Глава 24

Утренний обход прошел без происшествий. Отравленные угарным газом рабочие дышали нормально, без хрипов. Даже тот, что был тяжелее остальных, уже сидел на койке и спокойно жевал хлеб. Второй тяжелый спал. Остальные трое чувствовали себя хорошо и требовали выписки, потому что у них «горит работа» и «они уже здоровы».

Мохов менял повязку грузчику с рожистым воспалением голени. Гаврила, непривычно трезвый и даже без похмелья, таскал ведра и все, что его попросят перетащить. Рыжик лежал у крыльца и лениво следил за воробьями с выражением морды «жизнь удалась». Обычное больничное утро. Ничего не предвещало неожиданностей (хотя неожиданности на то и неожиданности, чтобы произойти, когда о них ничего не предвещает).

Кулагин появился в ординаторской минут через двадцать после обхода. Он шел быстро, прижимая к груди сложенную газету. Лицо у него было такое, будто он нашел на мостовой кошелек с деньгами и теперь не знал, радоваться или пугаться.

— Александр Павлович, — сказал он с порога, — вы читали сегодняшний «Листок»?

Ляпнул, что называется, не подумавши. Вопрос из серии «А вы уже перестали пить коньяк по утрам?». Приличные люди «Петербургский листок» читать не должны… хотя почти все читают. Но так, как Кулагин, в открытую — об этом никто не признается. Молодец, Кулагин. Не стесняется своих недостатков. Нам, читающим бульварную прессу, когда нас никто не видит, до него далеко.

Беликов поднял голову от бумаг. Веденский сидел у окна и что-то писал. Лебедев стоял у шкафа с инструментами, затачивая карандаш.

— Нет, — невозмутимо сказал Беликов на неприличный вопрос. — А что?

Кулагин развернул газету и положил ее на стол перед старшим врачом. Заголовок был набран крупным шрифтом, я рассмотрел его даже со своего места. «СМЕРТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ И ЧУДО НА ШПАЛЕРНОЙ»

Где-то я такой заголовок недавно видел. Дай-ка вспомню, где…

Беликов надел очки и стал читать. Веденский подошел и заглянул через плечо. Лебедев тоже подошел, вытирая руки.

Тишина стояла с минуту. Потом Беликов снял очки и положил их на стол.

— Интересно, — сказал он. — Весьма интересно.

— Там все про нас, — сказал Кулагин, не скрывая возбуждения. — Про отравление, про трубку, про то, как мы делали дыхание. И про управляющего, который закрывал задвижки.

— Откуда они узнали? — спросил Лебедев, будто размышляя вслух. Он взял газету у Беликова и стал перечитывать, шевеля губами.

Веденский молчал.

— А вот это хороший вопрос, — сказал Беликов. Он откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Очень хороший.

Лебедев хмыкнул.

— Хотя чего тут гадать. У этих газетчиков везде свои уши. Может, фельдшер с водопроводной станции рассказал. Может, кто-то из рабочих. Такие истории быстро расходятся.

— Быстро, — согласился Беликов. — Поразительно быстро.

Мне надо сидеть и молчать. Выражение лица нейтральное. Легкий интерес, не более. Вот так. Хорошо.

— И что теперь будет? — спросил Кулагин. — Нам это не повредит?

Беликов помолчал. Потом встал, подошел к окну и посмотрел во двор. Рыжик облаивал кота, забравшегося на поленницу.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Скажу одно. Как ни странно это прозвучит, но публикация в «Листке» может нам помочь.

— Помочь? — переспросил Веденский. — Вы серьезно?

— Вполне. Комиссия Хирургического общества сейчас решает судьбу нашего метода. Профессора привыкли заседать месяцами, не торопясь. Но когда о деле пишут газеты, когда об этом говорят в трактирах и на рынках, и какой-нибудь городской голова спрашивает за обедом: а правда ли, что наши врачи изобрели новый способ спасать людей, а академики его не пускают? Вот тогда им становится неуютно.

— Общественное мнение, — сказал Лебедев с усмешкой.

— Именно, — кивнул Беликов. — Времена сейчас такие. Общественное мнение просто так не выбросишь. Газеты читают все… и этот «Листок», будь он неладен. И министры, и генералы, и их жены. Особенно жены. Савельев и его комиссия могут игнорировать четыре успешных случая, но они не смогут игнорировать сто тысяч читателей, которые теперь знают, что метод существует и работает.

