Глава 23

Материал мы писали чуть ли не до полуночи.

Веденский сидел за столом в ординаторской, я диктовал ему, расхаживая по кабинету. Он записывал, останавливался, перечитывал вслух, морщился и правил. Потом я правил его правки. Потом он правил мои правки его правок, и так почти до бесконечности.

К одиннадцати часам у нас получилось три страницы убористого текста с подробным описанием всех случаев. Время от начала манипуляции до первого самостоятельного вдоха. Частота вдуваний. Объем воздуха. Состояние зрачков. Цвет кожных покровов до и после. Все, что удалось запомнить и зафиксировать.

— Здесь надо добавить про пульс, — сказал Веденский, постукивая карандашом по бумаге. — Орлов обязательно придерется к тому, что нет объективных показателей кровообращения.

— Добавьте. У Семенова пульс был нитевидный, около ста двадцати. После восстановления дыхания, через минуту примерно, стал наполненнее. Частоту точно не скажу, но не больше девяноста.

Веденский записал, подумал и приписал еще что-то от себя.

— Борис Михайлович, вы мне потом покажете, что дописали.

— Непременно.

Но все-таки мы закончили. Веденский убрал рукопись в ящик стола и повернул ключ.

Утром я пришел в больницу к семи. Обошел палаты, проверил ночных пациентов. Истопники чувствовали себя сносно: головные боли, тошнота, слабость присутствовали, но все пятеро были в сознании и ели больничную кашу. Самый тяжелый жаловался на боль в груди при глубоком вдохе, но дышал ровно. Я велел фельдшеру продолжать ингаляции кислорода каждые два часа и записывать состояние.

Беликов прочел наш материал, поправил два абзаца, вычеркнул одно предложение и дописал в конце собственное заключение. Потом посмотрел на меня поверх очков.

— Отправим Савельеву почтой?

— Можно и почтой, Александр Павлович.

— Нет! Почтой долго. Поедем сами. Лучше так. Посмотрим, что он скажет. Комиссия наверняка уже практически все обсудила. По его реакции поймем, к каким выводам они склоняются.

И мы втроем сели в пролетку и покатили на Выборгскую сторону, в Военно-медицинскую академию.

Савельева мы застали в его кабинете на втором этаже анатомического корпуса. Комната не слишком маленькая, но страшно загроможденная книжными шкафами и заваленная бумагами. На подоконнике стояла модель черепа с пронумерованными костями. Портрета императора — нет. А жаль, рядом с черепом бы он очень хорошо смотрелся. Сам Савельев, прямо как филин в своем дупле, сидел в темной глубине кабинета за столом и до нашего прихода что-то писал. Наверняка подслеповато морщась, близко наклоняясь к бумаге (ну это я уже фантазирую).

— Александр Павлович, — сказал он. — Чем обязан?

Мы поздоровались, он кивнул на стулья у стены. Мы сели. Беликов положил на стол рукопись.

— Семен Аркадьевич, вчера у нас был случай массового отравления. Пятеро истопников с водопроводной станции. Угарный газ. Двое поступили с остановкой дыхания. Мы применили наш метод. Оба живы.

Савельев взял рукопись и начал читать. Читал он медленно. Один раз перевернул страницу обратно и просмотрел что-то заново. Беликов сидел неподвижно. Я и Веденский тоже молчали.

Савельев дочитал, снял очки и аккуратно положил их на стол.

— Значит, двое с остановкой дыхания.

— Совершенно верно.

— И оба ваших случая задокументированы.

— Да. Время, пульс, зрачки, цвет кожных покровов. Все, что было возможно зафиксировать в тех условиях.

— В тех условиях, — повторил Савельев. Он побарабанил пальцами по столу. Пальцы были длинные, узловатые, с крупными суставами. — Александр Павлович, я ценю вашу настойчивость. И случай, безусловно, интересный. Но позвольте мне быть откровенным.

Беликов слегка наклонил голову.

— Прошу вас.

— У вас теперь четыре случая. Один раньше, одна собака и двое вчерашних. Я правильно считаю?

— Правильно.

— Для клинического наблюдения это неплохо. Для научного обоснования метода, который претендует заменить общепринятую практику, этого мало. Вы сами это понимаете.

