Глава 21

Три дня прошли без происшествий. Лечебница жила своей обычной жизнью, и я вместе с ней.

В понедельник привезли извозчика с переломом голени. Кость торчала из раны, извозчик орал так, что в хирургической палате задребезжали стекла. Лебедев вправил перелом, наложил гипс, я ассистировал.

Во вторник у нас умер старик из дворового флигеля. Тихо, ночью, никого не потревожив. Сиделка обнаружила его утром, уже холодного. Водянка (и не только она). Давно ожидаемый исход. Тело отнесли в морг, койку продезинфицировали карболкой, и через час на нее положили нового больного. Так устроена больничная арифметика: один ушел, другой пришел.

В среду Мохов поймал Гаврилу спящим в подвале на куче тряпья. Гаврила клялся, что прилег на минуту и сам не заметил, как уснул. Мохов молча отвесил ему подзатыльник. На этом воспитательная беседа закончилась. Гаврила до конца дня работал с удвоенным рвением.

Рыжик освоился в больнице окончательно. Пес спал в новой будке, которую ему сколотил слесарь, бродил по двору, виляя хвостом каждому встречному. Повар Степан Лукич стал оставлять ему миску с кашей и обрезками мяса. В общем, после подвига в Хирургическом обществе жизнь Рыжика наладилась. Он ел, спал, бегал по больничному двору, а что еще нужно для счастья.

В четверг у одного из пациентов хирургической палаты поднялась температура до тридцати девяти. Рабочий, тридцати лет, поступил накануне с резаной раной предплечья. Рану зашили, наложили повязку. Все по протоколу. Я снял повязку и увидел красные полосы, расходящиеся от краев раны вверх по руке. Лимфангит. Враг прорвал местную оборону и пошел по лимфатическим путям. Начинающийся сепсис.

Медлить было нельзя. Пришлось немедленно разрезать швы, широко раскрывая рану.

Я щедро залил перекись водорода в разрез. Гнойная сукровица тут же вскипела грязной белой пеной, механически выталкивая из глубины тканей скопления бактерий. Вычистив пену, я наложил марлевую повязку, чтобы рана дышала и гной свободно оттекал, а не запирался под коркой.

— А теперь ставим шину, — сказал я.

Лебедев удивленно поднял брови.

— Шину? У него же нет перелома, Дмитриев. Только резаная рана.

— Шина нужна, чтобы он не смел шевелить рукой.

Лебедев нахмурился, обдумывая мои слова.

— Лимфа? — наконец догадался он.

— Именно, — кивнул я. — Любое сокращение мышц сейчас работает как помпа, закачивая яд по лимфососудам прямо к подмышечным узлам и дальше в кровь. Но мы парализуем этот насос и подвесим руку повыше на косынку, пусть гравитация тоже поработает на нас, сгоняя отек.

Лебедев еще похмурился, затем все-таки одобрительно кивнул:

— Глаз у тебя хороший, Вадим Александрович. Могли полос не заметить, и к вечеру зараза была бы уже в крови. И логика у тебя железная…

В обед этого же дня Кулагин пришел в ординаторскую с газетой под мышкой и таким лицом, будто нес донесение с фронта.

— Александр Павлович, — сказал он, протягивая Беликову свернутый «Петербургский листок». — Вот. Напечатали.

Беликов взял газету, надел очки и развернул. Мы с Веденским подошли ближе. Кулагин уже нашел нужную полосу и ткнул пальцем.

Опровержение стояло на том же месте, что и злополучный фельетон. Тот же раздел, тот же шрифт. Наш текст, слово в слово, без купюр. Внизу примечание от редакции. Беликов прочел его вслух.

— «От редакции. Охотно давая место почтенному письму господина Беликова, мы, однако, не берем назад ни единого слова. Впрочем, оставляем этот вопрос на суд благочестивой публики».

Беликов снял очки. Сложил газету. Посмотрел на нас.

— Ну что ж, — сказал он. — Могло быть хуже.

Веденский ожидал чего-то другого.

— Они же ничего не отозвали, Александр Павлович! «Не берем назад ни единого слова» — это прямое оскорбление!

