Глава 14

Веденский, тем не менее, повернулся к дверям препараторской и произнес еще раз громко и отчетливо — так, чтобы дошло до последнего ряда:

— Прошу внести собаку!

Вскочил крупный старик в генеральском мундире с медицинскими петлицами. Он ударил тростью и рявкнул:

— Что за балаган⁈ Это Хирургическое общество или бродячий цирк⁈

Его голос утонул в шуме. Со всех сторон неслось одно и то же, перебивая друг друга: «Мы хирурги, а не вивисекторы!», «Позор!», «Господин председатель, остановите!». Из третьего ряда поднялся лысоватый профессор с пенсне на цепочке и начал демонстративно пробираться к выходу. Двое коллег последовали за ним, но у дверей замешкались, обернулись и остались стоять в проходе.

Председатель общества схватил настольный колокольчик и принялся трясти им. Но звон тонул в общем гвалте. Он что-то кричал про регламент и порядок. Никто не слушал. Кто-то из задних рядов присвистнул. Студенческая галерка, обрадованная развлечению, тоже засвистела и закричала.

Беликов в первом ряду сидел неподвижно. Руки на коленях, лицо каменное. Сфинкс, честное слово. Он глядел на дверь прозекторской.

Пока Веденский читал доклад, мы готовились, и теперь тяжелые створки препараторской распахнулись. Прохор вошел первым, придерживая дверь плечом. Следом я, одетый в халат, вез каталку. К ней кожаными ремнями была привязана наша дворняга. Рыжик дрожал мелкой дрожью, скулил и выворачивал голову, пытаясь вырваться. Ремни врезались в шерсть. Под электрическим светом аудитории пес зажмурился и задергался сильнее.

Амфитеатр притих. Не смолк окончательно, но стал все-таки тише. Глаза уставились на стол с собакой. Шум превратился в ропот. Кто-то из второго ряда привстал, вытягивая шею. Старик с тростью шумно сел обратно, но продолжал качать головой.

Прохор отступил к стене и замер. На лбу у него блестел пот. Губы беззвучно шевелились. Молился он, что ли.

Оставив каталку по центру, перед кафедрой, я развернулся к Веденскому и подал ему сложенный белоснежный халат. Это было частью задуманного нами спектакля. Борис стоял бледный, с пятнами румянца на скулах. Он посмотрел на халат, потом на зал. Взял его и надел поверх дорогого сюртука, не торопясь, застегнул все пуговицы. Расправил отвороты. Было нелегко имитировать спокойствие, но он справился.

Это простое движение подействовало на аудиторию лучше любой реплики. Несколько человек, приподнявшихся с мест, сели обратно. Веденский из нервного молодого докладчика превратился в хирурга, готового к работе.

Но все-таки раздался хриплый голос:

— Бросьте ваш цирк, молодой человек. Прикажите увезти животное, пока вас не лишили слова.

Веденский не ответил. Он подошел к каталке и встал у изголовья. Я увидел в зале Кулагина — от волнения он высунулся в проход между рядами.

Собака заскулила громче. Один из ремней был затянут неплотно, и Рыжик задергал передней лапой. Я перехватил лапу, затянул ремень на одну дырку и положил ладонь псу на грудь. Сердце колотилось под ребрами как бешеное. Частота была запредельная, удар за ударом.

Я ушел «за кулисы» и принес металлический поднос, на котором лежала маска Эсмарха, натянутая на проволочный каркас, флакон хлороформа, латунная S-образная трубка и языкодержатель Мюзо с зазубренными щипцами, тускло и зловеще поблескивающий в электрическом свете.

Веденский повернулся к залу.

— Сейчас мы погрузим животное в глубокий хлороформный наркоз, — сказал он. Голос у него вначале дрогнул на первом слове, но дальше выровнялся. — Намеренно до стадии паралича дыхательного центра. Когда собака перестанет дышать, вы увидите, что общепринятые методы реанимации окажутся бесполезны. Затем я продемонстрирую наш метод.

— Убийство! — выкрикнул кто-то.

— Позвольте мне продолжить, — ответил Веденский, не повышая голоса. Он кивнул мне.

Наступила моя часть работы. Как и было условлено — безымянный ассистент при докладчике.

Маску Эсмарха я наложил Рыжику на морду так, чтобы она накрыла нос и пасть целиком. Закрепил тесемками за ушами. Пес дернулся, но ремни держали крепко. Откупорив темный флакон, я начал капать хлороформ. Мерно, через равные промежутки. Капля, пауза, капля.

Сладковатый тяжелый запах поплыл по ближним рядам.

Веденский комментировал, глядя в зал:

— Стадия возбуждения. Обратите внимание на хаотичные движения конечностей и расширение зрачков.

Рыжик действительно задергался. Лапы заходили ходуном, натягивая ремни. Глаза заблестели мокро. Из пасти потекла слюна, пропитывая маску. Скулеж перешел в хрип, а потом оборвался. Мышцы напряглись до каменной твердости. На мгновение пес выгнулся дугой, вздернув голову, и тут же обмяк. Вся дрожь прекратилась разом, будто из тела вынули пружину.

— Стадия хирургического наркоза, — объявил Веденский. — Полная миорелаксация. Рефлексы угнетены.

Я продолжал капать хлороформ. Нужно перейти черту. Еще три капли… Еще две… Живот собаки, который до этого мерно поднимался и опускался, вдруг замер. Ребра втянулись. Движение грудной клетки прекратилось. Тишина повисла над столом. Несколько секунд ничего не происходило.

Я отложил флакон и убрал маску. Пасть Рыжика была приоткрыта. Десны и язык прямо на глазах теряли цвет, из розовых становясь серыми, потом синюшными. Глаза полузакрыты, зрачки расплылись на всю радужку. Нижняя челюсть отвисла. Язык сполз назад, к глотке.

По залу прошел шорох. Кто-то из первых рядов привстал, вытягивая шею. Амфитеатр, еще минуту назад кипевший возмущением, замолчал. Все смотрели на неподвижное тело на столе. Собака не дышала.

— Дыхание остановилось вследствие передозировки хлороформа и западения корня языка. Если не вмешаться, через три-четыре минуты наступит смерть от асфиксии.

Раздался голос:

— Делайте же что-нибудь! Вы просто убиваете животное!

Несколько голосов поддержали. Кто-то крикнул: «Языкодержатель!» Кто-то из студентов заявил: «Трахеотомию ему делайте!» Один из старичков в переднем ряду нетерпеливо застучал тростью по полу.

Я пододвинул к Веденскому поднос. Языкодержатель Мюзо лязгнул о металл. Грубые зазубренные щипцы, созданные для того, чтобы захватить скользкий западающий язык и вытянуть его наружу. Стандартный инструмент. Единственный способ, которому учили всех хирургов в империи.

Веденский взглянул на щипцы. Взял поднос обеими руками. И демонстративно отодвинул его на край стола, подальше от себя. В зале замерли.

— Что он делает? — сказал кто-то, не понижая голоса. — Он же убьет собаку.

Веденский встал у изголовья стола, наклонился над мордой Рыжика и положил ладони по бокам нижней челюсти. Пальцы легли на углы, туда, где кость делает поворот к уху.

— Первый элемент тройного приема, — сказал он в зал. — Выдвижение нижней челюсти вперед и вверх.

Он с усилием сдвинул челюсть собаки. Нижние зубы вышли вперед за линию верхних. Голова запрокинулась назад. Пасть раскрылась шире.

— Второй элемент. Переразгибание головы в атлантозатылочном суставе.

Свободной рукой он надавил на лоб собаки, фиксируя запрокинутое положение. Пасть теперь была раскрыта полностью. Язык сместился вперед, открывая вход в глотку. Веденский выпрямился и обвел взглядом ряды.

— Воздухоносные пути открыты. Язык не западает. Без щипцов, без языкодержателей, без повреждения слизистой. Однако…

Он замолчал. Грудная клетка собаки оставалась неподвижной.

— Однако пациент не дышит. Тройной прием восстановил проходимость дыхательных путей, но хлороформ полностью угнетает дыхательный центр. Самостоятельное дыхание не возобновляется. Метод Сильвестра в этой ситуации…

— Метод Сильвестра совершенно достаточен! — рявкнул генерал с тростью, тот самый, что вскочил первым. — Ритмичное разведение рук создает отрицательное давление в грудной клетке!

