Глава 17

Беликов это, судя по всему, хорошо понял. Он смотрел на Веденского молча и с некоторой иронией.

— Я найду этого мерзавца, — сказал Веденский. — Выясню, кто он, и набью ему морду.

— Борис Михайлович, — Беликов откинулся на спинку стула. — Вы всерьез собираетесь ехать в редакцию бульварного листка и бить кого-то по лицу?

— Да!

— И чего вы этим добьетесь?

Веденский открыл рот, но ничего не сказал. Пятна на скулах не проходили.

— Завтра во всех газетах напишут, что ординатор городской лечебницы избил журналиста, — спокойно продолжил Беликов. — Прекрасная реклама для нашего метода. И прекрасная репутация для больницы.

Веденский отвернулся к окну.

— Послушайте меня внимательно, — сказал Беликов

Веденский сел.

— Бульварная газета живет один день, — сказал Беликов. — Завтра они напишут про утопленника в Фонтанке, послезавтра про пожар на Выборгской, и через неделю ни один человек не вспомнит про этот фельетон. А вот научная статья в серьезном журнале останется навсегда. На нее будут ссылаться через десять, двадцать, пятьдесят лет. Вот это и есть настоящий ответ.

Беликов повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, вы ведь уже набросали черновик описания метода для доклада?

— Да, Александр Павлович. Вчера вечером дописал последний раздел.

— Превосходно. Значит, вот что мы сделаем. Вместо того, чтобы бить по мерзкому лицу неведомого писаку, вы прямо сейчас с Борисом Михайловичем сядете и напишете полноценную научную статью. Подробную, обстоятельную, с описанием анатомии, физиологии и протокола всей процедуры. Такую, чтобы любой врач мог по ней воспроизвести метод. И мы отвезем ее в «Русский врач».

— «Русский врач» — это хорошо, — согласился Веденский.

— Я немного знаком с Сергеем Васильевичем Владиславлевым, — сказал Беликов. — Он один из двух редакторов главных и как раз отвечает за хирургические публикации. Сколько времени вам нужно на статью?

Веденский посмотрел на меня. Я прикинул объем.

— Если сесть прямо сейчас, через пару часов будет готово, — сказал я.

— Тогда не теряйте времени, — Беликов встал. — И запомните одну вещь, Борис Михайлович.

Веденский поднял голову.

— Лучшая месть грязному писаке, это когда ваш метод напечатан в академическом журнале, а в его фельетон уже завернули селедку.

Мы с Веденским сели за стол. Работа пошла быстрее, чем я ожидал. Основной каркас у меня был готов еще со вчерашнего дня, когда я набросал тезисы для доклада. Теперь нужно было развернуть их в полноценный научный текст.

Вот что у нас получилось.

О ПРЯМОМ ВДУВАНИИ ВОЗДУХА В ЛЕГКИЕ ПРИ ТЯЖЕЛЫХ АСФИКСИЯХ ПОСРЕДСТВОМ ИЗОЛИРУЮЩЕЙ РОТОГЛОТОЧНОЙ ТРУБКИ

Сообщение Б. М. Веденского и В. А. Дмитриева (Из хирургического отделения Тверской больницы. Ст. врач А. П. Беликов).

Общепринятые ныне в клиниках и на спасательных станциях способы искусственного дыхания (преимущественно по методам Сильвестра и Шульце) основаны на пассивном расширении и сжатии грудной клетки больного. Не умаляя исторических заслуг авторов сих методов, многолетняя практика заставляет нас признать их крайнюю недостаточность в целом ряде критических случаев.

При глубокой асфиксии (вызванной отравлением угарным газом, утоплением или передозировкой хлороформа) наступает полная мышечная атония. В этом состоянии корень языка непременно западает, механически перекрывая вход в гортань. Всякие попытки нагнетать воздух путем ритмичного поднятия рук больного в таком случае приводят лишь к вентиляции мертвого пространства ротовой полости, не доставляя кислорода к легочным альвеолам. Более того, при травмах ребер и грудины применение способа Сильвестра категорически противопоказано ввиду угрозы ранения плевры костными отломками.

Ввиду изложенного, нами предложен и испытан метод активного, форсированного вдувания воздуха непосредственно в дыхательные пути пациента при помощи специально сконструированного инструмента — ротоглоточной трубки с изолирующим щитком.