— Борис Михайлович, — Беликов поднял руку, останавливая его. — Вы когда-нибудь видели, как газеты печатают опровержения?

— Нет.

— И слава богу. Бывает так: текст опровержения набирают мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой корсетов и объявлениями о продаже мебели. А приписку от редакции набирают жирным и длиной в три раза больше самого опровержения. И в этой приписке разносят автора так, что он жалеет, что вообще писал. А у нас? Тот же раздел, тот же шрифт, полный текст, как и положено. Приписка в две строки. Вежливая, без яда. «На суд публики» — это по нынешним временам почти комплимент.

Кулагин переводил взгляд с Беликова на Веденского и обратно.

— Честно говоря, я даже в некотором недоумении, — продолжил Беликов. — Скроботов обычно так себя не ведет. Стареет, что ли? Потерял прыть?

Он покачал головой.

— Других объяснений у меня нет.

Мы с Веденским молчали. О драке в цирке и разговоре со Скроботовым никто кроме нас не знал.

Скроботов, скорее всего, рассчитывал на ответный жест. Я обещал ему интересные медицинские истории для газеты, и он, похоже, принял это как начало взаимовыгодного сотрудничества. Мягкая приписка к опровержению была его способом сказать: «Видишь, я с тобой по-хорошему. Теперь твоя очередь».

Ну что ж. Пусть надеется. По крайней мере, этот раунд мы выиграли, хотя бы и по очкам (нет, обманываю, француз был нокаутирован).

— Значит, пока мы в порядке, — подытожил Беликов. — «Русский врач» пока молчит, но это нормально, быстро они не шевелятся, да и ждут, что скажет хирургическая комиссия. Ну и мы тоже ожидаем. Но покамест, господа, у нас больные, и они, в отличие от нас, ждать не могут.

Он поднялся, давая понять, что обсуждение окончено.

Опять начались перевязки, осмотры, назначения. Рабочий с лимфангитом чувствовал себя лучше, температура упала до тридцати семи и четырех. Извозчик с переломом голени капризничал и требовал водки, которую ему, разумеется, никто давать не собирался.

Важно сказать то, что мы (точнее, Тимофей) сделали еще десяток «дыхательных трубок». Пусть будут про запас, наверняка кому-то пригодятся. Хотя за ними и для обучения методу пока никто не приходил.

А потом…

Около полудня в ординаторскую постучали. Дверь открылась, и на пороге появился немолодой человек в поношенной шинели, с солдатской выправкой. На груди у него поблескивала медная бляха Медицинского департамента. Наверное, отставной унтер, теперь работает курьером.

— Пакет для старшего врача Беликова, — объявил он, вытянувшись словно по стойке смирно. — Прошу расписаться.

Курьер протянул Беликову плотный конверт из синей бумаги и раскрыл разносную книгу. Конверт был запечатан сургучной печатью. Официальная корреспонденция. Не из городской управы и не из врачебной инспекции. Печать совсем другая.

Беликов расписался и курьер ушел.

Несколько секунд Беликов смотрел на конверт. Потом повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, позовите пожалуйста всех, кто не занят.

Не заняты, по стечению обстоятельств, оказались все наши врачи.

Беликов взял со стола костяной нож для бумаг и аккуратно вскрыл конверт. Достал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Развернул.

В ординаторской было тихо. Из палаты доносился приглушенный кашель больного. Где-то во дворе лаял Рыжик.

Беликов прочел письмо про себя. Лицо его не изменилось. Потом прочел вслух.

— «Милостивый государь Александр Павлович. Канцелярия Хирургического общества Пирогова сим имеет честь уведомить Вас, что на заседании Особой комиссии, назначенной для рассмотрения предложенного врачом вверенной Вам больницы, а именно Б. М. Веденским при содействии В. А. Дмитриева метода прямого вдувания воздуха при асфиксиях, надлежит заслушать Ваши устные пояснения. Вследствие сего Комиссия покорнейше просит Вас, а равно Б. М. Веденского и В. А. Дмитриева, пожаловать в среду сего месяца двенадцатого дня к четырем часам пополудни в Малый конференц-зал Императорской Военно-медицинской академии. Председатель Комиссии, действительный статский советник, профессор С. А. Савельев».

