время это наш главный бич. Вытаскиваем человека из воды, а он уже не дышит. И начинается эта бессмысленная карусель: руки вверх, руки вниз. А толку ноль.

Самойлов кивал.

— У меня мужики тонут каждое лето. На реке, на озерах. Косари падают от солнечного удара и лежат без дыхания. Я приезжаю через полчаса, а делать нечего. Если бы этому приему научить хотя бы деревенских фельдшеров, скольких бы спасли.

— Ну от солнечного удара метод не слишком спасет, — сказал я. — Там другое. Но в целом да, будет полезно.

— Вот именно, — сказал Беликов. — Метод прост. Его может освоить любой грамотный человек за четверть часа. В этом его сила. Не нужен аппарат, не нужна операционная. Только руки и понимание анатомии.

— Знаете, что меня больше всего поразило? — сказал Колчин. — Реакция зала. Эти профессора, они же увидели, как собака ожила. Своими глазами увидели. И все равно набросились. Почему?

— Потому что если метод признают, — пожал плечами Веденский, — значит, все предыдущие десятилетия они учили неправильно. Метод Сильвестра, метод Шюллера, все их учебники, лекции, диссертации, все это окажется ошибкой. А признать ошибку для профессора тяжелее, чем для любого другого человека.

— Борис Михайлович прав, — подтвердил Беликов. — И поэтому борьба будет долгой. Комиссия, это только начало.

— Кстати, — сказал Колчин Веденскому, — а вы просто молодец. Как вы держались на кафедре, это было великолепно.

Веденский немного покраснел. Он поставил рюмку и сказал, глядя в стол:

— Благодарю вас. Но я должен быть честен. Основная заслуга в разработке метода принадлежит Вадиму Александровичу. Он первый применил этот прием в больнице, он сконструировал трубку. Я лишь изложил его идеи перед Обществом.

— Вы не «лишь изложили», — возразил я. — Вы отстояли метод против целого зала. Это дорогого стоит.

— А почему вы тогда не выступили? — спросил Колчин.

— Есть некоторые проблемы организационного плана, — сказал я. — Да и выступать я не умею, надо признать. Теряюсь, забываю слова.

— Так бывает, — согласился Самойлов. — У меня тоже один знакомый не мог выступать. А потом все исправилось, и как! К бабке сводили, она ему страх вывела. Удивительное дело! Ненаучно, а работает!

— Внушение — штука такая, — подтвердил я. — Если человек верит в то, что поможет, полдела уже готово.

Беликов поднял руку.

— Господа, давайте не расслабляться. Первый раунд мы выиграли. Доклад состоялся, демонстрация удалась. Комиссия создана — это для нас плюс на самом деле. Но борьба только начинается. Нам нужно подготовить серию экспериментов для комиссии (вопрос только, как), написать подробное описание метода, изготовить партию трубок. И все это при том, что у нас маленькая лечебница, и надо не отрываться от основной работы.

Он обвел нас взглядом.

— Хватит праздновать. Завтра за работу.

Через полчаса мы расплатились и вышли на улицу. Стемнело. Фонарщик как раз зажигал газовый фонарь на углу, бледный желтый свет разлился по мостовой.

Колчин и Самойлов попрощались, пожали всем руки и ушли пешком.

Веденский повернулся ко мне. Глаза у него блестели.

— Вадим Александрович, — сказал он, — я вам чрезвычайно благодарен. Серьезно. Сегодня мое имя прозвучало перед Хирургическим обществом Пирогова. Я, молодой ординатор маленькой городской лечебницы. Это… я даже не знаю, как выразить.

— Все хорошо, — сказал я. — Вы отлично выступили. Не уверен, что я бы справился так же хорошо.

Это была не совсем правда, выйти бы я смог, а еще бы начал с юмором отвечать на вопросы (не уверен, что это бы понравилось все той же старой профессуре (не к ночи она будь помянута), однако молодежь слушала б меня с удовольствием. Но Веденский все-таки молодец. Собрал волю в кулак и выстоял.

Беликов поднял руку. К тротуару подъехал извозчик, старик в армяке с поднятым воротником.

— На Тверскую, на Суворовский, на Кирочную, — распорядился Беликов.

Мы забрались в пролетку. Беликова высадили первым, у лечебницы, он жил рядом. Беликов вылез, коротко кивнул нам и зашагал к воротам. Потом пролетка повезла меня на Суворовский.

Описание сцены оживления Рыжика и последующие события у некоторых вызывают недоверие. Могли ли почтенные профессора, убеленные сединами академики и дворяне вести себя так несдержанно: кричать с мест, стучать тростями и освистывать докладчиков?

Исторические документы, мемуары врачей и стенограммы заседаний того времени дают однозначный ответ: могли, да еще как.

Научные общества Российской империи рубежа веков (в том числе и наше Хирургическое общество) были не тихими читальными залами, а настоящими аренами, где кипели безумные страсти. Этому способствовало несколько исторических факторов.