— А если Савельев решит, что мы сами подослали репортера? — спросил Веденский.

— Пусть решит, — сказал Беликов. — И докажет. Мы ничего не знаем. Репортеров не звали. В больницу никого из прессы не пускали.

Он посмотрел на меня, перевел глаза на Кулагина.

— Петр Андреевич, газету оставьте. Я хочу перечитать внимательнее.

Кулагин кивнул и вышел. Веденский подошел к окну. Лебедев ушел к больным. Беликов снова надел очки и углубился в чтение.

Вот и славно. Никто ничего не заподозрил. В статье не было ни имен, ни названия лечебницы (хотя все прекрасно поняли, куда повезли пострадавших). Только «врачи городской больницы» и «новый метод дыхания». Фельдшер с водопроводной станции мог рассказать репортеру все остальное. Версия Лебедева была безупречна. Лучше и не придумаешь.

Вышел из ординаторской и пошел в палату. А по дороге мелькнула мысль.

Трубка. Простой кусок резины с щитком. Стоит копейки. Делается за полчаса. Но ведь это техническое устройство. Его можно запатентовать. Не весь метод, метод не патентуется. Тройной прием, дыхание рот в рот, все это невозможно защитить юридически. Но саму трубку, ее конструкцию, геометрию S-образного изгиба и щиток-ограничитель… вот это как раз можно.

Привилегия. Так это сейчас называется. Получить привилегию на изобретение.

Это деньги. Если метод примут в армии, а его могут принять, потому что он прост, дешев, и, черт побери, нужен, если его примут во флоте и в земских больницах, каждому врачу понадобится такая трубка. Тысячи штук. Десятки тысяч. И с каждой трубки пойдут лицензионные отчисления. Не огромные, но постоянные.

С лекарствами так не получится. Патентовать лекарство — это затея безумно сложная и почти нереальная (во всяком случае, сейчас для меня). Патентуется лишь метод производства, а его можно обойти, слегка изменив технологию. Любой провизор возьмет рецепт, чуть переставит последовательность операций, добавит промежуточную стадию очистки или заменит растворитель, и формально это уже другой метод. С пенициллином, если до него когда-нибудь дойдет дело, мне будет невероятно сложно. Но трубка, это другое. Конструкция, чертеж, конкретная форма. Тут уже не обойдешь.

А деньги нужны. Даже не сколько на жизнь, мне сейчас на нее хватает. На дело. На оборудование, на реактивы, на все. На то, чтобы двигаться дальше.

Я перевязал двоих, проверил дренаж у грузчика. Потом пошел искать Веденского. Нашел его во дворе: он стоял у поленницы и задумчиво смотрел на Рыжика, который гонял голубя.

— Борис Михайлович, — сказал я. — Есть разговор.

— Слушаю, — ответил он.

— Хочу запатентовать трубку. Получить привилегию. Подать прошение в Комитет по техническим делам.

Веденский посмотрел на меня с интересом.

— Трубку? Хм, не слишком разбираюсь в этом… такое возможно?

— Вполне. Это техническое устройство определенной конструкции. Не метод лечения, а именно устройство. Анатомический S-образный изгиб, щиток-ограничитель, размеры и пропорции. Все это патентуется.

— И это даст деньги…

— Да. Если метод признают и начнут выпускать трубки для больниц и армии, с каждой единицы пойдут лицензионные отчисления. Небольшие, но при масштабе это приличная сумма.

Веденский помолчал.

— Логично, — сказал он. — И что от меня нужно?

— Хочу подать прошение вместе с вами. Как с соавтором.

Он качнул головой. Быстро, без раздумий.

— Нет. Вы сами.

— Почему?

— Потому что это нечестно, Вадим Александрович. Трубку придумали вы. Изготовили вы. Метод разработали вы. Все, что я сделал, это встал за кафедру и прочитал доклад. Потому что у вас нет диплома, а у меня есть. Вот и вся моя заслуга.

— Без вашего доклада метод лежал бы в ящике стола. И ни о каком возможном принятии его медициной речь бы и близко не шла.

— Пусть так. Но помощь и техническая привилегия — разные вещи. Соавторство я принял, потому что иначе было невозможно, без врачебного имени статью не напечатают и метод даже рассматривать не будут. Но патент… это собственность. Деньги. Такие же, как жалование. И я не буду ставить свое имя на то, что по справедливости целиком и полностью принадлежит другому человеку.

