Глава 12

Утром я пришел раньше обычного. Было тихо. Я пошел проверять собак.

Первым посмотрел Жука. Дворняга лежала на боку и при моем приближении подняла голову. Вчера вроде движения были не такие живые, хотя, может, я выдаю желаемое за действительное. Хвост дернулся пару раз. Не виляние, скорее намек на него, но… Я снял повязку осторожно, стараясь не потревожить подсохшую корку. Края раны чуть стянулись. Гной из-под корки не сочился. Краснота вокруг побледнела, и кожа уже не была такой горячей на ощупь. Рана все еще выглядела скверно, но вчера она выглядела точно хуже.

Волчок, маленький черный пес с белой грудкой, дался в руки без сопротивления. Задняя лапа была по-прежнему распухшей, но свищ на коже подсох. Когда я осторожно ощупал ткани вокруг, пес дернулся, но даже не зарычал.

Хват, кудлатая мелкая собачонка с абсцессом на шее, удивила больше всех. Абсцесс уменьшился. Не радикально, на глаз миллиметров на пять-шесть в диаметре, но уменьшился. Мазь под повязкой впиталась почти полностью. Кожа вокруг нарыва розовела, а не багровела, как позавчера.

Бандит, серый крупный кобель с инфицированной раной от укуса на бедре, по-прежнему вел себя паршиво. Рычал, дергал лапой. Но зеленоватый налет, который я срезал при первой обработке, не вернулся. Рана была красной, мокрой, неприятной, однако мертвых тканей я не увидел. Воспаление не нарастало. Для такой раны это было хорошо.

Четыре из четырех. Все живы, все немного бодрее, чем вчера. Ни у одного не ухудшилось.

Рано делать выводы, но все-таки…

Я заново промыл раны, наложил свежие порции мази и начал перевязывать.

Ко мне пришел Мохов.

— Живы? — спросил он.

— Живы.

Фельдшер подошел ближе, нагнулся к клетке Жука и долго рассматривал рану.

— Вчера хуже выглядел, — сказал он наконец. — А сегодня даже морда повеселела.

— Да.

Через минуту пришел Беликов, за ним Веденский и Кулагин.

Беликов по очереди осмотрел всех четверых. Присел на корточки у клетки Хвата. Хват лизнул ему пальцы.

— Абсцесс меньше, — сказал Беликов.

— Почти на полсантиметра, — подтвердил я.

Веденский и Кулагин стояли сзади и заглядывали через плечо Беликова.

— Но, может быть, просто совпадение? Организм сам… — дипломатично произнес я.

— Может быть, — ответил Беликов, не оборачиваясь. — Все четыре одновременно. Как говорится, может, но маловероятно.

Кулагин посмотрел на Бандита.

— У этого позавчера гангрена начиналась. Я бы лапу отнял.

— Мертвые ткани я срезал, — сказал я. — Мазь работает как антисептик, но глубже. Она не просто обеззараживает поверхность. Она проникает в ткани и убивает бактерии, которые уже в ране.

— Плесень убивает бактерии, — произнес Беликов. — Кто б мог подумать.

— Да. Вещество, которое выделяет плесень. Я его экстрагирую и смешиваю с ланолином.

Беликов поднялся.

— Одних суток мало. Продолжайте перевязки. Записывайте каждый день состояние ран. Точные размеры, цвет, наличие или отсутствие гноя. — Он помолчал. — Если картина будет в том же духе и дальше, будем думать, как двигаться дальше.

Потом ко мне подбежал Рыжик — как выяснилось, тоже с травмой. Рыжий дурень или где-то подрался (дерутся ведь только те, у кого не хватает ума решить дело миром, по себе знаю), или зацепился за что-то. На левом ухе была у него рваная царапина. Неглубокая, но грязная, уже покрылась бурой корочкой.

Рана пустяковая. Для пенициллиновой мази она даже мелковата. Зато для зеленки подходила идеально. А у нас на повестке дня еще и она. Не одним пенициллином надо пользоваться.