Беликов опустил письмо на стол. Снял очки, протер их и надел обратно. Это действие у него было почти ритуальным. Заменяло ему волнение. Когда другие нервничали и вздыхали, Беликов неспешно протирал очки.

— Ну что, господа новаторы, — сказал он негромко. — Собирайте ваши железки. Завтра нас будет судить синедрион.

Веденский стоял и хмурился.

— Александр Павлович, — заговорил он. — Чего нам там ждать?

— Очередной схватки, чего же еще. Савельев, председатель. Фон Зандер, Щеглов, Орлов и Тихвинский.

— Тихвинский, — повторил Веденский. — Вы говорили, что он будет скорее всего за нас.

— Да, — кивнул Беликов. — Тихвинский — наш дополнительный шанс. Он анатом, практик, он верит своим глазам, а не тому, что написано в учебниках сорок лет назад. Остальные… Савельев стар, консервативен, хотя и справедлив. Не будет топить нас просто из принципа. Фон Зандер нового терпеть не может, это понятно. Щеглов тоже не на нашей стороне. Орлов молод и любит цифры.

— А мы без цифр, — тихо сказал Кулагин.

— Мы без цифр, — подтвердил Беликов. — Два случая. Один пациент и одна собака. Это наша главная слабость, и они будут бить именно сюда. Наука любит статистику.

Он помолчал.

— Я возьму на себя основной разговор с Савельевым. Не перебивайте меня, когда я буду говорить. Когда вас спросят, отвечайте коротко и по существу. Никакой полемики, никаких лишних слов. Мы пришли не спорить, а показать.

На следующий день мы поехали. Беликов, Веденский и я.

Наша повозка довезла нас до Военно-медицинской академии за сорок минут. Веденский молчал всю дорогу, уставившись в одну точку. Беликов рассматривал дома за окном с таким видом, будто ехал на прогулку.

Теперь я входил через парадное, с официальным приглашением в кармане. Впрочем, приглашение было адресовано не мне, а Беликову с Веденским. Я шел как «соавтор метода». Не проболтаться бы, что я не врач. А то у парочки уважаемых членов комиссии инфаркт случится.

Малый конференц-зал находился на втором этаже, в конце длинного коридора с гулкими каменными полами. Высоченные потолки, лепнина, портреты в тяжелых рамах. Пирогов смотрел со стены прямо на входящих, и взгляд у него был такой, будто он точно знал, зачем мы пришли, и не одобрял.

Зал был невелик, но подавлял. Не размерами, а весом. Весом портретов, зеленого сукна на длинном столе, тишины, которая стояла здесь, как в церкви. Три кресла для нас были выставлены напротив стола, отдельно, как для подсудимых. Между нами и комиссией, не менее трех саженей голого паркета. Ну хоть не скамья, а кресла. А то бы точно как подсудимые.

…Мы сели. Веденский положил папку с бумагами на колени. Я держал сверток с трубками.

За столом сидели пятеро.

Савельев — во главе. Грузный, седой, с лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Вицмундир с орденами, золотые пуговицы. Воплощение уходящего века. Все, чем была русская медицина в прошлом поколении, сидело сейчас в этом кресле и с подозрительностью смотрело на нас из-под тяжелых век.

Рядом с ним фон Зандер. Сухой, прямой, как циркуль. Тонкие губы сжаты в нитку. На нас он глядел так, как смотрят на пятно на белой скатерти. Чуть ли не с брезгливостью.

Дальше Щеглов. Плотный, румяный, с густыми бакенбардами. Снисходительная усмешка не сходила с его лица. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и постукивал пальцами по столу, как человек, которому скучно, но который готов развлечься.

Орлов. Моложавый, лет сорока, может, чуть старше. Нервный. Тонкие пальцы постоянно крутили карандаш. На столе перед ним лежала стопка исписанных листов. Приват-доцент новой школы, выращенный на физиологии и экспериментальном методе. Для него мир состоял из цифр, графиков и контрольных групп. Все остальное было «казуистикой».