Упрямый и порядочный до болезненности. Из тех, кто скорее голодный будет ходить, чем возьмет чужую копейку. Ну что ж, тут мне повезло, что попался на пути такой человек. Хотя я совершенно не против поделиться, если говорить экономическими категориями.

— Борис Михайлович…

— Нет, — повторил он. — Подавайте один. По закону, как мне кажется, изобретатель может подать прошение самостоятельно, диплом врача для этого не требуется. Трубка — это не лекарство, а техническое приспособление. Идите к Беликову, он подскажет.

Спорить было бесполезно. Осталось только уважительно согласиться.

Беликов выслушал меня не перебивая. Снял очки и надел обратно.

— Привилегия, значит, — сказал он. — Что ж, разумно. Я, признаться, сам об этом думал.

— И что вы решили?

— Считаю, что вам следует это сделать. Если метод примут, а я верю, что примут, в первую очередь для армии трубки будут нужны в больших количествах. Нужно будет производство, поставки, контроль качества. Привилегия дает вам право контролировать все это. И деньги, разумеется.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Деньги вам нужны, Вадим Александрович. Неудобно говорить так, но я это вижу.

— Веденский отказался подавать совместно.

— Я знаю. Борис Михайлович принципиален до крайности. Но это точно не порок, хотя проблем окружающим иногда доставляет больше, чем все пороки, вместе взятые. Так что подавайте один. Закон этому не препятствует. Что от меня потребуется — я сделаю. Я знаю, какие писать бумаги, сталкивался с этим. Я не подавал на получение привилегии, но один мой знакомый делал это, и пришлось ему помогать. Денег, правда, его изобретение ему пока что не принесло, хотя он не унывает… просто не умеет унывать.

Он выдвинул ящик стола, покопался в нем и достал бумагу.

— Вот. Описание к прошению составите по аналогии. Потребуются чертежи, не менее трех проекций. И не забудьте: патентуете не материал, а форму. Трубку могут сделать из чего угодно, хоть из каучука, хоть из латуни, хоть из злата-серебра, как в сказке. Ваша привилегия — это геометрия. S-образный анатомический изгиб определенного радиуса и щиток-ограничитель в определенном месте и нужной формы. Все остальное вариации.

— Понял.

— Пошлина составит где-то тридцать рублей. Деньги у вас есть?

— Найдутся, — сказал я.

Тридцать рублей. Ладно, дело того стоит. «Снявши голову, по волосам не плачут».

Беликов затем продолжил мне объяснять, как что делать, нашел еще документы, описывающие получение привилегии. Повезло мне тут, сэкономил он мне время.

Затем он ушел, я сел за стол и начал писать. «Описание к прошению о выдаче привилегии на изобретение».

Текст дался легко. Я знал, что мне нужно сказать, и знал, чего не говорить. Патент, это чертеж и размеры. Сухая техническая бумага.

Написал так: «Устройство представляет собой полую трубку S-образной формы с анатомическим двойным изгибом, предназначенную для поддержания проходимости верхних дыхательных путей путем отведения корня языка от задней стенки глотки. По центру трубки расположен щиток-ограничитель, обеспечивающий фиксацию устройства между зубными рядами пациента и разделяющий трубку на внутриротовую и наружную части. Материал трубки не ограничен и может быть каучуковым, роговым, металлическим или иным».

Дальше, размеры. Длина внутриротовой части, радиус проксимального изгиба, радиус дистального изгиба, внутренний диаметр канала, наружный диаметр щитка. Все в дюймах, потому что метрическая система у нас пока не прижилась.

Потом рисунки. Три проекции: вид спереди, вид сбоку и продольный разрез. Чертил с помощью линейки (нашлась в ординаторской), хотя немного попробовал и без нее. Линии все равно вышли ровные. Рука хирурга, что ни говори, полезна не только за операционным столом.

На разрезе показал главное: как S-образный изгиб ложится на анатомию ротоглотки, как проксимальная часть прижимает корень языка вниз и вперед, как дистальная часть выходит наружу и служит для подачи воздуха. Щиток на разрезе выглядел как поперечная перегородка с отверстием посередине, плотно прилегающая к губам.