Я принес склянку с готовым раствором. Густая изумрудная жидкость на свету отливала золотом. Я попросил Гаврилу подержать пса. И еще мне нужны зрители. Хотя бы один. Но важный.

— Прохор, — окликнул я сторожа. — Позовите, пожалуйста, Ивана Павловича. Скажите, я хочу ему кое-что показать.

Провизор пришел через минуту. Сюртук застегнут на все пуговицы, бородка почти как у фараона. Выражение лица обыкновенное для него — вежливое и настороженное.

— Вы хотели мне что-то продемонстрировать, Вадим Александрович?

— Да. Вот это.

Я показал ему склянку.

— Двухпроцентный спиртовой раствор бриллиантового зеленого. Очищенный от промышленных примесей. Для наружного применения как антисептик.

Зайцев взял склянку, посмотрел на свет, слегка покачал. Жидкость была прозрачной, без мути и осадка.

— Красильное вещество, — произнес он без выражения. — Им ткани красят.

— Да. И кроме того, оно обладает бактерицидными свойствами. Я очистил его от примесей тяжелых металлов методом перекристаллизации и приготовил раствор. Хочу показать вам, как он работает.

Гаврила крепко держал Рыжика за загривок. Я обмакнул ватный тампон в раствор и аккуратно обработал царапину на ухе. Зеленая полоса легла на рану яркой каймой. Рыжик дернул ухом, но не заскулил. Раствор не щипал так, как йод или карболка. Пес пару раз мотнул головой и успокоился.

— Не раздражает ткани, — сказал я. — Сохнет быстро, образует на поверхности пленку. Бактерицидное действие продолжается несколько часов после нанесения.

Зайцев молча рассматривал обработанную царапину. Ярко-зеленое пятно на рыжей шерсти выглядело нелепо, но рана была полностью покрыта.

— Преимущество перед йодной настойкой есть?

— Меньше раздражает кожу. Не вызывает ожога, в отличие от концентрированного йода. Подходит для обработки мелких ран, ссадин, порезов. Простое и дешевое средство.

— Вы действительно удалили примеси? — спросил Зайцев.

— Свинец, цинк, мышьяк. Все, что попадает в краситель при промышленном производстве. После трех циклов перекристаллизации в спирте их не остается.

Зайцев вернул мне склянку.

— Любопытно, — сказал он. — Но одного опыта на собачьем ухе для выводов недостаточно. Да и оно должно еще зажить.

— Разумеется. Поэтому я хотел бы провести очистку красителя у вас на глазах. Покажу весь процесс. Вы сами увидите, какой осадок дает первая фильтрация.

— Где?

— В мастерской Тимофея.

Зайцев помолчал, глядя на зеленое пятно на ухе Рыжика. Пес уже вырвался из рук Гаврилы и носился по двору.

— Хорошо, — сказал провизор. — Покажите.

— Через несколько часов. Надо доставить оборудование и сделать вытяжку.

Горелку, колбы, фильтровальную бумагу, воронку, весы, спирт я привез уже через час. Тимофей тем временем сделал из жестяной трубы вытяжку.

После обеда я собрал врачей и провизора в мастерской. Народу набилось много. Кроме Беликова, Веденского, Кулагина и Зайцева, пришли Мохов и Трофимов.

Процесс был тот же, что и дома. Два золотника фабричного порошка в четырех унциях спирта, нагрев, фильтрация. Когда горячий раствор прошел через бумагу, я показал фильтр провизору. На белой бумаге остался серый маслянистый осадок.

— Вот это, — сказал я, — тяжелые металлы. Свинец, цинк, предположительно мышьяк. Все, что делает фабричный краситель ядовитым.

Зайцев взял фильтр, рассмотрел осадок, кивнул.

— Дальше колбу нужно оставить остывать до завтра, — объяснил я. — На дне выпадут кристаллы. Потом я промою их холодным спиртом, повторю перекристаллизацию и через два дня покажу вам готовый продукт.