Устройство аппарата и методика применения

Инструмент представляет собой полую изогнутую трубку, анатомически повторяющую изгиб твердого и мягкого нёба. На проксимальном конце трубки герметично присоединен широкий фланец (щиток).

Техника оживления сводится к следующему:

Оказывающий помощь становится у изголовья больного. Удалив из-под головы пациента подушку, врач максимально запрокидывает его голову назад (дабы выпрямить естественный изгиб дыхательных путей) и двумя руками выдвигает нижнюю челюсть вперед во избежание западения языка.

Ротоглоточная трубка вводится в ротовую полость по спинке языка до упора фланца в губы пациента.

Врач производит глубокий вдох и, плотно прижав свои губы к отверстию фланца, осуществляет резкий, форсированный выдох.

Выдох больного происходит пассивно, за счет эластического спадения грудной клетки.

О дозировании объема воздуха и мерах предосторожности

Считаем своим долгом категорически предостеречь коллег от чрезмерного усердия при выполнении данного приема. Вдувание надлежит производить плавно, избегая резких толчков и ни в коем случае не используя всю мощь легких спасателя.

Врач должен чутко соизмерять свое усилие, руководствуясь исключительно визуальным наблюдением: вдувание следует немедленно прекратить, как только обнаружится ясное, видимое глазом расширение грудной клетки больного.

Излишне форсированное нагнетание воздуха таит в себе две смертельные опасности. Во-первых, оно грозит разрывом нежной легочной ткани (острой эмфиземой). Во-вторых, избыточный воздух неизбежно преодолеет сопротивление пищевода и попадет в желудок пациента, что почти всегда провоцирует неукротимую рвоту и неминуемую гибель больного от аспирации рвотных масс в дыхательные пути. Посему правило гласит: лучше вдувать меньше, но чаще (до 15–20 раз в минуту), нежели пытаться раздуть легкие больного, подобно кузнечному меху.

Важнейшим физиологическим обоснованием метода служит тот факт, что выдыхаемый спасателем воздух содержит около 16% кислорода. Как показывают расчеты газообмена, этого объема совершенно достаточно для поддержания оксигенации крови больного и предотвращения паралича дыхательного центра в продолговатом мозгу. Положительное давление, создаваемое выдохом спасателя, принудительно расправляет альвеолы, что особенно ценно при отравлениях токсическими газами, требующими обильного «промывания» легких.

Клиническое наблюдение (устранение механической асфиксии)

Справедливость наших суждений о механической природе удушья была наглядно подтверждена недавним случаем из нашей клинической практики. В приемный покой был доставлен пациент с тяжелой черепно-мозговой травмой, полученной вследствие падения с высоты. Больной находился в глубоком бессознательном состоянии; наблюдался выраженный цианоз лица, дыхание практически отсутствовало, пульс едва прощупывался.

Удалив из-под головы пострадавшего валик, мы произвели описанный в первом пункте мануальный прием: максимально запрокинули голову больного назад и с силой выдвинули нижнюю челюсть. Этого действия оказалось совершенно достаточно. Механическая преграда была устранена: корень языка отошел от задней стенки глотки, дыхательные пути открылись, и больной тотчас сделал глубокий, шумный самопроизвольный вдох. В течение минуты синюшность кожных покровов исчезла, дыхание сделалось ритмичным.

В данном случае применение ротоглоточной трубки и вдувания воздуха не потребовалось, так как дыхательный центр мозга еще не был парализован. Однако этот случай неопровержимо доказывает, что непременным условием спасения является первичное обеспечение проходимости гортани. В более же тяжелых случаях, когда самостоятельное дыхание угасло окончательно, мы переходим к применению трубки.

Вопрос асептики и личной безопасности врача

Некоторые критики метода прямого вдувания совершенно справедливо указывают на опасность инфицирования врача при контакте со слизистыми оболочками пациента (в частности, палочкой Коха или Treponema pallidum).

Конструкция нашей трубки всецело решает данную проблему. Во-первых, трубка легко подвергается безукоризненной стерилизации перед каждым применением. Во-вторых, она служит надежным барьером: губы оперирующего соприкасаются исключительно со стерильным материалом трубки и ни при каких обстоятельствах не касаются лица, слюны или мокроты больного.