На всю работу ушло около двух с половиной часов. Перечитал, исправил, пошел к секретарю Беликова, попросил его напечатать. Тот кивнул и сделал чуть ли не за полминуты.

Потом я отпросился у Беликова, заехал домой за деньгами (много я с собой не носил, времена неспокойные, вдруг грабители нападут, и что тогда делать, не бить же их, интеллигентному человеку такое не подобает).

Извозчик попался на углу Суворовского. Бородатый мужик в армяке, с лошадью, которая выглядела такой же усталой, как ее хозяин.

— На Фонтанку. Семьдесят шестой дом, — бодро сказал я. Настроен я был решительно.

— Три гривенника, барин, — ответил он, не моргнув.

— Двугривенный.

— Четвертак давай, барин. Далеко ж ехать, лошадь ноги собьет. Далеко. Это правда.

— Ладно.

Сел, поехали.

Город жил своей обычной жизнью. Пролетки, телеги, городовые на перекрестках. Баба с корзиной яблок на Литейном. Мальчишка-газетчик орал что-то про Порт-Артур. Дождя не было, но небо висело низко, серое, тяжелое, хотя утром солнышко проглядывало.

Дорога заняла минут двадцать. Извозчик высадил меня на набережной Фонтанки, около нужного мне дома.

Массивное казенное здание. Фасад классический, оштукатуренный, с колоннами. Рядом Чернышёв мост с его каменными башнями-беседками и цепями, которые провисали над водой тяжелыми черными дугами.

Поднялся по лестнице. Ступени покрыты суконной дорожкой, когда-то зеленой, а теперь вытертой до серого. Латунные прутья, удерживающие сукно, позеленели. Перила чугунные, массивные, холодные под ладонью.

Второй этаж. Коридор. Двери с табличками. «Комитет по техническим делам при Департаменте торговли и мануфактур Министерства финансов». Бюрократия обычно любит длинные названия.

Нашел нужную дверь. Ага, канцелярия. Зашел.

Комната большая, с высоким потолком. Два окна на набережную. Три стола, за которыми сидели чиновники. Шкафы с папками вдоль стен. Пол паркетный, но уже затоптанный до вмятин. В воздухе висел густой табачный дух, смешанный с кисловатым запахом сургуча и чернил.

За ближним столом сидел экзекутор. Немолодой человек в вицмундире с потертыми обшлагами. Лысина, бакенбарды, усталые глаза человека, который двадцать лет принимает бумаги и выдает квитанции.

— Чем могу? — спросил он, не вставая.

— Желаю подать прошение о выдаче привилегии на изобретение, — сказал я.

Его лицо вмиг стало совсем усталым. Видимо, изобретатели приходили не часто, а очень часто. Хотя очереди в коридоре вроде не было.

— Описание имеется?

— Имеется. И чертежи. Все, как положено.

— Давайте.

Протянул ему бумаги. Он взял, раскрыл, стал читать. Медленно. Посмотрел на чертежи. Перевернул лист, посмотрел на обратную сторону.

— Трубка, значит, — сказал он.

— Трубка, — подтвердил я.

— Для чего она? — спросил он, будто не читал описание.

— Для поддержания проходимости дыхательных путей.

— Медицинская?

— Да.

Он кивнул. Достал из ящика стола большую разлинованную книгу, раскрыл ее на чистой странице. Обмакнул перо в чернильницу.

— Ваше имя, звание и место жительства?

— Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Суворовский проспект, дом двадцать четыре, квартира десять.

Он записал. Медленно, аккуратно. Каждую букву выводил отдельно.

— Название изобретения?

— Устройство для поддержания проходимости верхних дыхательных путей.

Записал. Поставил дату. Порядковый номер.

— Пошлина составляет тридцать рублей, — сказал он. — Оплата в кассу казначейства. Касса через коридор, третья дверь направо. Квитанцию принесете мне.

Вышел в коридор. Третья дверь направо. «Касса». Маленькое окошко с решеткой. За решеткой старик в пенсне. Подал ему деньги — три десятирублевых кредитных билета. Старик пересчитал их, посмотрел на свет, записал что-то в журнал. Выписал квитанцию на гербовой бумаге, с усилием надавил печатью. Подвинул мне через окошко.

Тридцать рублей. Улетели за полминуты. Ладно. Лучше не думать об этом.