— Это займет три дня? — уточнил Зайцев.

— Около того. Два цикла перекристаллизации и ночная сушка. Можно ускорить, но лучше не надо.

Провизор молча кивнул.

— Иван Павлович, — обратился я к нему. — У меня есть готовый раствор. Тот, который я сделал дома тем же способом. Хочу оставить вам склянку, чтобы вы могли исследовать его в аптеке.

Я достал из кармана небольшую склянку с этикеткой и протянул Зайцеву. Тот взял, повертел в пальцах. Прочитал надпись: «Sol. Viridis nitentis spirituosa 2%».

— Оставьте, — сказал он. — Спасибо. Посмотрю.

Все разошлись. Тимофей подошел к верстаку и заглянул в колбу, где остывал зеленый раствор.

— Вадим Александрович, а зеленка-то ваша, она жжется?

— Нет. Почти не жжется.

— А то у меня палец вчера. Совсем немного.

Я принес вторую склянку, обработал ему царапину на указательном пальце. Тимофей покрутил зеленый палец перед глазами и хмыкнул.

— Красиво.

А ближе к вечеру во дворе появился мальчишка. Конверт надписан знакомым острым почерком, бумага пахла чем-то цветочным. Ада.

Записка была короткой. Ада приглашала меня на литературный вечер завтра, на ту же квартиру вдовы Бартеневой, к восьми. «На этот раз, — писала она, — все будет иначе (хорошо это плохо, не знаю). Ожидают Максимилиана Волошина, о нем ходят удивительные слухи. Его стихи вызывают истерику у одних и восторг у других. Говорят, что на последнем его чтении двое критиков чуть не подрались. Приходите непременно, возможно, будет скандал! Разумеется, я не одобряю скандалы, но интересно же ужасно. Ваша А.»

Я перевернул записку и написал на обороте: «Буду. В.» Отдал мальчишке копейку и записку. Тот сунул монету в карман и убежал.

Максимилиан Волошин. Имя мне мало чего говорило. Впрочем, имена символистов, акмеистов и прочих «истов» мне вообще были мало известны. О Волошине я что-то слышал, но что — сказать не могу.

А скандал — это действительно интересно, усмехнулся я.

Потом настало время лечения бедолаги-бомбиста. Коляска уже ждала недалеко от больницы.

Высокий молча открыл дверцу. Второй, коренастый, стоял чуть поодаль.

— Добрый вечер, — сказал высокий. — Извольте, Вадим Александрович.

Черная повязка на глаза. Экипаж тронулся, и я откинулся на спинку сиденья.

Ехали долго. Минут сорок, может, больше. Повороты, мосты. Подковы стучали то по булыжнику, то по деревянной мостовой. Мне кажется, другим путем везли меня, даже немного петляя, чтоб я не запомнил дороги. Надо же, как перестраховываются.

Кто-то из моих спутников молчал всю дорогу. Второй пару раз кашлянул.

Экипаж остановился. Меня вывели, провели по каменным ступеням, через дверь, по коридору. Сняли повязку.

Тот же дом. Та же комната. Тяжелые гардины, ковер на полу, запах лекарств. На кровати лежал парень. Выглядел он лучше, чем в прошлый раз. Глаза открыты, взгляд осмысленный.

Врач все тот же.

— Добрый вечер. Канюлю я сменил. Стерилизовал кипячением, как вы сказали.

Я подошел к пациенту. Парень следил за мной глазами, но не двигался. Повязка на горле была свежей, наложена аккуратно. Я осторожно размотал бинт.

Стома выглядела чище. Воспаление вокруг разреза спало. Края раны были розовыми, не багровыми. Гной не скапливался. Канюля сидела правильно, дыхание через нее шло свободно.

— Хорошо, — сказал я. — Воспаление уходит. Продолжайте менять канюлю раз в сутки. Перевязку делайте дважды. Мазь наносите тонким слоем вокруг стомы.