Экспериментальные данные

Действенность полного метода была неопровержимо доказана нами в ходе опыта, продемонстрированного на заседании Хирургического общества Пирогова. Подопытное животное (собака) было погружено в состояние терминальной хлороформной асфиксии. Наблюдалась полная остановка дыхания, цианоз слизистых и исчезновение корнеального рефлекса. Традиционное ритмичное сдавливание грудной клетки результатов не дало.

После введения предложенной нами ротоглоточной трубки и начала форсированного вдувания воздуха, уже на первой минуте цианоз сменился розовой окраской слизистых, восстановилась сердечная деятельность, животное начало совершать самостоятельные дыхательные движения и было возвращено к жизни.

Заключение

Принимая во внимание исключительную простоту инструмента, его дешевизну и безопасность для врача, мы имеем честь рекомендовать применение мануального открытия дыхательных путей и изолирующей ротоглоточной трубки широким кругам земских, фабричных и военных врачей при всех случаях утопления, удушения и отравления вредными газами, когда жизнь больного требует немедленного доставления воздуха в легкие.

Через полтора часа закончили и даже напечатали на машинке. Секретарь Беликова Семен Яковлевич сделал это вообще чуть ли не за полминуты, бил по клавишам, как пулемет. Вот что такое опыт!

— Готово, — сказал он, передавая нам бумажки.

Мы отнесли рукопись Беликову. Тот прочел и править не стал.

— Годится. Хорошо. Поехали в гости к Владиславлеву.

Скоро у ворот лечебницы нас ждала больничная пролетка. Кучер бородатый и недовольный, держал поводья, ежась от осеннего ветра. Никуда ему явно не хотелось. Но придется! Беликов сел первым, за ним Веденский с папкой, перевязанной тесемкой, и я.

Ехали молча. Утро было пасмурное, тянуло сыростью с Невы. Пролетка дребезжала по булыжнику, подпрыгивая на каждой выбоине.

Редакция «Русского врача», к моему удивлению, располагалась на третьем этаже большого доходного дома на Бассейной улице. Парадная лестница, чистые перила, медная табличка у двери. Беликов позвонил. Открыл дворецкий и провел нас в приемную.

Я ожидал увидеть что-то вроде конторы, завешанной расписаниями и объявлениями с нервными бегающими журналистами. Вместо этого мы оказались в просторной, обставленной с тихой роскошью квартире. Толстые ковры глушили шаги. В воздухе стоял густой «запах чего-то очень дорогого». Табак, духи, и прочее. Однако! Кабинет Извекова и то был попроще.

Вдоль стен тянулись застекленные книжные шкафы, набитые комплектами европейских медицинских вестников. Корешки с готическим немецким шрифтом чередовались с французскими. На отдельном столике аккуратными стопками лежали последние номера «Lancet» и «Berliner klinische Wochenschrift».

За письменным столом в приемной сидел молодой человек лет двадцати пяти, в аккуратном сюртуке и с коротко стриженными волосами. Студент старших курсов медицинской академии или начинающий врач, который подрабатывал здесь вычиткой бумаг и приемом посетителей. Перед ним лежала стопка корректурных листов, испещренных красными пометками.

Увидев Беликова, секретарь поднялся.

— Александр Павлович? Добрый день.

— Добрый день. Доложите Сергею Васильевичу, что прибыл старший врач Тверской лечебницы Беликов.

Секретарь кивнул и исчез за массивной дубовой дверью и вернулся почти мгновенно.

— Сергей Васильевич просит вас пройти.

Кабинет главного редактора оказался большой комнатой с двумя окнами, выходившими во двор. Тяжелые портьеры, письменный стол орехового дерева, заваленный бумагами. На стене, между фотографиями Пирогова и Склифосовского, висел портрет покойного Боткина в массивной раме. Портрет государя отсутствовал. Наверное, первый кабинет, в котором я его не обнаружил. Не революционер ли часом уважаемый редактор, а⁈

Сергей Васильевич Владиславлев оказался плотным, седоватым человеком лет пятидесяти пяти, с круглым добродушным лицом и живыми глазами. На взъерошенного эсера не похож совершено… хорошо это или плохо — пока непонятно. Он вышел из-за стола навстречу Беликову и протянул ему руку.