Вернулся к экзекутору с квитанцией. Тот приложил ее к моим бумагам, скрепил все вместе шнурком, залил узел красным сургучом и прижал казенной печатью. Сургуч зашипел и застыл блестящей темной каплей.

— Теперь, — сказал он, доставая из ящика бланк, — я выписываю вам Охранное свидетельство. Сие означает, что с этой минуты за вами закрепляется преимущественное право на получение привилегии. Никто в пределах Российской империи не имеет права подать прошение на аналогичное изобретение, пока ваше прошение находится на рассмотрении.

Он стал заполнять бланк. Те же данные. Имя, звание, адрес, название изобретения, дата и время подачи. Время. Он посмотрел на стенные часы, качнул головой и записал: «Два часа двадцать три минуты пополудни».

Затем вынул из ящика другую печать, побольше, смочил ее на штемпельной подушке и аккуратно прижал к бумаге. Круглый синий оттиск с двуглавым орлом.

— Рассмотрение прошения обычно занимает от трех до шести месяцев, — сказал он, подавая мне свидетельство. — Вас уведомят письменно. Если возникнут вопросы или потребуется дополнительное описание, вам будет направлен запрос. Храните свидетельство и не теряйте.

Я взял бумагу. Чернила еще не просохли, поэтому взял осторожно, лицевой стороной наружу, чтобы не смазать.

Два часа двадцать три минуты пополудни. С этой минуты никто в Империи не имеет права запатентовать эту трубку на себя. Ни профессор, ни фабрикант, ни военный чиновник. Мое преимущественное право. Бумажка с орлом и сургучом.

Ну вот. Один шаг. Маленький, но сделан.

Вышел на набережную. Чернышёв мост, Фонтанка. Баржа медленно ползла по воде. Бурлак на носу курил. Мост гудел под колесами экипажей.

Обратно поехал на конке, решив экономить. Трясся на жесткой скамейке между толстой купчихой и гимназистом с портфелем. Гимназист читал книгу, купчиха дремала. Кондуктор звонил в колокольчик на каждой остановке.

В больницу вернулся почти к четырем. Сразу пошел в ординаторскую. Веденский и Кулагин были на месте. Лебедев оперировал, его не было.

— Подал, — сказал я Веденскому.

— Приняли?

— Приняли. Охранное свидетельство выдали. С этого момента приоритет мой.

Веденский кивнул.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Надо было еще раньше сделать.

Я положил свидетельство в ящик стола, под ключ. Потом пошел к больным. У одного из рабочих, отравленных угарным газом, к вечеру поднялась температура. Тридцать восемь и два. Немного, но после такого отравления любая лихорадка, это сигнал. Паниковать не стоит (паниковать вообще никогда не надо), но быть готовым следует. Осмотрел его, послушал легкие. Хрипов не появилось, других нехороших симптомов вроде тоже. Решил понаблюдать до утра.

Я вернулся в ординаторскую, и выяснилось, что пока меня не было, приходил курьер. Только что ушел, конверт еще целый.

Беликов повертел его в руках. Плотная бумага. Большая красная сургучная печать. Адрес написан каллиграфическим почерком. Обратный адрес: Императорская Военно-медицинская академия.

Затем вскрыл конверт ножом для бумаг. Вынул лист. Прочитал. Лицо его не изменилось.

— Ну-с, извольте выслушать, — произнес он и продолжил.

— Комиссия Хирургического общества Пирогова вызывает нас завтра к четырем часам дня для объявления своего решения по вопросу о новом методе восстановления дыхательной функции.

— Надо же, как быстро, — сказал он, помолчав. — Не месяц и не два пришлось ждать. Но если кто готов радоваться данному обстоятельству, хочу его необоснованный оптимизм пресечь на корню: оно вовсе не означает, что решение обязательно будет положительным для нас.

Веденский вздохнул и развел руками. Можно сказать, выразил общее мнение.

И тут в дверь ординаторской осторожно постучали, затем она открылась и на пороге появился наш сторож, Прохор.

— Извиняюсь… — пробормотал он. — Но там на улице стоит перед входом какой-то француз… здоровенный, просто ужас! На аршин выше обычного человека! Рожа до того разбойничья, что поглядев на нее, убежать хочется! Стоит и не заходит. Я к нему осторожно подошел, спросил, чего хочет. А тот кое-как объяснил, что ждет врача Дмитриева, хочет с ним поговорить… а чего на деле хочет — непонятно!

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА