Глава 20

Судья отступил к барьеру и махнул рукой.

Жак сразу двинулся на меня. Не торопясь, но уверенно. Дело-то привычное. Широченные плечи, руки чуть согнуты в локтях, левая нога впереди. Классическая стойка саватье. Вес тела большей частью на передней ноге, чтоб бить правой. Под электрическими лампами его тень расползлась по песку арены.

Мне ни в коем случае не надо лезть вперед. Прямого столкновения я не выдержу.

Значит, не будет прямого столкновения.

Я начал двигаться влево от француза. По дуге, вбок, все время смещаясь в сторону от его правой ноги. Жак остановился. Моргнул. Он привык, что противники стоят перед ним, как мишени. А я уходил. Непрерывно уходил в ту сторону, куда ему было неудобно бить. Правая нога оказывалась сзади, и чтобы пробить ею по мне, ему нужно было поворачиваться, а на это уходило время.

Он попробовал. Быстро развернув корпус, хлестнул правой ногой по дуге. Ботинок прошел в десяти сантиметрах от моего живота. Воздух свистнул. Если бы попал, было бы плохо. Но не он попал.

Жак, удивившись и поразмыслив, перенес вес уже на правую ногу и пошел на меня, чтобы ударить передней ногой. Хорошо. Умный. Но я закружил в другую сторону. Теперь вправо, с таким же приставным шагом, не давая ему зафиксировать дистанцию.

Он снова ударил. На этот раз левой, снизу, целясь в бедро. Я отпрыгнул назад, нога пролетела мимо и Жак по инерции провалился вперед. Еще один удар, уже прямой, носком в живот. Опять мимо. Я отскочил вбок, и Жак впустую рассек воздух ботинком.

Француз опустил руки и выпрямился. На его лице появилось что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, на удивление.

— Bravo! — сказал он, и голос его прокатился по пустым рядам цирка. — Monsieur connaît l’art noble du combat.

«Месье разбирается в благородном искусстве драки». Что ж, приятно слышать.

Я ответил легким поклоном, не сводя с него глаз.

Со стороны, где стоял Скроботов с журналистами, громыхнула вспышка магния. Белый свет на мгновение залил арену, как молния, и тут же погас, оставив после себя клуб едкого дыма. Фотограф сразу завозился с аппаратом, готовя его для нового снимка.

Вот и хорошо. Пусть фотографируют, пока я цел. Потом может быть поздно.

Жак снова пошел вперед. Теперь быстрее, примериваясь, покачивая корпусом. Он понял, что я не буду стоять на месте, и решил поторопиться. Однако я этого и ждал. На очередном шаге Жак опустил руки, готовясь к атаке, и я поймал этот момент. Подскок, который я отрабатывал тысячи раз. Толчок задней ногой, короткий прыжок вперед, и сразу серия: левый боковой в челюсть, правый боковой в висок, снова левый.

Все три удара прошли чисто.

Защититься господин француз не успел. Его голова дернулась. Раз, другой, третий. Я чувствовал, как костяшки врезаются в челюсть и в висок. Удары были хорошие. Точные, с вложением веса тела. Любой нормальный человек после такой серии лежал бы на песке.

Жак не лежал.

Он мотнул головой, отшагнул вперед, и его огромные руки сомкнулись на моих плечах. Клинч. Он прижал меня к себе и стиснул так, что хрустнуло в позвоночнике. Лицо его оказалось прямо перед моим. Глаза были мутноватые, но осмысленные.

— Séparez! — крикнул судья и втиснулся между нами, разводя руки. Жак разжал хватку, и я отступил.

Крепкий, зараза. Три чистых удара, а он на ногах. Бил я в полную силу. Значит, у него либо чугунный череп, либо железная шея, либо и то и другое вместе. Хорошо. Учтем.

Жак потрогал челюсть и улыбнулся. Широко и, кажется, искренне.

— Magnifique, — сказал он, покачав головой, будто дегустировал вино. — Le petit docteur a des mains très rapides.

«У маленького доктора очень быстрые руки». Спасибо, Жак. Оценил мои способности, в отличии от профессуры Хирургического общества.

Жак мотнул головой пару раз, разгоняя остатки тумана после моих ударов, шумно выдохнул через нос и двинулся на меня снова. Теперь по-другому. Хоть он и отвешивал мне комплименты, но явно разозлился. Он сокращал дистанцию широкими шагами, отрезая мне углы, не давая уйти по дуге. Я пятился, смещался вбок, но бегать бесконечно не получится, а Жак двигался на удивление быстро для своих габаритов.

Через пару секунд я пропустил удар.

Высокий удар правой ногой, попавший мне в левое плечо. Жак туда и метил. Не в голову, ее легче убрать, а именно в плечо, решив, что так будет надежней, и оказался прав.

Ощущение было такое, будто в меня врезалось бревно. Руку обожгло от плеча до кончиков пальцев, и на секунду я решил, что она сломана. Нет. Шевелится. Но онемела изрядно.

Жак это почувствовал. Глаза его блеснули, и он пошел на меня уже откровенно, без осторожности. Следующий удар ногой, низкий, в бедро. Я едва успел убрать ногу. Сразу за ним серия руками: размашистый правый, потом левый хук, потом снова правый, уже откуда-то сверху. Удары были широкие, нетехничные по боксерским меркам, но каждый из них нес в себе сто двадцать килограммов живого веса. Я уклонялся, нырял под его руками, отшагивая назад, и чувствовал, как воздух свистит у виска.

Жак отступил на шаг, перевел дыхание. Я тоже. Левая рука работала процентов на семьдесят. Плечо ныло. Еще один такой удар, и можно будет драться одной рукой. Это Жак тоже понимал.

Он снова двинулся вперед. Уверенно, спокойно. Руки внизу, у пояса. Он больше не боялся моих ударов. Он знал, что выдержит, и знал, что в ближнем бою задавит меня весом. А ударов ногами он от меня не видел за весь бой ни одного, поэтому решил, что я их не умею. Разумное предположение. Боксеры ногами не бьют.

Только я не совсем боксер. И если жизнь заставит…

Снова вспышка магния. Белый свет, дым, на мгновение лицо Жака стало совсем белым, как гипсовая маска.

Он шел на меня. Руки внизу. Подбородок открыт.

Я прыгнул.

Вверх и вперед, с толчка задней ноги, вкладывая в удар вес всего тела. Правая нога распрямилась, как пружина, и подошва гимнастической туфли врезалась ему точно в подбородок.

Удар прошел снизу вверх. Голова Жака запрокинулась, ноги оторвались от песка, и на какую-то долю секунды я увидел, как его глаза закатились, обнажив белки. Потом он рухнул на спину всем своим весом. Песок взметнулся облаком.

Жак лежал неподвижно. Руки раскинуты, ноги согнуты в коленях.

Судья бросился к нему, начал считать. В тишине цирка его голос звучал гулко, как в пустой церкви. Раз. Два. Три.

Я стоял на месте, опустив руки.

Семь. Восемь.

Жак пытался встать, но у него это не получалось. Кое-как перевернулся на бок, но для продолжения боя этого явно недостаточно.

Девять. Десять.

Судья махнул рукой.

— Браво! Браво! — Скроботов вскочил и захлопал в ладоши. Его журналисты загалдели, фотограф снова зажег вспышку. Им было решительно наплевать на лежащего без сознания Жака. У них появился материал. Материал гораздо лучше того, на который они рассчитывали. Они ехали сюда снимать банальный сюжет, как француз избивает дерзкого врача, а получили сенсацию.

— Завтра в номер! — кричал Скроботов, размахивая руками. — В номер, Пашенька, все в номер!

Кто такой Пашенька, я не знал. Да и какая разница.

Я подошел к Скроботову. Должно быть, выражение моего лица ему не понравилось, потому что он сделал шаг назад и поднял руку ладонью вперед.

— Разумеется, без имени! — торопливо добавил он. — Никаких имен! Просто сенсация! Обычная сенсация! Молодой врач из захудалой больницы принял вызов на дуэль от профессионального бойца и указал ему его место! Да здравствует интеллигенция и ее крепкие кулаки! На фотографиях вас никто не узнает, ручаюсь! Там будут только силуэты!

Он помолчал секунду и добавил уже тише, другим тоном:

— Горжусь знакомством с вами, сударь. Искренне горжусь.

В устах Скроботова это звучало примерно так же убедительно, как клятва верности в исполнении карточного шулера. Ну да ладно.

Я подошел к Жаку. Бросив свои попытки подняться, он лежал на песке. Глаза его были закрыты, дыхание ровное. Челюсть вроде не сломана, даже зубы, как ни странно, на месте. Классическая картина: удар в подбородок, резкое запрокидывание головы, ротационное ускорение мозга внутри черепной коробки, кратковременная потеря сознания. Но упал не затылком. Опасно, но не смертельно, если нет внутричерепного кровоизлияния.

Я присел рядом, приподнял ему веко. Зрачок сузился от света. Хорошо. Второй тоже. Одинаковые, без анизокории. Пульс на шее ровный, сильный. Дыхание свободное, язык не западает. Жить будет.

Жак заморгал, застонал и сел. Обвел арену мутным взглядом, остановился на мне и широко, по-детски улыбнулся.

— Vous m’avez trompé honnêtement, — сказал он и потряс головой. — C’est magnifique.

«Вы меня честно обманули. Великолепно».

Он протянул мне руку, и я пожал ее. Ладонь у него была размером с хорошую сковороду.

— Tout le combat vous avez frappé avec les mains, — продолжал он, все еще сидя на песке и улыбаясь, как ребенок, получивший неожиданный подарок. — Et moi, j’ai baissé ma garde en bas. Et là, le pied! Personne ne m’a encore attrapé comme ça.

«Весь бой бил руками, я опустил защиту вниз, а тут нога. Никто меня еще так не ловил».

Я помог ему подняться. Стоял он нетвердо, покачивался, но на ногах держался. Двое работников цирка подхватили его под руки и повели за кулисы. Жак обернулся, помахал мне свободной рукой и крикнул что-то одобрительное.

Над ареной все еще висело облако магниевого дыма. Фотограф лихорадочно менял пластины, Скроботов кому-то что-то диктовал. Журналисты возбужденно переговаривались. Праздник у людей.

Веденский сидел неподвижно. Наверное, осмысливает увиденное, но получается так себе.

И тут у меня появилась мысль.

Скроботов — грязный, продажный, беспринципный газетчик. Человек, который несколько часов назад подставил Веденского и отправил против меня профессионального бойца. Ублюдок, если называть вещи своими именами.

Но с тиражом в сотни тысяч экземпляров.

Мысль была неприятная, но от нее не получалось отмахнуться. Комиссия Хирургического общества, которая должна оценить наш метод, состояла из пяти уважаемых врачей, для которых мы никто. Редактор «Русского врача» отложил публикацию на месяц или больше. Профессура встала в глухую оборону. Бюрократическая машина работала против нас с тупой, непробиваемой надежностью.

А у Скроботова был «Петербургский листок». Газета, которую читала вся столица. Газета, которая могла за один день сделать из неизвестного метода тему для разговоров в каждой парикмахерской и каждом трактире. Да, она желтая и отвратительная, но у нее есть одно важнейшее свойство: ее читали.

Грязно? Да. Но если это поможет быстрее внедрить метод, который будет спасать людей, задыхающихся на операционных столах, в полевых госпиталях, на кораблях… Это будет меньшим злом, чем проигрыш адептам архаики.

Но пока пусть это оружие лежит под шкафом. Если деваться будет некуда, его всегда можно достать. Ведь бои с медицинской бюрократией предстоят нешуточные.

Я подошел к Скроботову. Тот сиял, как именинник.

— Скажите, — начал я, — а что если я время от времени буду подбрасывать вам материал для статей? Медицинские истории. Интересные случаи. Новые фантастические методы лечения. То, что читателям понравится.

Скроботов посмотрел на меня пару секунд, потом расплылся в улыбке.

— Будем счастливы! — воскликнул он, схватив мою руку обеими ладонями. — Голубчик, да вы осчастливите нас! Вы даже не представляете, как наша публика любит все медицинское! Операции, чудесные исцеления, новые методы! Вы по сути будете нашим… нашим специальным корреспондентом от медицины!

Он сжал мою руку и начал трясти. Я высвободил ладонь и молча кивнул.

Веденский подошел к нам. Лицо у него было такое, будто он только что увидел, как покойник встал из гроба и попросил чаю. Рот приоткрыт, глаза круглые.

— Пойдемте, Борис Михайлович, — сказал я. — Мне нужно переодеться.

В раздевалке я стянул через голову мокрую рубаху. Левое плечо распухло, и на нем наливался багровый кровоподтек. Веденский сидел на стуле и молчал, пока я переодевался.

— Вадим Александрович, — сказал он наконец. — Я ведь вас на смерть послал. Я это понимаю.

— Вы меня никуда не посылали. Я сам вызвался.

— Я подписал эту проклятую бумагу. Как последний дурак. Он меня поймал, как…

— Борис Михайлович. Все кончилось. Француз жив, я жив, метод цел, Скроботов не факт что захочет дальше ссориться. Забудьте.

Он покачал головой, но спорить не стал. Мы вышли на улицу. Ночной воздух обжег разгоряченное лицо. Извозчик дремал на козлах, лошадь переступала с ноги на ногу.