— Семен Аркадьевич, — Беликов говорил спокойно, но я видел, как ему не понравилось услышанное. — Эти двое вчерашних были бы мертвы. Они не дышали. Мы их вернули. Не в клинике, а на земле, обычной трубкой и выдыхаемым воздухом.

— Я понимаю, — Савельев поднял ладонь. — И я не подвергаю сомнению ваш результат. Но комиссия состоит из пяти человек, и каждый из них задаст один и тот же вопрос: а достаточно ли этого? Потребует серию экспериментов на животных с точными измерениями газообмена и тому подобного. И они будут правы в том смысле, что наука требует системы, а не отдельных наблюдений, какими бы яркими они ни были.

Беликов помолчал.

— То есть вы считаете, что комиссия скептически относится к нашему методу?

Савельев снова побарабанил пальцами по столу. Потом собрал листы нашей рукописи, аккуратно подровнял их и положил в картонную папку.

— Я считаю, что четыре случая лучше двух. А десять были бы лучше четырех. Я приобщу ваш материал к делу. Однако рассчитывать на решительный поворот в настроении членов комиссии я бы не советовал.

Это звучало как приговор. Мягкий, вежливый и весьма обоснованный. От этого еще хуже.

— Благодарю вас, Семен Аркадьевич, — сказал Беликов и встал.

Савельев пожал нам руки. Ладонь у него была сильной, несмотря на возраст.

На обратном пути Беликов молчал. Сидел в пролетке, смотрел на проплывающие мимо дома и не говорил ни слова. Я тоже молчал. Говорить было не о чем. Все было сказано. Старик прав. Четыре случая для комиссии маловато. А пока наберется десять, ну или сколько им там будет достаточно… Сколько за это время людей задохнется? Которых можно было бы спасти за пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд и резиновая трубка.

Только вот никому это не нужно.

Нет. Не так. Нужно. Но не тем, от кого зависит решение.

Пролетка тряслась по булыжнику. Беликов кашлянул.

— Будем работать дальше. Документировать каждый случай.

— Да, Александр Павлович.

Мы вернулись в больницу. Беликов ушел к себе в кабинет.

Веденский, когда старший врач ушел, выругался сквозь зубы. Тихо, но отчетливо.

— Сколько им нужно случаев? Сто? Двести?

— Десять было бы неплохо, — сказал я. — Для начала.

— Десять случаев остановки дыхания, где мы окажемся рядом с трубкой в руках. Это может занять год.

— Может, и больше.

Веденский отвернулся к окну и стоял так с полминуты. Потом сказал, разведя руками:

— А люди будут умирать.

— Да.

Он повернулся.

— И что делать?

— Работать, — сказал я. — Документировать. Ждать. Что нам еще остается?

Это прозвучало так, будто я сам в это верю. Ну, почти.

После обеда я зашел к Беликову.

— Александр Павлович, мне нужно на два часа отлучиться. У меня дальний родственник заболел, надо навестить.

Беликов поднял на меня глаза.

— Идите, — сказал он. — Только вернитесь до вечера.

— Конечно.

Я вышел из больницы, поймал извозчика и поехал на Фонтанку, в редакцию «Петербургского листка».

Всю дорогу я думал о том, что делаю. Скроботов. Беспринципный газетчик, для которого чужая беда есть не более чем повод для тиража. Человек, который натравил на Веденского профессионального бойца. Который торгует скандалами, как лавочник селедкой. И я еду к нему. Добровольно. За помощью.

Мерзко? Да. Но если начистоту… Комиссия завалит метод. Орлов потребует сотню наблюдений. Савельев пожмет плечами и скажет, что наука требует терпения. И все это время где-нибудь в цеху, в казарме, на пароходе кто-то будет задыхаться. А рядом будет стоять фельдшер, который мог бы спасти его за пятнадцать секунд, если бы знал как.

Пусть лучше так. Пусть «Листок» хоть раз в жизни сделает что-нибудь полезное. Использование таких методов — меньшее зло по сравнению с гибелью людей.

— Батюшки! — Скроботов даже вышел из своего кабинета, чтобы меня встретить и раскинул руки так, будто встретил родного брата, с которым его разлучили во младенчестве.

— Вадим Александрович! Какая радость! Какая честь! Проходите, проходите, голубчик!

Он буквально втащил меня в кабинет, усадил на стул и крикнул в коридор, чтобы принесли чаю. Лицо его сияло. Глаза блестели. Он потирал руки с таким удовольствием, будто ему только что вручили орден. На столе виднелась бутылка коньяка. Я понял, что она была здесь таким же постоянным предметом, как чернильница.

— Ну, рассказывайте! Что привело? Что стряслось? Может, вы хотите снова продемонстрировать нам свое боевое искусство? Но на ком? Может, на медведе? — он захохотал собственной шутке.

— Нет. Дело серьезное.

— О! Серьезное даже лучше. Серьезное, голубчик, это наш хлеб. Садитесь удобнее. Чай сейчас будет.

Я сел. Чай принесли. Я к нему не притронулся.

— Вчера у нас в больнице был случай массового отравления, — начал я. — Пятеро рабочих с водопроводной станции. Угарный газ. Двое перестали дышать. Мы их спасли. Тем самым методом, о котором был доклад в Хирургическом обществе.

Скроботов перестал улыбаться. Мгновенно включился в ситуацию. Я видел, как за этими маленькими и быстрыми глазками заработал механизм: тираж, заголовки, отклик.

— Продолжайте.

— Метод, о котором вы написали вашу заметку, благодаря которой мы познакомились, работает. Но комиссия, назначенная хирургическим обществом, не торопится с решением. Им нужна статистика. Серия экспериментов. На это уйдут месяцы. Может быть, год. И все это время люди, которых можно было бы спасти, будут умирать, потому что ни один врач и ни один фельдшер в России не знает об этом приеме.

— А вы хотите, чтобы узнали, — сказал Скроботов.

— Да.

— Через нас.

— Через вас.

Скроботов откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. Несколько секунд он молчал. Потом наклонился вперед.

— Вадим Александрович, голубчик мой. Вы же понимаете, что первая ваша статья у нас (я имею в виду фельетон «Аргуса») наделала шуму. Профессура была в бешенстве. Ваш ординатор чуть не убил нашего человека. А потом вы чуть не убили нашего другого человека, — он хохотнул. — И вот вы снова здесь.

— Снова здесь.

— И хотите, чтобы мы написали о вашем методе.

— И о методе, и о людях. О пяти рабочих, которые чуть не погибли, потому что управляющий экономит на угле. И о том, что двоих из них спасли новым приемом, который медицинские чиновники не желают признавать.

Скроботов расплылся в улыбке. Широкой, настоящей, счастливой.

— Чиновники! Не желают! Вадим Александрович, вы золотой человек. Вы сами не понимаете, насколько. Это же готовый материал. Рабочие. Угарный газ. Жадный управляющий. Герои-врачи. Бюрократы-душители. Читателю даже разжевывать не надо!

Меня передернуло от слова «герои», но я промолчал. Цель оправдывает. И другого способа у меня нет.

— Я дам своего лучшего журналиста!

— Только не Аргуса.

Скроботов сделал скорбное лицо. Приложил руку к сердцу.

— Вадим Александрович! Вы ранили меня в душу. Ну да ладно. Нет так нет. Дам вам второго по таланту. Но он тоже превосходен! Не талантливые люди в нашей редакции не работают! Убегают в ужасе на второй день!

Он вскочил, подбежал к двери и крикнул в коридор:

— Алексин! Ко мне!

Через минуту в кабинет вошел молодой человек лет двадцати пяти, тощий, сутуловатый, в мятом пиджаке. Волосы светлые, нечесаные, торчат в разные стороны. На носу очки в тонкой проволочной оправе. Лицо бледное, нервное. В руке карандаш, за ухом второй. Он посмотрел на меня и молча кивнул.

— Михаил Иванович Алексин, — представил Скроботов. — Лучшее перо «Листка». Мишенька, это Вадим Александрович. Тот самый. Из цирка. Помнишь?

Алексин кивнул снова. По лицу было понятно, что он помнит.

— У Вадима Александровича есть история. Замечательная история. Иди с ним, выслушай, запиши и выдай мне такое, чтобы весь Петербург рыдал. Ну, или хотя бы возмутился. А лучше и то, и то одновременно. Давай-давай, не стой.

