Глава 18
Лебедев остановил нас у ворот.
Он стоял, привалившись плечом к кирпичному столбу, и курил, щуря глаза от дыма. Халат был снят, поверх сюртука накинуто пальто. Вид у него такой, будто он случайно вышел подышать воздухом, но это было точно не так.
— Далеко собрались? — спросил он, затянувшись.
Веденский, уже застегнувший пальто на все пуговицы и державший под мышкой папку с требованием, остановился.
— В «Петербургский листок». К редактору. Везем опровержение за подписью Александра Павловича.
— Ага, — сказал Лебедев без выражения. — Краем уха слышал что-то такое.
— От «Листка» проблемы будут и дальше, — сказал Веденский. — Если не пресечь сразу, они будут печатать про нас каждую неделю. У них это хлеб.
— Рожу бить кому-нибудь собираешься? — спросил Лебедев как бы невзначай.
Веденский покрутил головой.
— Нет. Уже остыл.
Лебедев бросил папиросу, растер ее каблуком и нахмурился. Широкие плечи его поднялись и опустились. Явно хочет сказать что-то неприятное.
— Главный редактор «Листка», Скроботов. Николай Александрович. Я его немного знаю. Встречал на благотворительном обеде у городского головы, потом еще раз в больнице, когда привозили его наборщика с раздробленной рукой.
Он помолчал.
— Ему за шестьдесят. Он сидит во главе «Листка» двадцать лет. Именно он сделал из этого издания самую читаемую газету Петербурга. И он же превратил ее в сточную канаву, где печатают любую сплетню языком пьяного извозчика. А если новых сплетен нет, то их выдумывают сами журналисты, если работников его конторы так можно называть. С огромным удовольствием, если что. Тираж у «Листка» огромный. Судебных исков на него подавали столько, что он на них собаку съел.
Веденский слушал, глядя в сторону.
— Он сын священника, — продолжал Лебедев. — Выпускник духовной семинарии. И при этом для него нет ничего святого. Вообще ничего. Крайне хитрый и циничный человек. Он двадцать лет крутится среди адвокатов, жандармов, околоточных и городских сумасшедших и знает наперед, что может случиться.
Лебедев посмотрел на меня, потом на Веденского.
— Вы можете попасться в какую-нибудь ловушку. У него это запросто. Он вас не испугается. Он вообще никого не боится.
— Мы будем осторожны, — сказал Веденский. Разговаривать на эту тему он не хотел.
Лебедев смотрел на него тяжелым взглядом. Потом кивнул.
— Ну хорошо.
Это прозвучало довольно мрачно.
Извозчика мы поймали на углу Тверской. Веденский назвал адрес — Эртелев переулок. Пролетка тронулась, и некоторое время мы ехали молча. Мелкий дождь сеялся на поднятый верх пролетки. Булыжник блестел. Веденский сидел прямо, положив папку на колени, и смотрел перед собой.
Предупреждение Лебедева крутилось у меня в голове. Ловушка! А что там может, в принципе, случиться? Собаку съел на судебных исках. Ну и пусть себе ест, нашего Рыжика мы ему не отдадим. Скорее всего, написали фельетон лишь затем, чтоб что-то написать — то есть развлечь своего читателя. Возможен и «заказ», но маловероятно. Как написали — так и опровергнут. Аудитория «листка» уже получила свою порцию дофамина от чтения той ахинеи… получила и забыла о ней.
Эртелев переулок был тихой, неприметной улочкой. Найти редакцию очень помог звук. Издалека слушался глухой ритмичный гул, бьющий откуда-то из-под земли. Ротационные машины. Вечерний тираж уже печатался.
Мы вылезли у невзрачных ворот. Внутренний двор оказался тесным, грязным, заставленным подводами. На телегах лежали огромные бумажные рулоны, обернутые рогожей. Между подводами сновали грузчики в фартуках, неспешно перекрикиваясь. Под навесом штабелями стояли пачки готовых газет, перетянутые бечевкой.
Перед входом в здание курил человек лет тридцати. Среднего телосложения, в потертом осеннем пальто с поднятым воротником. На голове у него была мягкая клетчатая кепка с непомерно длинным козырьком, какие носят велосипедисты или жокеи. Явно дорогая, в отличие от всего остального, и нелепая, оттого притягивающая взгляд. Интересно, кто это. Человек проводил нас взглядом и ничего не сказал.