И последний. Тихвинский. Лет пятидесяти возрастом. Анатом, прозектор. Тот, на кого мы рассчитывали. Он сидел с краю, слегка отстранившись от остальных, и рассматривал свои руки. Руки были крупные, с короткими пальцами. Казалось, что от него слегка доносится запах формалина.

Савельев откашлялся. Звук получился гулким в пустом зале.

— Господа, — начал он скрипучим голосом, каким обычно объявляют результаты экзаменов, и всегда неутешительные. — Комиссия ознакомилась с текстом статьи, представленной ординатором Веденским. Мы находим ее, несмотря на отсутствие длительных наблюдений, весьма дерзновенной.

Он сделал паузу. «Дерзновенной» было сказано так, что слово можно было понять двояко. То ли смелой, то ли наглой. По тону Савельева было непонятно.

Беликов поднялся. Как старший по должности среди нас троих, он имел право говорить первым.

— Ваше превосходительство. Господа члены Комиссии. Позвольте мне как заведующему лечебницей сказать несколько слов в защиту моих коллег. Метод, предложенный доктором Веденским и господином Дмитриевым, был проверен дважды. На пациенте с тяжелой травмой головы, и в ходе публичной демонстрации на подопытном животном. Оба раза результат был положительным. Я понимаю, что два случая — это немного. Но я прошу Комиссию рассмотреть физиологию, а не числа.

Савельев чуть наклонил голову.

— Благодарю вас, Александр Павлович. Мы именно за этим и собрались. Факты.

Он повернулся к Тихвинскому.

— Евгений Николаевич, прошу вас.

Тихвинский поднял глаза от своих рук. Достал из внутреннего кармана сюртука сложенный лист бумаги, развернул его и положил перед собой. Говорил он тихо, ровно, без выражения. Как читают протокол вскрытия.

— Господа. Вчерашнего дня я счел своим долгом лично спуститься в анатомический театр. Мы произвели опыт на трех свежих телах.

Веденский подался вперед на стуле.

— Я ввел зонд в трахею, имитируя ток воздуха, — продолжал Тихвинский. — При стандартном положении головы покойного зонд упирается в запавший корень языка. Проходимость дыхательных путей нулевая.

Он поднял глаза. Посмотрел прямо на меня.

— Однако когда я применил описанную вами мануальную механику, а именно запрокидывание головы с выведением нижней челюсти, произошло нечто поразительное. Подбородочно-язычная мышца натянулась, увлекая за собой корень языка. Просвет гортани открылся полностью. На всех трех телах. Без исключения.

Пауза. Тихвинский сложил лист и убрал его обратно.

— С анатомической точки зрения, господа, механика доктора Веденского работает безукоризненно.

Веденский сжал губы, сдерживая улыбку. Беликов смотрел на комиссию с выражением сдержанного, но несомненного торжества. Секунда. Две. Эх, сейчас бы встать и уйти, пока все хорошо.

Но фон Зандер уже поднимался из-за стола. Позвоночник у него был такой прямой, что казалось, он проглотил линейку.

— Анатомия, это, безусловно, прекрасно, коллега, — произнес он отчетливо, разделяя каждое слово. — Но мы лечим не трупы.

— Вы предлагаете дать этот… — фон Зандер брезгливо указал длинным сухим пальцем на сверток с трубками, лежавший у меня на коленях, — этот опаснейший водопроводный штуцер в руки земским врачам? Фельдшерам?

— Мы указали в статье, что вдувать нужно плавно, контролируя объем по подъему грудной клетки, — начал я.

— Вздор! — перебил Щеглов, подавшись вперед. Усмешка исчезла с его лица. — Вздор и опасная фантазия! В критической ситуации ваш уездный лекарь в панике начнет дуть в крестьянина изо всех сил! Подобно кузнечному меху! Вы понимаете, что он просто порвет легочную ткань? Разовьется острая эмфизема! А воздух, попавший в желудок? Больного немедленно вырвет, и он захлебнется собственными рвотными массами у вас на столе!

Он ткнул пальцем в нашу сторону.

— Вы даете необразованным людям орудие убийства, прикрываясь благими намерениями!