Скроботов буквально выпихнул нас из кабинета. Алексин молча повел меня по коридору в небольшую комнату с двумя столами, заваленными газетными вырезками. Сел, достал из ящика чистую тетрадь, раскрыл ее и посмотрел на меня.

— Рассказывайте.

Голос у него был тихий, спокойный. Деловой. Мне это понравилось. В том смысле, что могло быть хуже.

Я начал рассказывать. Про водопроводную станцию. Про управляющего, который ради экономии угля приказывает закрывать задвижки слишком рано. Про пятерых рабочих, которых привезли в больницу. Про двоих, которые не дышали. Про то, как мы вставили трубки и вернули им жизнь. Про комиссию, которая считает спасенные жизни недостаточным основанием для одобрения метода.

Алексин писал быстро, мелким почерком. Не перебивал. Только иногда поднимал на меня глаза и задавал вопросы.

Через полчаса он перечитал свои записи, подчеркнул что-то красным карандашом и начал писать набело. Писал он быстро, почти не останавливаясь. Иногда зачеркивал слово и тут же надписывал другое сверху. Потом дал мне править.

Я убрал «героические врачи» и заменил на «врачи городской лечебницы». Убрал «чудесное спасение» и написал «применили новый метод восстановления дыхания». Вычеркнул абзац, в котором Алексин сравнивал угарный газ с «убийцей, крадущимся по трубам». Алексин посмотрел на меня с недоумением, но послушно переписал.

Там, где он написал «бездушные чиновники от медицины», я не тронул. Пусть стоит. Ради этого я сюда и пришел.

Ну и изрядно сократил предложенные Алексиным похвалы врачам. Надо оставаться скромным… хотя не факт, что для таких заметок скромность является благом.

Через час статья была готова. Алексин протянул мне чистовик. Я прочел его целиком, от первой строчки до последней.

Написано было… приемлемо для нашего дела. Писать иначе в этой газетке не получится, с этим надо смириться. Многие эпитеты и обороты Алексин убирать отказался наотрез — мол, читатели не поймут, тогда нет смысла вообще что-то делать. Но факты на месте и медицинских ошибок нет, я проследил. Тон возмущенный, развязанный, но все-таки без истерики. Обычный человек, прочитав это, поймет две вещи: людей спасают новым способом, а чиновники мешают. Лучше сделать статью, наверное, невозможно. И совсем уж откровенно показывать свое презрение к газете мне тоже не стоит.

«ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК»

Отдел городских происшествий

СМЕРТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ И ЧУДО НА ШПАЛЕРНОЙ!

Бумажная петля на шее задыхающихся, или Доколе академическая наука будет ждать циркуляров?

Позавчерашний день чуть не вписал новую, страшную страницу в летопись столичных несчастий. Во дворе Главной водопроводной станции на Шпалерной улице разыгралась трагедия, едва не окончившаяся пятью гробами.

Пятеро простых тружеников-истопников пали жертвой чудовищной алчности фабричного начальства. Ради копеечной экономии угля дымовые трубы котельной были перекрыты раньше срока. Невидимый убийца — угарный газ — наполнил тесный зольник. Когда несчастных вынесли на воздух, лица их были черны, тела безжизненны, а сердца едва бились. Смерть уже занесла над ними свою косу. Заводской фельдшер, в отчаянии ломая руки, лишь молился, ибо старые, дедовские способы откачивания не давали никакого проку.

И быть бы в Петербурге новым вдовам, если бы не врачи. Эти подлинные служители Гиппократа, бросив все дела, примчались на место катастрофы.

Читатель спросит: что же сделали эти почтенные доктора? Применили ли они тайные заморские снадобья? Отнюдь! Они применили новый метод прямого вдувания воздуха, изобретенный в стенах их собственной больницы. С помощью простой трубки, преодолев спазм, врачи буквально вдохнули жизнь в почерневшие легкие угоревших мужиков. На глазах у онемевшей толпы мертвецы сделали вдох. Все пострадавшие ныне живы, пребывают в палатах одной из городских больниц и благодарят своих спасителей!

Казалось бы, весь ученый медицинский мир должен рукоплескать этому триумфу отечественной науки! Но не тут-то было.