Мы вошли внутрь.
Редакция «Петербургского листка» оказалась прямо таки не конторой, а целой фабрикой. Длиннющий коридор с затертым до блеска паркетом и низким потолком вел куда-то вглубь здания. По стенам висели старые литографии и рекламные афиши, закрывая облупившуюся штукатурку. Снизу доносился тот самый вибрирующий гул: ротационные машины внизу работали не переставая, и пол мелко дрожал под ногами. Воздух был тяжелый, пропитанный свинцовой пылью, кислой типографской краской, дешевым куревом и мокрой бумагой. Из боковых дверей то и дело выскакивали люди. Кто-то в кожаном фартуке, весь в черных пятнах, пронесся мимо нас с влажными гранками наперевес. Курьер в картузе крикнул кому-то: «Четвертая полоса!» — и исчез за поворотом. Из-за приоткрытой двери доносился стук пишущей машинки. Мальчишка-рассыльный лет четырнадцати едва не сбил нас с ног и скрылся на лестнице.
Веденский остановил первого попавшегося человека в жилетке.
— Нам нужен главный редактор. Господин Скроботов.
Человек в жилетке окинул нас снисходительным взглядом. Потом кивнул на дверь в конце коридора.
— Второй этаж, направо. Если не заперся.
Скроботов не заперся.
Кабинет был небольшой, прокуренный, обитый дешевыми деревянными панелями, потемневшими от времени и табачного дыма. За массивным письменным столом, заваленным гранками, газетными вырезками и конвертами, сидел худой, седой человек лет шестидесяти с глубокими залысинами и острыми, подвижными глазами. Жилетка на нем была расстегнута, рукава сорочки закатаны. На краю стола стояла недопитая рюмка коньяка и сама бутылка коньяка, уже половину пустая. Рядом — стопка свежих гранок, исчерканных красным карандашом.
Скроботов посмотрел на нас поверх очков, которые сидели на самом кончике длинного носа, и не встал.
— Чем обязан?
Веденский шагнул к столу и молча, не поздоровавшись, с мрачной физиономией положил на лист с требованием об опровержении.
— Борис Михайлович Веденский, ординатор Тверской лечебницы. Требование об опровержении заведомо ложных сведений, опубликованных вашей газетой за подписью «Аргус», на основании статьи сто тридцать восьмой Устава о цензуре. Подписано старшим врачом Беликовым.
Скроботов взял бумагу. Читал он быстро, скользя глазами по строчкам, как человек, который видел тысячи подобных документов и давно перестал ими интересоваться. Практически не читал, а глянул. Затем он потянулся к стоящей на столе чернильнице, обмакнул перо и небрежно расписался на копии.
— Извольте-с, — сказал он, протягивая нам копию. — Напечатаем. Закон чтим.
Затем усмехнулся.
— Правда, боюсь, наши читатели все равно предпочтут дышать носом, а не через вашу замечательную дудку.
— Это не дудка, — сказал Веденский, и голос его стал на полтона ниже. — Это устройство для экстренного восстановления дыхания. Оно может спасти множество жизней. Прошу вас не называть его так. И дышать через него никто не собирается!
Скроботов откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. Глаза его блеснули.
— Ну-у, господа, — насмешливо протянул он. — Что вы на меня кричите? Я же старый, больной человек…
Он театрально схватился за грудь левой рукой и состроил страдальческую гримасу.
— У меня сердце… Доктора говорят, не волноваться… А вы пришли и нападаете…
Мы ничего не ответили. Скроботов убрал руку. Его лицо перестало быть жалостливым.
— Я редактор. Я не могу лично проверить за каждым сотрудником каждую строчку. У меня их тут десятки. Пишут, что бог на душу положит. Я, может, и сам не согласен с тем, что написал «Аргус». Может, у меня у самого есть вопросы к нему. Но вот вы пришли сюда ко мне, а не к нему. На того, кто подписался под статьей, вы побоялись кричать. А на старика, который едва ходит, это вы пожалуйста. Знаете, что справитесь.
Веденский сцепил руки на груди.
— Я никого не боюсь. И откуда мне знать, кто прячется за псевдонимом? «Аргус» — это может быть кто угодно. А вы, как редактор, должны отвечать за то, что пишете. И ваши слова о «дудке» говорят о том, что вы читали этот так называемый фельетон и он вам понравился.