— Визуальный контроль, — попытался я вставить. — Если следить за поднятием грудной клетки и вдувать постепенно…

— Субъективный глазомер! — отрезал фон Зандер. — Никакого объективного критерия. Где предел? Сколько кубических дюймов воздуха допустимо? Каково предельное давление? Вы не знаете, и никто не знает. А между тем фельдшер где-нибудь под Саратовом, у которого из инструментов кулак и фляга со спиртом, получит вашу трубку и вашу статью и начнет эксперименты на живых людях.

В спор вступил Орлов. Он перестал крутить карандаш, выпрямился и заговорил.

— Оставим эмоции, господа. Перейдем к чистой науке. Коллеги, где ваша статистика?

— Мы спасли собаку после хлороформного синкопа и пациента с тяжелой черепно-мозговой травмой, — начал Веденский.

— Два случая! — Орлов пренебрежительно взмахнул карандашом. — Одна собака и один пациент. Для физиологии это казуистика. Пустое место. Где контрольные группы? Где посекундный график восстановления пульса? Где замеры газового состава крови? Где гарантия, что ваш пациент с пробитой головой не пришел бы в себя самостоятельно, без всякого вмешательства?

Веденский открыл рот и закрыл его. Что тут скажешь? Формально Орлов был прав. Два случая, это действительно ничто. Любой статистик плюнет на два случая и будет прав.

Только статистик не стоял в тот момент рядом с синеющим мужиком, у которого язык запал в горло.

— Пока метод не будет испытан на сотне подопытных животных с точными замерами газового состава крови до, во время и после процедуры, — продолжал Орлов, — пускать его в клиники, это антинаучная авантюра. Я говорю это без желания обидеть авторов. Но наука требует доказательств, а не предположений.

Я посмотрел на Беликова. Он едва заметно качнул головой: говори.

— Чтобы собрать такую статистику, — сказал я, — в нашей лечебнице уйдут годы. У нас нет физиологической лаборатории, нет оборудования для газоанализа, нет штата для проведения серийных опытов. Мы городская больница для бедных, а не институт.

— Это трудности, — сказал Орлов. — Но наука устроена именно так. И это трудности ваши, то есть трудности разработчиков метода.

— Нет. Это трудности тех людей, которые за эти годы задохнутся, потому что рядом с ними не окажется человека, знающего этот прием. Каждый из них мог бы быть спасен за пятнадцать секунд. Одним движением рук. Без оборудования, без лаборатории, без статистики. Но он умрет, потому что мы ждем сотого опыта на собаке, — ответил я.

В зале стало тихо. Савельев смотрел на меня из-под тяжелых век. Фон Зандер брезгливо поджал губы. Щеглов барабанил пальцами по столу. Орлов записывал что-то в своих бумагах. Тихвинский снова рассматривал свои руки.

Савельев откашлялся.

— Благодарю вас, господа. Комиссия выслушала ваши пояснения. Мы примем решение в ближайшее время и сообщим авторам метода в установленном порядке.

Это было все. Заседание закончилось. Савельев поднялся, за ним встали остальные. Фон Зандер вышел первым, даже не взглянув в нашу сторону. Щеглов кивнул нам, скорее из вежливости. Орлов прошел мимо, ничего не говоря. Тихвинский задержался, посмотрел на меня, на сверток с трубками, потом молча пожал руку Беликову и ушел.

Мы остались в пустом зале. Пирогов смотрел со стены. Боткин рядом с ним, тоже смотрел.

— Ну, — сказал Беликов, надевая пальто. — Могло быть и хуже.

Веденский молчал. Лицо у него было серое.

— Тихвинский помог больше, чем мы могли ожидать, — произнес я.

— Тихвинский, это один голос из пяти, — ответил Беликов. — Савельев, возможно, два. Но нам нужно по меньшей мере три.

Он застегнул пальто, подхватил портфель.

— Ладно. Поехали. Больные ждут.

Мы вышли из академии в серый петербургский день. Веденский поднял воротник.

p.s. Прохудившиеся мундиры «свадебных генералов» означают то, что на объявление неожиданно прорвалась суровая правда жизни. Художнику объявлен строгий выговор.