— С глубоким уважением, профессор, — ответил Веденский, — отрицательное давление, создаваемое этим способом, очень незначительно. Этого может хватить для поддержания минимальной вентиляции у пациента с сохраненным мышечным тонусом. При полной миорелаксации, которую мы наблюдаем при глубоком наркозе, коме, утоплении и тяжелой черепно-мозговой травме, этот объем не обеспечивает газообмен. Пациент умрет.

Он говорил хорошо. Лучше, чем на репетиции. Страх, видимо, прочистил ему голову. С некоторыми людьми такое бывает. Генерал открыл рот для ответа, но Веденский уже повернулся ко мне и протянул руку:

— Трубку.

Латунная S-образная трубка лежала на подносе рядом с отвергнутыми щипцами. Я подал ее Веденскому.

— Ротоглоточный воздуховод собственной конструкции, — объявил Веденский, подняв трубку так, чтобы ее видели с задних рядов. — Изогнутая трубка с фланцем вводится за корень языка и обеспечивает герметичный канал к глотке. Через нее спасатель нагнетает воздух непосредственно в легкие пациента. Без контакта губ с губами. Без риска инфицирования.

Он наклонился над Рыжиком. Левой рукой раскрыл пасть шире, прижав верхнюю челюсть. Правой ввел трубку за корень языка, проталкивая мягко, но уверенно, пока роговой фланец не уперся в передние зубы, закрыв пасть снаружи. Трубка встала плотно.

Зал замер. Даже те, кто минуту назад кричал про цирк и балаган, теперь молчали, наклонившись вперед.

Веденский зажал ноздри собаки левой рукой. Плотно прижался губами к внешнему отверстию трубки. И с силой выдохнул.

Грудная клетка Рыжика поднялась. Высоко, неестественно высоко, ребра разошлись, бока раздулись. Кто-то из первого ряда непроизвольно подался вперед. Светлая короткая шерсть позволяла видеть каждое движение грудной стенки даже с галерки.

Веденский выдохнул второй раз. Грудь собаки снова вздулась и опала. Третий выдох. Сильный, форсированный. Щеки Веденского раздувались при каждом вдувании. В зале наступила тишина.

Четвертый выдох. Пятый. Ничего не происходило. Рыжик лежал мертво. Грудная клетка послушно раздувалась при каждом вдувании и тут же опадала. Никаких признаков самостоятельного дыхания.

Шестой. Седьмой. Веденский побагровел от напряжения. Пот потек у него по виску. Волосы прилипли ко лбу. Он не останавливался.

Из задних рядов донеслись смешки. Кто-то засмеялся уже громче. Генерал с тростью откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Выражение на его лице было понятно без слов.

Восьмой выдох. Раздался влажный, хлюпающий звук. Тело Рыжика дернулось. Не вздрогнуло, а именно дернулось, всей массой, разом, натянув ремни.

Веденский отпрянул от трубки. Собака судорожно захрипела. Задние лапы заходили ходуном, скребя по столу когтями. Веденский вынул трубку. Рыжик будто закашлялся. Из пасти плеснула слюна. Ребра дрогнули и сжались.

И тут он вдохнул. Сам. Жадно, хрипло, со свистом. Бока раздулись. Второй вдох. Третий. Дыхание пошло, рваное, неровное, но шло. Десны порозовели. Не мгновенно, но быстро, за несколько вдохов. Зрачки дрогнули, начали сужаться. Рыжик заскулил, тонко, жалобно, не понимая, где он и что с ним. Хвост стукнул по столу.

Веденский выпрямился. Утер рукавом халата пот со лба. Руки у него дрожали. Он сделал шаг назад от стола и оперся ладонью о кафедру.

Наступила мертвая тишина. Абсолютная. На мгновение мне показалось, что все четыреста человек разом перестали дышать, как Рыжик минуту назад.

Я поднял трубку с края стола и положил ее на поднос. Латунь звякнула о металл. Этот звук расколол тишину.

Первым хлопнул кто-то на галерке. Одиночный хлопок, резкий, как выстрел. За ним второй. Третий. И вдруг галерка обрушилась аплодисментами. Студенты вскочили на ноги, загремели каблуками по деревянному полу, засвистели. Кто-то выкрикнул «Браво!», кто-то замолотил ладонями по деревянным перилам ограждения.