— И еще… Стоит ли мне приходить сюда дальше? Вы справитесь сами. Если что-то пойдет не так, температура поднимется или гной появится, тогда присылайте за мной немедленно. Но в остальном рана заживает нормально.

Врач вздохнул.

— Отец мальчика настаивает. Хочет, чтобы все было, как он выразился, «максимально надежно». Пожалуйста, приезжайте.

Я вздохнул.

— Хорошо. Буду, пока в этом есть необходимость.

В коридоре ждал высокий. Он протянул мне конверт. Такой же плотный, как вчера. Я сунул его во внутренний карман сюртука, не открывая. Ясно и так, что внутри.

— Благодарю, — сказал я.

Хотя благодарить не следовало бы. Я здесь не совсем по собственной воле. Ну да ладно, буду вежливым. Хотя поймут ли, что это всего лишь вежливость?

Снова повязка, снова экипаж, снова долгая дорога по ночному городу.

Дома я вскрыл конверт. Четыре двадцатипятирублевые бумажки. Сто рублей. Ровно столько же, как в прошлый раз.

Интересная, однако, жизнь. Утром перевязываю гнойных собак, а вечером еду с завязанными глазами лечить сына неизвестного, но явно очень богатого петербургского вельможи.

А еще записка от поэтессы, которая приглашает на скандал.

Ладно. Пора спать. На поэтический скандал надо идти хорошо выспавшимся.

* * *

Мужчина стоял у окна своего кабинета и смотрел на темный сад. Деревья качались. Огонь в камине бросал красные тени на книжные шкафы и турецкий ковер.

Дверь открылась. Вошли двое. Высокий и коренастый.

— Ну что? — спросил мужчина, не оборачиваясь.

— Уехал. Отвезли, как обычно.

— Что врач говорит?

— Рана заживает. Воспаление почти прошло. Мазь, которую этот Дмитриев привозит, работает.

Мужчина отвернулся от окна и сел за стол. Лампа с зеленым абажуром освещала только бумаги перед ним. Лицо оставалось в полутьме.

— Кто он такой?

— Вадим Александрович Дмитриев, мещанин, двадцати пяти лет, — доложил высокий. — Работает в городской лечебнице на Тверской. Насколько известно, диплома врача не имеет, числится палатным надзирателем, но фактически лечит. Это еще требует уточнения, но скорее всего информация верна. Почему не получил диплома — пока непонятно.

— Не имеет диплома и при этом делает редкие операции.

— Так точно.

Мужчина побарабанил пальцами по столу. Перстень с синим камнем тускло блеснул.

— Что еще о нем известно?

— Живет на Суворовском проспекте, в доходном доме. Один, без семьи. Раньше работал секретарем у частного врача Извекова, того самого, которого обвиняют в мошенничестве.

— Вот что, — сказал мужчина. — Следите за ним. Аккуратно. Куда ходит, с кем встречается, кто к нему приходит. Каждый день. Если он пойдет в полицию, в охранное отделение, к жандармам, я хочу знать об этом в тот же час.

— Сделаем.

— А пока, — мужчина откинулся в кресле, — пока пусть ездит. Пусть лечит. Но я хочу знать о нем все.

* * *

…Азеф сидел в кресле, заняв его целиком. Тучное тело расплылось по подлокотникам, жилетка натянулась на животе. Лицо было сонное, равнодушное, с тяжелыми веками. Он держал стакан двумя пальцами и разглядывал вино на свет.

Куратор стоял у окна, чуть отодвинув штору. Худой, подтянутый, в штатском сюртуке.

— Евгений Филиппович, я хотел бы обсудить один эпизод, — сказал он. — На прошлой неделе в районе Таврического сада произошел взрыв. Молодой человек, по всей видимости, готовил бомбу, и как это нередко бывает, что-то пошло не так. Часть взрывчатки взорвалась, но ему, можно сказать, повезло. Лицо цело, глаза целы, только ожог дыхательных путей, который мог бы его убить, но ему за секунды вставили в горло трубку. А потом кто-то забрал его прямо из операционной, направив на врачей револьверы.