1. Студенческая «галерка»

Заседания крупных научных обществ, как правило, были открытыми. Задние ряды амфитеатров (галерку) традиционно занимала публика помладше: вольнослушатели, студенты Военно-медицинской академии, фельдшеры и молодые земские врачи.

Студенчество в начале 20 века было средой невероятно горячей и политизированной. Молодежь не стеснялась выражать свои эмоции прямо во время докладов. Если выступающий казался им ретроградом или излишне консервативным, галерка могла начать шикать, шаркать ногами по деревянному полу или откровенно свистеть. И наоборот: если молодой новатор бросал вызов авторитетам, галерка взрывалась ревом восторга и овациями, перекрывая голоса возмущенных профессоров.

2. Профессорский темперамент и тяжелые трости

Старые академики, генералы от медицины и тайные советники отнюдь не отличались кротостью. В сословном обществе они чувствовали себя небожителями. Если с кафедры звучало то, что ломало их устоявшуюся картину мира или нарушало эстетику старой школы, они не ждали окончания доклада, чтобы задать вопрос.

Перебивать докладчика ледяными или издевательскими репликами («Вздор-с!», «Вы путаете физиологию с уличными фокусами!») было в порядке вещей. В знак крайнего возмущения пожилые врачи, многие из которых ходили с массивными тростями, начинали ритмично бить ими в пол амфитеатра, создавая жуткий грохот. Высшей же мерой академического презрения был демонстративный уход: группа профессоров посреди доклада с шумом отодвигала стулья, громко переговаривалась и покидала зал, хлопая тяжелыми дубовыми дверями (если кто-то знает, как хлопают тяжелые дубовые двери, напишите в комментариях).

3. Наэлектризованный дух 1904 года

Нельзя забывать и об историческом фоне. Осень 1904 года — это время тяжелых поражений в Русско-японской войне и преддверие Первой русской революции. Общество было наэлектризовано до предела. Люди привыкли спорить до хрипоты везде: в ресторанах, на улицах, в прессе. Этот градус напряжения неминуемо проникал и в науку. Медицинские съезды регулярно превращались в политические митинги.

4. Председательский колокольчик не от хорошей жизни

Именно из-за постоянной угрозы хаоса главным атрибутом председателя любого научного общества был тяжелый металлический колокольчик. Председатель использовал его не для вежливого привлечения внимания, а яростно тряс им, пытаясь перекрыть крики из зала, стук тростей и свист галерки, чтобы не дать научному спору перерасти в открытую перепалку. Получалось не всегда.

А теперь, чтобы не быть голословным, приведу несколько примеров.

1. Скандал вокруг зашивания сердца (1902–1903 годы)

В хирургии конца 19 века царил абсолютный, непререкаемый догмат великого немецкого хирурга Теодора Бильрота. Тот публично заявил: «Хирург, который попытается наложить шов на рану сердца, должен навсегда потерять уважение своих коллег». Сердце считалось «священным органом», трогать его — значило убить пациента.

Когда молодые русские врачи (в частности, Иван Греков) в начале 1900-х начали зашивать ножевые ранения сердца, старая профессура в Хирургическом обществе Пирогова буквально лезла на стену. Молодых новаторов обвиняли в шарлатанстве, в «преступном бравировании», в том, что они режут живых людей ради собственной славы, нарушая заветы богов от хирургии.

2. Война из-за аппендицита

На рубеже веков (1890-е — 1900-е) в Обществе шла настоящая гражданская война по поводу аппендицита (тогда его чаще называли перитифлитом).

Старая школа лечила воспаление слепой кишки консервативно: прикладывали лед к животу, давали опиум, чтобы снять боль, и ставили пиявки. Пациенты массово умирали от перитонита, но это считалось «волей Божьей».

Когда передовые врачи начали требовать немедленно резать живот и удалять отросток при первых симптомах, старики приходили в ярость. С трибуны Хирургического общества Пирогова неслись обвинения в «хирургическом зуде» (так они презрительно называли желание молодых резать всё подряд). Старые академики кричали, что хирурги просто хотят заработать на модной операции, калеча здоровых людей.

3. Председатель Субботин и асептика

А напоследок самое интересное. Председатель Хирургического Общества Максим Субботин был одним из пионеров асептики в России. В конце 1880-х он начал доказывать, что инструменты не нужно заливать ядовитой карболкой и сулемой, а достаточно стерилизовать их высокой температурой (кипячением).

Если кто-то думает, что его сразу послушали, то он ошибается. Субботина поначалу поднимали на смех. Убеленные сединами профессора, привыкшие, что операционная должна пахнуть фенолом до рези в глазах, стучали тростями и кричали: «Вода не может убить микроб! Вы вернете нас в Средневековье! Без карболки начнется гангрена!».

Вот!