Скроботов улыбнулся.
— Да вы его видели, господин ординатор. Только что. Когда шли сюда через двор.
Он кивнул на окно. Оно выходило во двор, и от стола, вероятно, просматривались и ворота, и крыльцо.
— Я видел вас из окна. Аргус — это тот человек в кепке. Он ее не снимает ни летом, ни зимой.
Веденский замер на секунду, потом выпрямился.
— Зовите его сюда. Я ему все выскажу. Прямо сейчас.
Скроботов покачал головой.
— Побоитесь, — сказал он мягко. — Я вижу страх в ваших глазах. Вы кабинетный человек, господин доктор. Вам бы лучше вернуться к своим пробиркам и пинцетам.
У Веденского заходили желваки.
— Вам еще раз повторить, что я не боюсь? — сказал он.
— Прекрасно, — сказал Скроботов. — Тогда подпишите вот это.
Он выдвинул ящик стола, порылся в нем и положил перед Веденским бланк. Бумага была плотная, с типографским заголовком, украшенным виньеткой. Я шагнул ближе и прочитал.
«Джентльменское соглашение о разрешении спора путем физического состязания». Далее шли параграфы. Стороны добровольно обязуются разрешить конфликт чести посредством кулачного боя. Применение оружия, кастетов и тростей запрещается. Удары ногами разрешены. Стороны освобождают друг друга от претензий в случае телесных повреждений. Внизу стояли две графы для подписей. Одна была обозначена «Сотрудник газеты „Петербургский листок“». Скроботов уже вписывал туда имя: «литератор, пишущий под псевдонимом „Аргус“».
Литератор. Однако же, как скромно называют тут себя. Бланк был заготовлен заранее и лежал в ящике стола, будто кого-то дожидаясь.
— Борис Михайлович, — сказал я негромко. — Не сходите с ума.
Веденский не повернул головы. Он смотрел на Скроботова, и я видел, как на его обычно бледном аристократическом лице все больше проступают красные пятна. Его назвали трусом. Публично, в присутствии постороннего (меня, то есть).
— Перо, — сказал он.
Скроботов услужливо подвинул чернильницу.
— Борис Михайлович, — я схватил его за руку.
Он повернулся ко мне.
— Это не будет никакой дуэлью или дракой. Я просто дам ему пару пощечин, и на этом все кончится. Ничего он мне не сделает. И это мое дело!
Последняя фраза была произнесена уже весьма жестко. Я отпустил Веденского, хотя интуиция не то что подсказывала, а просто кричала о том, что здесь явный подвох.
Веденский обмакнул перо и подписал. Четко, размашисто, не колеблясь. Скроботов взял бланк двумя пальцами, подул на подпись и аккуратно спрятал его в ящик.
— Готово! — крикнул он радостным голосом.
Дверь кабинета распахнулась мгновенно, будто за ней стояла толпа. Да так оно, похоже, и было. В кабинет хлынули люди: наборщики в фартуках, конторщики, какой-то человек с зеленым козырьком на лбу, двое молодых людей в мятых пиджаках с карандашами за ушами, мальчишка-рассыльный, который чуть не сбил нас в коридоре, и другие. Они толкались, заглядывали через головы друг друга и улыбались. Улыбки были одинаковые: широкие, предвкушающие, как у зрителей балагана перед началом представления. Все они знали, что произойдет и дождались своего. Этот спектакль был отрепетирован. Скроботов был режиссером, кабинет был сценой, а мы с Веденским были единственными, кто не читал пьесу.
Один из молодых людей протиснулся вперед. В руках у него была громоздкая пластиночная камера на деревянном каркасе, с латунным объективом и мехами из черной кожи. В другой руке он держал металлический лоток на длинной ручке, наполненный серым порошком. Магниевая смесь. Человек вскинул камеру, навел объектив на нас и поднял лоток. Раздался хлопок, ослепительная белая вспышка залила кабинет, и воздух мгновенно наполнился едким дымом с металлическим привкусом. Кабинет заволокло сизой пеленой. Скроботов притворно закашлялся.
— Ох, запамятовал, — сказал он, улыбаясь. Он произнес это с безмятежностью человека, который ничего в жизни не забывал. — Тот человек во дворе, в кепке… Это корректор. Он, знаете ли, поэт. Очень любит эту свою кепку. Говорит, в ней ему лучше думается. А господин «Аргус»…
Он повернулся к двери.
— Жак! Зайди-ка! Господин лекарь подписал бумагу. Он жаждет схватки с тобой!
Толпа расступилась. В кабинет, пригибая голову под притолокой, вошел человек, вид которого заставил меня мысленно выругаться.
Он был огромен. Не просто высок, а широк в каждом измерении, как шкаф, поставленный вертикально. Нос перебит, расплющен и сдвинут влево. Шея толщиной с мое бедро переходила в покатые плечи, на которых бугрились мышцы. Сюртук на нем был распахнут, и виднелось полосатое трико, плотно облегавшее грудь и руки. Настоящее спортивное борцовское трико, какие я видел на цирковых афишах.
А на ногах были мягкие кожаные туфли на шнуровке, с характерным жестким, чуть приподнятым носком и плотной подошвой. Обувь савотера. Этот человек не просто дрался. Он бил ногами. Профессионально.
— Bonsoir, мусье док-тор, — сказал француз и широко улыбнулся. — Вы плёхо резать собачка? Я писать это. Вы хотеть драка?
Повисла тишина.
Веденский стоял рядом со мной, и я видел, как по его лицу проходит целая последовательность выражений: непонимание, узнавание, злость. До него дошло. Этот громила по-русски двух слов связать не мог. Он в жизни не написал ни одной строчки. «Аргус» писал кто-то другой, а Жак был наемным бойцом, вышибалой, которого держали именно для таких случаев. И Веденский только что обязался выйти против него.
Фотограф снова поднял камеру и лоток с магниевым порошком. Второй снимок. Позор столичной медицины, запечатленный для завтрашнего номера.
Веденский не шевелился. Он стоял, опустив руки, и смотрел на француза снизу вверх. Отказаться означало стать посмешищем. Завтра на первой полосе «Листка» появится фотография: бледный ординатор захудалой больницы, подписавший вызов на бой и струсивший при виде противника. Через день перепечатают остальные газеты. А согласиться означало уехать в больницу с проломленным черепом. Француз весил вдвое больше Веденского и бил ногами в жестких туфлях. Это был бы не бой, а избиение. Одна радость, что короткое. Удар — и все. Если бы господин француз по просьбе «коллег» -журналистов не решил помучить Веденского.
Выход был один. Он мне очень не нравился, но куда деваться.
Я подвинул Веденского и стал перед французом.
Скроботов, глядя на меня, хмыкнул.
— Позвольте, господин редактор, — сказал я, обращаясь к нему. — Раз господин Жак является автором статьи, значит, статья имеет техническое соавторство. Сам Жак, очевидно, описывал суть опыта, а литературную обработку выполнял кто-то другой. Это совместная работа.
Скроботов приподнял бровь.
— К чему вы клоните?
— К тому, что наш метод тоже имеет соавторство. Дыхательную трубку сконструировал я. Борис Михайлович представил метод публично, я изготовил инструмент. Статья «Аргуса» оболгала в том числе и мое изобретение. Следовательно, право защищать его честь принадлежит мне в той же мере, что и доктору Веденскому. И я пользуюсь этим правом.
Скроботов развел руками.
— Вы кто? — насмешливо спросил он.
— Врач той же лечебницы.
— Надо же, еще один врач… И вы хотите драться с Жаком?
— Раз уж в вашей редакции ничего не понимают, кроме кулаков, — сказал я, — то надо драться.
В кабинете стало тихо. Жак смотрел на меня сверху вниз и улыбался. Улыбка у него оказалась на удивление добродушная.
Скроботов постучал пальцами по столу. Потом достал из ящика второй бланк, спросил мою фамилию и вписал.
— Когда? — спросил я.
— Сегодня, — сказал Скроботов. — Вечером, в десять часов. В цирке Чинизелли. На Фонтанке. Жак там выступает по четвергам. Антрепренер нам не откажет.
В цирке Чинизелли. Ну конечно. Французская борьба и сават давно стали цирковыми номерами. Жак, вероятно, выходил на арену между акробатами и дрессированными лошадьми и вышибал дух из добровольцев за рубль.
— Хорошо, — сказал я. — Цирк так цирк. Именно там этому и место. В десять.
Скроботов кивнул и записал что-то на листке бумаги. Протянул мне.