— Александр Павлович! Какими судьбами? Давно вас не видел. Садитесь, прошу. Что привело ко мне?

С нами редактор поздоровался вежливо, но сдержанно. Двое незнакомых молодых людей в обществе старшего врача не вызывали у него особого интереса. Он указал на кресла вокруг низкого столика, и мы сели.

— Сергей Васильевич, я к вам по важному делу, — начал Беликов без предисловий. — Вчера на заседании Хирургического общества наш ординатор Борис Михайлович Веденский представил новый метод восстановления дыхания у пациентов с потерей сознания. Тройной прием для освобождения дыхательных путей и экспираторная вентиляция легких через специальный воздуховод.

— Слышал, слышал, — Владиславлев улыбнулся. — До меня дошли некоторые слухи. Весьма, хм, бурное было заседание?

— Бурное — не то слово, — согласился Беликов. — Мы провели демонстрацию на собаке под глубоким хлороформным наркозом. Полная остановка дыхания, успешная реанимация. Метод работает. Мы подготовили статью и хотим опубликовать ее у вас.

Беликов кивнул Веденскому. Тот развязал тесемку на папке и протянул рукопись редактору. Владиславлев взял ее, надел очки в тонкой золотой оправе и начал медленно и внимательно читать. Мы молчали. Веденский сидел, ссутулившись и направив взгляд в пол. Минуты, как это всегда бывает при ожидании, тянулись долго.

Наконец Владиславлев дочитал. Снял очки и аккуратно положил их поверх рукописи.

— Прекрасный слог, Борис Михайлович, — мягко сказал он. — Описание устройства вашей трубки весьма остроумно. И обоснование механизма убедительное.

Ишь ты. Мы с Веденским заметно повеселели.

— Стало быть, в ближайший номер? — спросил Беликов.

Владиславлев тяжело вздохнул. Выражение его лица изменилось. Добродушная улыбка сошла, уступив место чему-то осторожному, почти виноватому.

— Александр Павлович, вы ведь читали утренние газеты?

— Читал…

— Весь Петербург только и говорит о… хм… собачьем дыхании. — Владиславлев поморщился, произнеся это словосочетание. — Воздух сейчас слишком наэлектризован. Если наш журнал напечатает эту статью в воскресном номере, это будет выглядеть не как научное сообщение, а как наш ответ бульварному «Листку». Мы не можем опускаться до полемики с уличными писаками. Репутация издания, вы понимаете…

— Это факты, а не полемика! — произнес Веденский. Он подался вперед в кресле. — Собака выжила. Какое дело науке до того, что пишут бульварные газеты!

— В науке, молодой человек, — Владиславлев повернулся к нему, — факт становится истиной только после всесторонней проверки. Один случай на человеке и один на животном, это не доказательная база. Это наблюдение.

Веденский хотел возразить, но Беликов едва заметно качнул головой, и тот сжал челюсти.

— Я приму вашу рукопись, — продолжил Владиславлев. — Но по уставу журнала я обязан передать ее на рецензирование редакционной коллегии. Нужно запросить еще и мнение физиологов. Профессор Тарханов или кто-нибудь из его кафедры должен дать заключение о механизме газообмена при экспираторной вентиляции. На это уйдет… — он помолчал, подбирая слова, — скажем, месяца полтора-два. Может, быстрее. Тогда и газетная пена осядет, и мы напечатаем ваш труд в спокойной, достойной обстановке. Поверьте, так будет лучше для всех.

Беликов помолчал. Потом встал.

— Хорошо, Сергей Васильевич. Оставляем рукопись у вас.

— Разумеется. — Владиславлев тоже поднялся и протянул руку. — Я прослежу лично. Как только коллегия вынесет решение, немедленно вам сообщу.

Мы попрощались. В приемной секретарь выписал расписку о приеме рукописи и поставил на ней круглую печать редакции. Веденский сунул расписку в карман, не глядя.

На улице было сыро и серо. Егор Матвеевич ждал нас у подъезда, покуривая трубку на козлах. Мы забрались в пролетку. Некоторое время ехали молча.

— Как долго, — глухо сказал Веденский. — Два месяца.