— На Тверскую, — сказал Веденский извозчику, когда мы сели. Потом повернулся ко мне. — Откуда вы умеете так драться?

— Занимался в молодости.

— Это был не просто удар. Я видел. Вы его обманули. Весь бой руками, руками, а потом ногой. Он не ожидал.

— Именно на это и был расчет.

Веденский замолчал. Пролетка катилась по пустым улицам. Фонари горели через один или реже. Где-то далеко прогудел гудок парохода.

— Вы страшный человек, Вадим Александрович, — тихо сказал Веденский. — Я это говорю с восхищением.

Дома я стянул одежду и рухнул на кровать. Плечо побаливало. Заснул, кажется, прежде чем голова коснулась подушки.

Утром я пришел в лечебницу как обычно. Никто ни о чем не знал. Обход прошел штатно. На хирургической койке лежал ломовой извозчик с рваной раной предплечья, полученной вчера вечером. Рана была грязная, с размозженными краями, но, к счастью, без повреждения сухожилий. Я промыл ее и зашил кетгутом, наложив восемь швов. Лебедев, как и было положено ввиду моего непонятного статуса, стоял рядом.

Дверь хлопнула, и в ординаторскую вошел Кулагин. В руке у него была газета.

— Господа! — он шлепнул «Петербургский листок» на стол. — Гляньте, что пишут!

Я взял газету.

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК

Ежедневная общественно-литературная газета.

СЕНСАЦИЯ В ПУСТОМ ЦИРКЕ!

РУССКАЯ ПИЛЮЛЯ ДЛЯ ФРАНЦУЗСКОГО ЗАДИРЫ!

ТРИУМФ НАШЕЙ МЕДИЦИНЫ НАД ЗАГРАНИЧНЫМ КУЛАЧНЫМ ПРАВОМ!

Минувшей ночью, скрытая от посторонних глаз под темными сводами цирка Чинизелли, разыгралась драма, достойная пера Александра Дюма! Нашему корреспонденту довелось стать единственным свидетелем беспрецедентного поединка чести, доказавшего, что в жилах столичных эскулапов текут не чернила, а горячая кровь.

Некий молодой петербургский лекарь, чье имя мы умолчим из деликатности к его высокому призванию, принял наглый вызов французского громилы — знаменитого мсье Жака. Сей галльский Голиаф, чьи пудовые кулаки и тяжелые ботинки-«савоты» наводят ужас на завсегдатаев столичных портерных, решил проучить служителя науки.

Казалось бы, исход предрешен! Что может противопоставить скромный, тщедушный труженик ланцета, привыкший щупать пульс у кисейных барышень, горе литых заморских мускулов?

Но не перевелись еще богатыри в больничных палатах! К вящему изумлению присутствующих, наш русский доктор не только вышел на арену, но и побил хваленого заграничного мастера по его же собственным, парижским правилам «саватэ»! Выдержав град ударов, наш герой взмыл в воздух и одним сокрушительным ударом ноги отправил надменного парижанина в царство Морфея, усыпив его вернее, нежели любой заграничный хлороформ. Галльский монстр рухнул в опилки и более не поднялся!

Глядя на поверженного гиганта, нам остается лишь ехидно спросить господ из Атлетических обществ: чего же стоят ваши дорогие залы, заграничные тренеры и пудовые гири? Грош цена вашему хваленому французскому и английскому боксу, если одного из лучших его адептов играючи, в два счета, уложил на лопатки простой худосочный больничный доктор! Право слово, господам великосветским атлетам впору брать уроки самообороны в анатомическом театре!

ОТ РЕДАКЦИИ: Ниже мы помещаем магниевый снимок этой исторической баталии. К глубокому сожалению, из-за густой цирковой пыли, темноты, нервозности нашего фотографа и невероятной скорости движений, лицо доктора-победителя скрыто в спасительной тени и совершенно не поддается узнаванию. Однако мы твердо знаем: русская наука умеет постоять за себя не только пером, но и левым хуком!

— Бывает же такое, — произнес я. — Удивительно.

Беликов, вошедший следом, снял очки, протер их и надел снова. Взял газету. Прочел, хмыкнул и покрутил головой.

— С ума сойти, — сказал он, аккуратно складывая газету пополам. — Врачи дерутся с ресторанными вышибалами. Куда мир катится. Наверное, прав был Тимофей, когда кричал о близком конце света. Ой, налетит Земля на небесную ось, чует мое сердце.

Веденский молча, не поворачиваясь, смотрел в окно.

— Совершенно верно, — согласился я. — Дерутся, вместо того чтобы заниматься своими обязанностями.