— Служебный вход со стороны Симеоновской. Скажете, от меня, покажете записку. Поединок будет в перчатках, мы, чай, не дикари-с!
Толпа в кабинете загудела. Кто-то уже записывал что-то в блокнот. Фотограф перезаряжал лоток с магнием, готовясь к следующему снимку. Скроботов сидел за столом, сцепив руки, и смотрел на нас с выражением полного удовлетворения. День явно удался.
Мы вышли из кабинета под взглядами двух десятков пар глаз. Коридор показался мне длиннее, чем когда мы шли сюда. Машины внизу продолжали работать, и пол дрожал у нас под ногами.
На лестнице Веденский остановился. Он привалился к стене и закрыл глаза. Лицо у него было серое.
— Простите, — сказал он. — Простите меня. Лебедев предупреждал. А я…
— Потом, — сказал я.
Мы вышли во двор. Человек в клетчатой кепке все еще стоял у крыльца. Корректор, поэт. Поэтически корректирует, наверное. Пятистопным ямбом, как говорил Остап Бендер. Он проводил нас безразличным взглядом. Наверное, единственный в типографии, кто еще не знает, что случилось.
Сават (фр. Savate — «старый башмак») — это уникальное французское боевое искусство, в котором удары наносятся как руками, так и ногами, причем наличие жесткой обуви является не просто элементом экипировки, а главным оружием бойца.
К 1904 году, когда классический английский бокс в континентальной Европе еще только отвоевывал свои позиции, именно сават считался самым изящным и одновременно самым жестоким стилем контактного боя.
От марсельских матросов до парижских трущоб
История савата берет свое начало в 18 веке, и у нее два независимых источника.
Первый — это jeu marseillais(«марсельская игра»). Французские матросы, которым на качающейся палубе корабля нужно было сохранять баланс (часто держась руками за ванты), придумали систему высоких, хлестких ударов ногами.
Второй источник — это темные улицы Парижа. В отличие от лондонских джентльменов, которые выясняли отношения на кулаках, парижские хулиганы (апаши) дрались ногами. Одной из причин была юридическая хитрость: по французским законам того времени удар кулаком в лицо приравнивался к нападению с применением смертельного оружия, а вот удар ногой или открытой ладонью (пощечина) считался лишь мелким хулиганством.
Первоначальный, «уличный» сават был невероятно грязным стилем: он включал удары носком ботинка в пах, выбивание коленных чашечек, выдавливание глаз и удары открытой ладонью, разрывающие барабанные перепонки.
Реформа Шарля Лекура и «Бокс франсез»
Свое новое лицо стиль обрел в 1830-х годах благодаря Шарлю Лекуру. Лекур был выдающимся мастером савата, но однажды потерпел обидное поражение в дружеском спарринге с английским боксером.
Осознав уязвимость стиля, Лекур отправился в Лондон, изучил английский бокс и объединил его с французской техникой ног. Так родился Boxe Française (французский бокс). Теперь бойцы били кулаками по-английски, а ногами — по-французски (хотя все-таки удары ногами преобладали, и значительно). Именно этот синтезированный, смертоносный стиль и был в арсенале профессионалов к началу 20 века.
Башмак как холодное оружие
Ключевое отличие савата от тайского бокса или карате заключается в обуви. Саватисты выступали в специальной обуви с толстой, негнущейся подошвой и жестким, укрепленным рантом носком.
Удары ногами в савате (например, fouetté — хлесткий удар сбоку, или chassé — прямой пробивающий удар) наносились не голенью и не пяткой, а носком жесткого ботинка. Площадь контакта минимальна, а сила вложения огромна. Такой удар запросто ломал ребра.
Сават в Петербурге
В столицу Российской империи французский бокс пришел раньше английского. В конце 19 века в Петербург приехал французский профессор Эрнест Лубе (да, именно профессор). Он открыл курсы савата, которые стали невероятно популярны среди золотой молодежи, гвардейских офицеров и членов петербургских атлетических обществ. Сават преподавали даже в некоторых военных училищах как средство самообороны.
Однако, помимо благородных офицеров, саватом блестяще владели гастролирующие цирковые борцы и вышибалы французских ресторанов (которых в Петербурге было в избытке). Для них сават оставался тем, чем он был изначально — жестоким уличным ремеслом для быстрого и гарантированного устранения противника.
