Глава 13

Беликов отпустил нас в четыре. Веденский сразу засуетился, принялся расчёсываться перед зеркалом в ординаторской и тут же уронил расческу. Руки у него подрагивали.

— Борис Михайлович, — сказал я. — Если вы сейчас опрокинете еще и чернильницу, я решу, что вы нервничаете.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Легко вам говорить. Вы-то будете почти в стороне от всего! И, наверное, не представляете, что я там выслушаю!

Мда, справедливо. Отвечать на вопросы будет именно он. И нападать будут на него. Седые медицинские профессора — это что-то вроде футбольных фанатов (шучу, но тем не менее). Мнительны и обидчивы. А наш метод как раз весьма обидит многих из них.

Потом к нам зашел Лебедев. Попрощаться, так сказать. Встал, скрестив руки на широкой груди, и всем видом показывал, что его эта затея не касается.

— Ну что, Николай Сергеевич, — хмыкнул Веденский. — Последние наставления будут?

— Будут. — отчеканил Лебедев. — Когда эти профессора начнут умничать, главное — не оправдывайся. Не показывай себя жертвой. А то они как акулы, почувствуют кровь и накинутся с утроенной энергией. Если собака подохнет, всё равно ничего не докажешь.

— А если задышит? — усмехнулся Веденский.

— Многим ничего не докажешь, даже если она встанет на задние лапы и заговорит!

— Глубоко, — усмехнулся Беликов и слегка зааплодировал.

— Я хирург, а не философ. Езжайте с Богом.

Домой я зашел на полчаса. Переоделся в сюртук поприличнее. Не в тот, в котором ходил к генералу, но все же. Николай высунулся из своей двери, когда услышал мои шаги на лестнице.

— Куда собрался в таком параде?

Объяснять было долго, тем более что никакого парада и не было. Николай, кстати, до сих пор не знал, что я теперь доктор, хоть и неофициально. Не разговаривал с ним, не сообщал последние новости.

— Еду на заседание Хирургического общества, наш врач делает доклад.

— А тебя-то зачем берут? — Николай прищурился.

— Собаку сторожить.

Он открыл рот, потом закрыл. Потом открыл снова.

— Собаку?

— Подопытную. Долгая история. Расскажу, когда вернусь.

Николай покачал головой и закрыл дверь.

Обратно в лечебницу я добрался к половине шестого. Во дворе уже стояла наша больничная повозка. Прохор был рядом и курил. В повозке, на соломе, стоял деревянный ящик. Рыжик не подавал голоса. Тимофей топтался рядом, держа под мышкой холщовый мешок с инструментами. С тех пор как я провел с ним сеанс внушения, слесарь не пил ни капли. Глаза его были ясные и настороженные.

— Инструменты с собой? — спросил я.

Тимофей похлопал по мешку.

— Все есть. Готов ко всему. Ежели что пойдет не так — исправим.

— Хорошо.

Хотя это все не слишком нужная перестраховка. Исправлять будет некогда. Но так все-таки спокойнее всем.

Скоро появился Беликов. На нем был темный суконный сюртук с высоким стоячим воротником, застегнутый на все пуговицы. Бородка аккуратно подстрижена, очки протерты. Он выглядел строго и представительно, как и полагалось старшему врачу городской лечебницы, направляющемуся на ученое собрание.

За ним шел Веденский. Борис Михайлович тоже преобразился. Новый черный сюртук, белоснежная крахмальная рубашка, галстук завязан ровным узлом. Худое, бледное лицо приобрело выражение сосредоточенной решимости, хотя пальцы, которыми он сжимал кожаную папку с текстом доклада, были белыми от напряжения.

Последним вышел Кулагин. Тот увязался за нами из любопытства, Но Беликов разумеется не возражал.

Нанятый экипаж ждал у ворот. Закрытая коляска, запряженная парой гнедых. Кучер, нанятый специально для этого случая, оглядел нашу компанию с профессиональным безразличием.

— Господа, прошу, — сказал Беликов.

Веденский и Беликов сели по ходу движения, Кулагин и я устроились напротив, спиной к кучеру. Коляска качнулась, рессоры скрипнули. Беликов постучал тростью в стенку, и мы тронулись.

Больничная повозка с Прохором, Тимофеем и Рыжиком двинулась следом.

Ехали молча. Беликов смотрел в окно. Веденский перебирал листы доклада на коленях, шевеля губами. Кулагин тоже молчал, но было видно, что ему не терпится что-нибудь сказать. Наконец не выдержал:

— Борис Михайлович, а если они спросят про статистику? У нас ведь только один случай. Тот мужчина с черепной травмой. Маловато как-то. Павлов, пока сотню своих собак не порежет, слова не проронит.