Азеф отпил вино. Поставил стакан на подлокотник.

— Слышал об этом.

— И?

— Это не наши. Я не знаю, кто это. Скорее всего, группа, в которой состоит этот бомбист-неудачник, еще ничего не успела сделать. Во всяком случае, во всех случаях взрывов можно или точно знать, кто это, или хотя бы догадываться. И никто бы из известных мне не помчался в больницу с револьверами утаскивать пострадавшего члена группы.

Куратор отпустил штору и повернулся.

— Вы полностью уверены, что это не ваши? В прошлый раз говорили, что некоторые люди действуют без вашего ведома и хотели с этим разобраться.

— Абсолютно, — Азеф поднял на него глаза. Тяжелые, чуть навыкате, без всякого выражения. — Ни один человек из Боевой организации не имеет к этому отношения. Уж это я бы знал.

— Тогда все-таки кто?

Азеф пожал плечами. Движение было ленивое, но куратор знал, что эта лень обманчива.

— Группа, о которой я ничего не знаю. Молодые, скорее всего. Горячие головы, решили работать сами.

— Это предположение или информация?

— Предположение. Но я, повторю, навел справки. Парень, которого привезли в лечебницу, по описанию не совпадает ни с кем из известных мне людей. Ни из наших, ни из анархистов, ни из польских групп.

Куратор прошел к столу.

— Меня беспокоит другое. Кто-то забрал этого человека из больницы. Вооруженные люди. Организованно, быстро, удивительно слаженно. Одного из врачей заперли в подвале. Это не дети. Но кто они — непонятно. Каких-либо документов не обнаружено ни у мальчишки в больнице, ни в квартире.

— Согласен, — Азеф кивнул. — Либо за мальчишкой стоит кто-то серьезный, либо вмешательство… — он помедлил, — серьезных людей не связано с этой его деятельностью.

— Как нам все выяснить?

— Помните, я говорил вам о том, что у в нашей организации чувствуется влияние кого-то постороннего… невидимого кукловода. Того, о ком я не знаю. Кто стоит за исчезновением Быстрова.

— Да, разумеется. У вас появились подозрения, кто это? Или вы отказались от этой мысли?

— Нет, не отказался. Но конкретных имен я пока назвать, к сожалению, не могу. Однако я уверен, что рано или поздно смогу все узнать.

Куратор сел за стол.

— Какая связь с этим взрывом у Таврического?

— Может быть, никакой. А может быть, прямая. Кто-то действует параллельно, за пределами известных мне групп. Если я узнаю, кто стоит за этим парнем, возможно, я пойму, кто лезет в наши дела.

— Вы хотите сказать, что тот, кто тайно влияет на вашу организацию, и тот, кто стоит за этим бомбистом, одно лицо?

— Я не хочу этого сказать, — Азеф поправил жилетку на животе. — Я говорю, что нитки могут сойтись в одной точке. А могут и не сойтись. Когда узнаю, скажу вам первому.

Куратор посмотрел на Азефа, затем на второй стакан с вином, стоявший на столе, будто раздумывая, стоит ли его пить.

— Хорошо. Узнавайте. Но аккуратно.

— Разумеется, — Азеф улыбнулся. Улыбка была короткая, механическая, не затронувшая глаз. — Как всегда.

Куратор поднялся, застегнул пуговицу сюртука. Попрощался с Азефом и пошел к двери. Затем обернулся.

— Евгений Филиппович, я хочу, чтобы вы понимали. Мы не будем мешать вам избавиться от мешающих людей… но перед этим мы должны знать, кто это. Иначе будет нехорошо. Очень нехорошо.

Азеф по-прежнему сидел в кресле, тяжелый, неподвижный.

— Не беспокойтесь. Я все скажу.

Куратор кивнул и вышел. Шаги затихли на лестнице.

Азеф остался один. Он налил себе еще мадеры, отпил и прикрыл глаза. Его лицо по-прежнему не выражало ровным счетом ничего.

* * *

* * *