Из средних рядов поднялся широкоплечий человек с загорелым лицом и коротко стриженной бородой. Военный хирург, судя по выправке и манере держать спину. Он громко, так, что было слышно сквозь шум, крикнул:

— Браво! Я двадцать лет вожусь с утопленниками на Балтийском флоте. Метод Сильвестра никогда не работал как должно. Это первое, что имеет смысл!

Рядом с ним встал другой, в поношенном сюртуке земского врача, с обветренным лицом человека, привыкшего к разъездам:

— Сколько стоит эта трубка? Ее можно заказать?

Половина зала аплодировала. А другая половина, скажем так, нет. Генерал с тростью багровел. Он стучал тростью по полу и кричал что-то о шарлатанах и мальчишках, которые лезут поучать маститых профессоров. Лысоватый с пенсне, тот, что уходил из зала и вернулся, стоял в проходе и яростно жестикулировал, перегородив дорогу.

— Анатомическое строение глотки собаки и человека не идентичны! — кричал он, тряся пенсне. — Вы доказали ровно ничего! Попробуйте повторить это на трупе, а потом будете хвастать!

Если на твоем трупе, то с удовольствием, подумал я. Только давай, не затягивай. Прямо сейчас.

Из второго ряда поднялся плотный коренастый хирург с окладистой бородой:

— Позвольте! Вдувание чужого, уже использованного воздуха в легкие пациента? Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе ничтожно! Вы предлагаете дышать за человека углекислотой!

Веденский ответил:

— Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе составляет шестнадцать процентов. В атмосферном, двадцать один. Разница существенна, но шестнадцать процентов достаточно для поддержания жизни.

— А инфекция⁈ — сказал кто-то. — Вы предлагаете врачу контактировать ртом с больным сифилисом? Туберкулезным? Дифтерийным?

— Для этого и существует трубка, — ответил Веденский, показывая на поднос. — Фланец обеспечивает герметичность и полностью исключает контакт губ врача с тканями пациента. Трубка стерилизуется различными способами.

— А если трубки нет⁈ — не унимался тот же голос. — Ваш земский коллега в деревне, у которого ни аптеки, ни инструментария? Что тогда? Рот в рот, как дикарь?

— Если трубки нет, врач дышит напрямую, — ответил Веденский спокойно. — Спасение жизни пациента важнее брезгливости.

Последняя фраза вызвала новый взрыв. Половина зала зааплодировала, другая половина загудела от возмущения. Чей-то голос перекрыл остальные.

— Вы сумасшедший!

Гвалт нарастал. Часть зала спорила с другой. Задние ряды перекрикивались с передними. Двое профессоров, забыв про кафедру, сцепились в проходе, размахивая руками друг у друга перед носом. Один тыкал пальцем в сторону собаки, другой отмахивался так, будто отгонял муху. Третий пытался их разнять и сам увяз в споре.

Председатель вскочил на ноги и замолотил колокольчиком о стол.

— Тишина! Господа! Прошу соблюдать порядок прений! Желающие выступить записываются у секретаря! Господа!!

Никто не записывался. Все кричали с мест. Молодой врач в поношенном сюртуке перегнулся через спинку кресла и что-то быстро строчил в блокнот, поминутно поднимая глаза на стол с трубкой. Рядом два военных хирурга тихо, но оживленно обсуждали что-то, водя пальцами в воздухе, будто рисуя изгиб трубки. Один достал из кармана карандаш и прямо на полях программы заседания набрасывал рисунок.

Беликов поглаживал бороду. Лицо его не изменилось ни на йоту за все время демонстрации, но он был явно доволен. Половина дела сделана. Опыт состоялся. Собака жива.

Рыжик на столе дышал тяжело, часто, но ровно. Глаза открылись, мутные, бессмысленные. Пес попытался поднять голову и уронил ее обратно. Скулеж стал тише. Передняя лапа дернулась, царапнув ремень.

Мы с Прохором развернули каталку к дверям препараторской. Зал за нашими спинами ревел. Профессора рвали друг другу глотки, а колокольчик председателя захлебывался в этом шуме, как свисток в буре.

Прохор открыл дверь. Мы вкатили стол обратно в препараторскую и притворили ее за собой. Крики сразу стали глуше. Рыжик заскулил и дернул хвостом. Прохор нагнулся к нему и осторожно потрепал по голове.

— Ничего, брат, — пробормотал он. — Отмучился. Теперь все будет хорошо.