Веденский поднял голову. Посмотрел на Кулагина, потом на Беликова. Беликов ответил, не оборачиваясь от окна:

— Метод демонстрируется впервые. Статистика будет потом. Сегодня задача одна: показать, что это работает.

— А если собака…

— Петр Андреевич, — перебил Беликов ровным голосом. — Давайте мы не будем обсуждать, что будет, если собака не задышит. Собака задышит.

Он посмотрел на Веденского:

— Вы изучили строение челюстей на собаке, попробовали их найти?

— Да, разумеется. Разобрался, на ощупь все чувствую.

Все замолчали. До места оставалось минут двадцать.

Только тут я спохватился. Балбес. Олух. Почему я не позвал Зайцева и Веретенникова? Они студенты Военно-медицинской академии, им самое место в зале. Они бы увидели доклад, они бы поняли значение метода. Потом одернул себя. Ладно. Когда в последние недели каждый день что-нибудь происходит — то стреляют, то повышают в должности, то оказываешься в шаге от научного признания, такие промахи простительны. Приглашу их в следующий раз, если он будет.

Коляска остановилась у здания Военно-медицинской академии. Нет, не у парадного подъезда. Чуть в стороне, у бокового крыла, где располагалась анатомическая аудитория, отданная обществу для заседаний.

День выдался хороший. Небо ясное, воздух прохладный, но без обычной петербургской сырости. Фонари на улице уже горели.

Публика потихоньку собиралась. У входа стояло несколько экипажей. Врачи поднимались по каменным ступеням, переговариваясь. Военные медики в мундирах с красными петлицами шли группами по двое-трое. Гражданские доктора в темных пальто и цилиндрах. Профессора в возрасте, грузные, с тростями, с выражением привычной скуки на лицах. Студенты, напротив, шли быстро, громко разговаривали и толкали друг друга локтями.

— Прохор, — сказал я, подойдя к повозке. — Забирай ящик. Пойдем через черный ход.

Прохор грузно спрыгнул с козел, подхватил ящик с одной стороны. Рыжик внутри тихо заскулил. Тимофей взял с другой стороны. Ящик был нетяжелый, весил меньше двух пудов, но большой и неудобный.

Беликов и Веденский уже поднимались по парадной лестнице. Кулагин пристроился за ними. Беликов кивнул кому-то из знакомых. Веденский шагал прямо, глядя перед собой. Папка с докладом прижата к груди.

Черный ход находился с торца здания, за чугунной оградой. Дверь была не заперта. Узкий коридор, пахнущий кирпичной пылью. Стены без штукатурки. Потолок низкий. Освещение скудное. Пещера прямо-таки.

Препараторская находилась в конце коридора, за тяжелой дверью без таблички. Я толкнул ее плечом.

Запахи сразу ударили в нос. Формалин, карболка и что-то сладковатое, тошнотворное, от чего мгновенно свело глотку. Смесь бойни и аптеки. Стены до половины выложены желтоватым кафелем. Выше, по масляной краске, тянулись бурые подтеки. Газовые рожки шипели, давая тусклый, колеблющийся свет. Вдоль стен стояли массивные дубовые столы, покрытые свинцовыми листами. В углу была глубокая фаянсовая раковина. Рядом, на полу, стояли два жестяных ведра для биоотходов. И еще каталка.

Мы поставили ящик на пол. Рыжик зашелся в отчаянном скулеже, забился в угол клетки, запрокинул морду и жалобно завыл. Потом замолк, прижался к доскам и начал мелко дрожать. Животные чуют этот запах мгновенно. Для собаки, чей нос в сотни раз чувствительнее человеческого, эта комната была концентрированным кошмаром.

— Тише, тише, дурачок, — пробормотал Прохор, присаживаясь на корточки и просовывая пальцы сквозь щели в досках. Рыжик лизнул его руку, но дрожать не перестал.

Прохор тяжело сел на табурет, вытащил из кармана кисет и принялся сворачивать самокрутку. Чиркнул спичкой, затянулся, выпустил дым.

— Здесь, стало быть, людей кромсают? — спросил он.

— Уже мертвых, — сказал я.

— Все одно. Нехорошее место.

Тимофей поставил мешок с инструментами на пол, сел на табуретку и тоже начал оглядываться.

В зале, за тяжелыми двустворчатыми дверями, обитыми черной кожей с войлочной подкладкой, глухо гудели голоса. Публика рассаживалась. Через щель между створками я мог видеть кусок амфитеатра: крутые ряды деревянных скамеек, уходящих вверх. Внизу, на арене, стоял длинный стол, покрытый белой скатертью. За ним сидели трое пожилых мужчин в сюртуках. Президиум. На столе перед ними лежали бумаги, графин с водой и колокольчик.

Зал был полон на три четверти и продолжал заполняться. Первые ряды занимали профессора и доценты. Седые бороды, лысины, пенсне, ордена на лацканах. За ними, рядами выше, располагались ординаторы и врачи попроще. Еще выше, на галерке, теснились студенты. Оттуда доносился непрерывный шепот, шарканье подошв и сдавленный смех.

Других животных в препараторской не было. Ни клеток, ни ящиков, ни даже следов того, что кто-то привозил подопытных до нас. Похоже, демонстрацию на живом объекте сегодня проводили только мы. Это означало, что наш номер будет единственным зрелищным моментом вечера. Все остальное, значит, представляло собой обычные устные доклады. Да тут и не слишком любили практические показы. В свое время за них освистывали даже Пирогова.

Рыжик поскуливал. Прохор курил, выпуская дым ровными кольцами. Тимофей сидел неподвижно. За дверью зазвенел колокольчик, и гул в зале стал стихать.

Заседание началось.

Через щель было видно, как один из членов президиума встал, произнес несколько фраз. Потом к кафедре поднялся первый докладчик, полный мужчина в пенсне. Достал бумаги, разложил их на кафедре и заговорил монотонным голосом. Зал слушал.

Ждать предстояло долго. Веденский стоял в самом конце программы. На закуску, так сказать. До него несколько докладов, каждый минут по двадцать-тридцать, да еще время на вопросы. Час, не меньше. Полтора как минимум.

Прохор докурил, затушил окурок о подошву сапога и бросил в жестяное ведро.

— Вадим Александрович, — сказал он. — А что с псом-то делать будут?

— Усыпят хлороформом. Покажут, как трубка работает. Потом разбудят.

— А он не помрет?

— Не должен.

Прохор помолчал.

— Жалко животину. Он-то ни в чем не виноват.

— Никто не виноват, — сказал я. — Но если это сработает, метод напечатают в журнале, и потом многие люди не будут задыхаться и умирать. Это важнее.

Прохор, подумав, кивнул.

Время тянулось. Первый доклад кончился. Зал жидко поаплодировал. Посыпались вопросы. Через войлок они звучали как далекое бормотание. Потом вышел второй докладчик, молодой, в военном мундире. Этот говорил энергично, размахивал указкой, стучал ею по доске. Студенты на галерке оживились.

Рыжик перестал скулить и лег на дно ящика, положив морду на лапы. Глаза у него были влажные, тоскливые. Он смотрел на меня через щель в досках, и мне стало не по себе. Пес не знал, что через час ему зальют в нос хлороформ и в пасть вставят латунную трубку.

Я присел на корточки и просунул руку в ящик. Погладил его по голове. Шерсть короткая, теплая. Рыжик ткнулся носом мне в ладонь.

— Все будет хорошо, уверен. — сказал я.

Собаке врать проще, чем людям.

…За дверью зазвенел колокольчик. Очередной доклад закончился.

Дверь препараторской внезапно отворилась. Вошел Беликов. Лицо спокойное, но глаза слегка суетятся.

— Через десять минут, — сказал он. — Борис Михайлович готов. Настроение в зале непонятное, доклады были скучные, народ ждет чего-нибудь живого. В прямом смысле. Чтобы напасть на него.

Он посмотрел на ящик.

— Как пес?

— Жив. Нервничает.

— Это нормально. Вадим Александрович, когда объявят доклад, внесете собаку в зал. Хлороформ и прочее готово?

— Маска, хлороформ, капельник. Все готово. А кто председатель общества? — спросил я.

— Максим Семенович Субботин, — ответил Беликов. Профессор, академик. Большой любитель асептики, кстати. Ему пятьдесят шесть лет, он еще не старый, не из этих, которые все делают по старинке. Но человек он осторожный, открытой поддержки от него ждать не надо.

Беликов поднял палец.

— А теперь к делу. Все должно быть быстро и четко. Вы даете наркоз. Веденский комментирует и работает с трубкой. Когда собака задышит, уходите обратно. Понятно?

— Понятно.

Он помедлил секунду.

— Дмитриев, если что-то пойдет не так с наркозом…

— Не пойдет, — сказал я. — Дозировку мы ведь рассчитывали вместе!

Беликов как-то непонятно сморщил лоб и вышел.

Я вытащил латунную трубку. Воздуховод блестел в газовом свете. Гладкий, аккуратно загнутый, с широким фланцем. Хорошая работа. Ровные отлично обработанные края, никаких заусенцев.

Я повертел трубку в руках. Все в порядке. Положил рядом фланелевую маску и склянку с хлороформом. Проверил, плотно ли закрыта пробка. Закрыта.

А вот и наше время подошло.

Председатель общества позвонил в колокольчик. Гул голосов в амфитеатре постепенно стих, остался лишь скрип деревянных скамей да чуть-чуть шумели студенты на верхних рядах.