— Или четыре, — спокойно ответил Беликов. — Будьте готовы ко всему. Но если назначенная хирургическим обществом комиссия одобрит метод, я снова поеду сюда. Разговаривать, узнавать и торопить. А пока будем ждать.

Пролетка повернула на Литейный. Беликов достал из кармана платок и протер очки.

— У вас есть два месяца на то, чтобы набрать статистику. Каждый случай применения метода в лечебнице, то есть каждый пациент с нарушением дыхания, все должно быть задокументировано. Их будет у нас очень немного, но каждый это будет уже кое-что. Чем больше случаев мы представим коллегии, тем труднее им будет отмахнуться.

Веденский кивнул. Лицо у него было уже усталое и весьма разочарованное.

— А если все-таки отмахнутся? — спросил он.

— Тогда отправим статью в «Хирургическую летопись». Или в «Медицинское обозрение». Или в немецкий журнал, переведем и отправим. Сейчас не надо — это будет некрасиво по отношению к Владиславлеву, с которым я хоть немного, но знаком. С другими редакторами я лишь здоровался несколько раз, и все. Но рано или поздно кто-нибудь напечатает. Метод работает. А то, что работает, невозможно похоронить навсегда. Когда ничего другого не остается, приходится быть оптимистами.

— Очень оптимистично, — вздохнул Веденский.

По приезду мы зашли в кабинет Беликова. Он повесил пальто на крючок за дверью и сел за стол. Веденский остался стоять.

— Александр Павлович, — сказал он. — Надо все-таки кое-что сделать.

Беликов поднял глаза.

— Опровержение, — добавил Веденский. — Официальное опровержение в «Петербургский листок».

— Борис Михайлович, спорить с бульварной газетой…

— Я не про спор. Я про закон. По Уставу о цензуре и печати, если газета публикует клевету или искажает факты, пострадавшее лицо имеет право прислать официальное опровержение. Редактор обязан напечатать его в ближайшем номере. Бесплатно. Тем же шрифтом и на том же месте, где была клевета. Это не просьба, а требование по закону.

Беликов помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Опровержение в «Листке» не изменит мнения научной коллегии, — сказал он.

— Не изменит. Но его прочтут те же сотни тысяч человек, которые прочли фельетон. Хотя бы часть из них узнает, что метод не шарлатанство, а настоящая медицина. Это лучше, чем ничего.

— Ну что ж, — Беликов вздохнул. — Пишите. Хуже от этого точно не станет. Можете от моего имени, так будет увесистей.

Мы ушли в ординаторскую, Веденский сел за стол, быстро написал короткую бумагу и мы вернулись к Беликову.

Тот надел очки и прочел вслух:

— «Милостивый государь, господин редактор. В номере сорок пятом вашей газеты помещены ложные сведения о событиях в Хирургическом обществе. Сим заявляю, что опыты проводились не с целью эпатажа, а в строго научных рамках, и метод направлен на борьбу с асфиксией. Прошу напечатать сие на основании закона о печати. Старший врач Тверской лечебницы, статский советник А. П. Беликов».

Беликов снял очки и посмотрел на Веденского. Пожал плечами.

— Коротко и по существу. Годится.

Бумагу напечатали на машинке, Беликов ее подписал, поставил дату.

— Я сам отвезу, — сказал Веденский, складывая лист. — Прямо сейчас. Редакция «Листка» на Невском, успею до закрытия. Обещаю, что не полезу драться. Но я хочу посмотреть на того человека — если его можно назвать этим словом — который написал пасквиль.

Беликов на секунду мрачно посмотрел в окно.

— Дмитриев поедет с вами, — сказал он.

Вот как. Меня посылают присмотреть за господином ординатором, чтобы он сгоряча не наделал глупостей.

— Зачем? — удивился Веденский. — Я просто отдам бумагу.

— Затем, что вдвоем надежнее. Мало ли какие обстоятельства могут возникнуть.

Веденский хотел возразить, но передумал.

— Хорошо, — сказал он. — Дмитриев, идемте.

Беликов проводил нас до двери кабинета. Уже на пороге он тронул меня за локоть и сказал вполголоса, так, чтобы Веденский, шагавший впереди по коридору, не услышал:

— Если он полезет к кому-нибудь с кулаками, тащите его оттуда за шиворот. Без церемоний.