Нам доподлинно известно, что сие грандиозное по своей простоте и эффективности изобретение до сих пор рассматривается в высоких кабинетах. Строгие комиссии, заседающие в уютных креслах Военно-медицинской академии, изволят сомневаться. Почтенные профессора морщат мудрые лбы, перекладывают бумаги и заявляют, что для официального разрешения метода он еще «не до конца проверен»!

Помилуйте, милостивые государи! О какой проверке вы изволите говорить?

Спасенные жизни чернорабочих, которых вытащили с того света из угольной грязи — разве это не статистика? Или академической науке требуются сотни задохнувшихся петербуржцев, чтобы чернил в чернильницах хватило для написания спасительного циркуляра?

Пока академические старцы спорят о параграфах и боятся взять на себя ответственность, земские и городские врачи стоят над задыхающимися людьми со связанными руками. Бюрократическая машина требует идеальных условий, забывая, что смерть не стучится в дверь с канцелярским прошением — она бьет наотмашь.

«Петербургский листок» взывает к совести медицинских светил! Неужели мы позволим канцелярской волоките стоять на пути у живого дела? Спасительная трубка должна быть в саквояже каждого врача и фельдшера Империи, а не пылиться на столах комиссий, ожидая, пока на нее поставят сургучную печать!

Жизнь не ждет, господа профессора. Извольте поторопиться!

— Годится, — сказал я, мысленно поморщившись.

Алексин убрал рукопись в папку и встал.

— Когда выйдет? — спросил я.

— Завтра утром. Если Сергей Николаевич одобрит.

— А он одобрит?

Алексин чуть улыбнулся. Первый раз за все время.

— Да. Поверьте, он одобрит.

Я вышел из редакции на Фонтанку. Было холодно. Начинало темнеть. По набережной дул ветер. Извозчик стоял у моста, я махнул ему и назвал адрес больницы.

В пролетке я откинулся на спинку и закрыл глаза. Сделано. Ну вот и все. Ты пошел к газетчику.

Красиво? Нет. Честно? Нет.

Правильно?

А вот тут наверное да. Спасенные люди дышат. Едят кашу. Жалуются на головную боль. Завтра или послезавтра их выпишут, и они вернутся к своим семьям. Потому что мы были рядом с трубкой в руках.

А у скольких не будет рядом? Пока комиссия неспешно соберет свою статистику, пока журнал «Русский врач» пропустит статью через рецензирование… Сколько людей за это время перестанут дышать? На полу фабрики, в казарме, в избе, на палубе транспорта. И рядом не окажется никого, кто знает, что нужно просто запрокинуть голову, выдвинуть челюсть и вдохнуть воздух в чужие легкие.

Меньшее зло.

Пролетка свернула на Тверскую. Впереди показались ворота больницы. Я расплатился с извозчиком и вошел во двор.

Неожиданно для меня некоторые читатели в своих комментариях встали на сторону профессуры — дескать, верно те говорят, метод реанимации еще не проверен, нужна статистика и т.д.

Но даже если оставить в стороне то, что герой как бы попаданец, и он принес с собой знания, уже используемые десятки лет, то получится такая картина.

Если метод опирается на законы механики человеческого тела, он должен признаться рабочим. Требовать сотни испытаний для того, что представляет собой простую механическую разблокировку, не наука, а бюрократия и снобизм.

Главная причина смерти пациентов без сознания (от угара, хлороформа и т.д.) — это не отказ самих легких, а механическая закупорка. Когда человек теряет сознание, мышцы расслабляются, и тяжелый корень языка под действием гравитации падает на заднюю стенку глотки, наглухо перекрывая трахею.

Ротоглоточная трубка действует не как лекарство, чье влияние на кровь нужно долго изучать. Она действует как монтировка. Она просто отодвигает корень языка и создает воздушный канал.

Для того чтобы понять, что вода потечет по трубе, если убрать засор, инженеру не нужна статистика. Не надо требовать 100-летних испытаний для дверной петли, чтобы доказать, что она держит дверь.

Метод вдувания воздуха ртом в трубку использует естественную податливость грудной клетки, вот и все. Физиология и механика в этом случае очевидны, и консервативная профессура цепляется за «статистику» не от большого ума, а от нежелания признавать свою неправоту.