Веденский поднялся, одернул сюртук и прошел к кафедре. Выглядел он напряженным. Разложив на наклонной столешнице листы, он оглядел ряды слушателей (а их тут не одна сотня человек), и начал:

- О радикальном методе восстановления дыхательной функции при глубоких асфиксиях и хлороформном синкопе.

Потом вздохнул, как перед прыжком.

— Глубокоуважаемый господин председатель! Милостивые государи, достопочтенные коллеги!Честь имею доложить вам о результатах наблюдений, кои заставляют нас в корне пересмотреть устоявшиеся догмы реаниматологии. Всем нам, господа, ежедневно приходится сталкиваться со случаями так называемой мнимой смерти. Будь то извлеченный из воды утопленник, удавленник, фабричный рабочий, пострадавший от удара электрического тока, или же больной, давший остановку дыхания на операционном столе от передозировки хлороформа. Как мы поступаем ныне? Практика предписывает нам немедленно применять методы Сильвестра, Шюллера или Говарда. Мы ритмично запрокидываем руки пациента за голову, сдавливаем ему грудную клетку, пытаясь механически сымитировать дыхательную экскурсию ребер. Но будем честны перед собой, коллеги: скольких пациентов эти пассы руками реально вернули с того света? Практика свидетельствует, что вентиляция легких при таких манипуляциях ничтожно мала и едва превышает объем мертвого пространства бронхов.

Тут в партере началось движение. Недовольное какое-то. Причем очень.

Веденский продолжал:

— Главная же беда заключается в анатомии. У пациента в бессознательном состоянии происходит фатальное западание корня языка, который наглухо перекрывает вход в гортань. И сколько бы вы ни качали руки несчастного по методу Сильвестра, вы лишь гоняете воздух в запертом горле.

— Позвольте! — в третьем ряду тучный пожилой мужчина, наверняка какой-нибудь профессор, поднялся с места. — Вы осмеливаетесь называть метод Шюллера и Сильвестра бессмысленными пассами⁈

Зал зашумел. С галерки кто-то свистнул. Веденский молчал, опершись руками о края кафедры.

— Извольте дождаться прений, — громко произнес председатель.

Профессор тяжело опустился на скамью, тем не менее по-прежнему тихонько возмущаясь.

Веденский продолжил говорить.

— Ввиду сей механической преграды, в нашей больнице был с успехом применен принципиально иной, физиологически совершенный метод. Суть его заключается в прямом нагнетании выдыхаемого спасателем воздуха непосредственно в дыхательное горло пострадавшего. Для того чтобы дыхательные пути оставались открытыми, необходима строгая триада действий: Во-первых, максимальное запрокидывание головы пациента назад. Во-вторых, выдвижение нижней челюсти вперед так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних. И в-третьих, плотное зажатие носовых ходов. Только в таком положении корень языка отрывается от задней стенки глотки, открывая прямой путь к легким. Спасатель плотно прижимается своими губами к губам пациента и производит форсированный выдох. Грудная клетка больного при этом зримо вздымается, получая объем воздуха, недостижимый ни при каких манипуляциях руками.

По залу пронесся гул.

— Что? Вы это серьезно?

Веденский отпил воды из стакана.

— Предвижу ваши справедливые возражения, милостивые государи. Прямой контакт губами с умирающим, зачастую исторгающим слизь и рвотные массы, не только эстетически отвратителен, но и несет в себе угрозу передачи инфекционных миазм. Кроме того, судорожно сжатые челюсти больного (тризм) часто не позволяют эффективно произвести вдувание. Для обхода сих препятствий нами был сконструирован особый инструментарий. Это полая трубка, изогнутая в виде латинской буквы «S», снабженная посередине щитком. Один конец трубки вводится по кривизне нёба за корень языка, не давая ему западать. Щиток герметично прилегает к губам пациента, а во второй конец спасатель свободно вдувает воздух, совершенно не касаясь лица больного.

Снова раздались голоса.

— Смею добавить, что нами было изготовлено и испытано несколько вариантов подобных воздуховодов. Для повседневной клинической практики наилучшим образом подходят упругие трубки из плотного каучука, не травмирующие слизистую оболочку. Однако же для сегодняшней демонстрации на животном, учитывая крепость собачьих челюстей и риск перекусывания инструмента в стадии двигательного возбуждения, по нашему заказу была специально выточена трубка из металла. А теперь, милостивые государи, дабы не испытывать ваше терпение одной лишь сухой теорией, позвольте подтвердить наши выводы экспериментом in vivo. Мы намерены ввести животное в состояние глубокого хлороформного синкопа с полной остановкой дыхания и продемонстрировать вам действенность нашего метода на практике. Прошу внести собаку!

А вот теперь в амфитеатре поднялся настоящий гвалт.

— Собаку⁈ Прямо сюда⁈ Это какой-то балаган!

— У нас академическое общество, а не анатомический театр!