Глава 11

— Добрый вечер, — сказал высокий. Голос спокойный, негромкий. — Простите за поздний визит. Разрешите войти?

Вежливо. Даже слишком вежливо для людей, у которых в карманах по револьверу. Может, и мне свой вытащить из-под шкафа? Пять шагов до него, нагнуться, сунуть руку. Но за это время можно пять раз получить пулю.

Да и не нужно, скорее всего. Здесь что-то другое. Убийство свидетеля в его квартире явно не входило в их планы. Если б хотели застрелить, сделали бы намного проще.

— Конечно, заходите, — сказал я и отступил назад.

Они вошли.

— Чаю? — спросил я, вложив в голос иронию.

Высокий чуть улыбнулся.

— Благодарим, нет.

— Тогда, может быть, присядете?

— Мы ненадолго.

Повисла пауза. Я прислонился к подоконнику и скрестил руки на груди. Торопиться было некуда.

— Возможно, вы догадываетесь, кто мы и при каких обстоятельствах с вами уже виделись, — сказал высокий.

Я посмотрел на него с насмешливым недоумением.

— Нет. Разве мы виделись?

Коренастый у стены ухмыльнулся.

— Вы хорошо умеете держать себя в руках.

— Перейдите к делу, пожалуйста.

Высокий помолчал. Потом заговорил. Неспешно, подбирая слова.

— Вы недавно оперировали молодого человека. Вставляли ему трубку в горло. Благодаря вашему вмешательству он остался жив. За это некоторые люди вам очень благодарны.

Я пожал плечами.

— Это мой врачебный долг. И не более того.

— Разумеется. Но мы хотели бы принести извинения за то, что произошло тогда. За наведенное оружие, за грубое обращение. Обстоятельства не оставляли нам выбора.

— Допустим.

— Молодой человек, которого вы спасли, а имя его я называть не стану, является сыном весьма уважаемого лица. Кого именно, вы понимаете, я тоже не скажу. К несчастью, юноша отбился от рук. Попал под влияние определенных людей.

Высокий сделал паузу. Говорил он хорошо. Гладко, без запинок, правильным русским языком. Не вязалось с его внешностью и профессией, но такое бывает. Помощники по темным делам у влиятельных людей иногда очень неглупые.

— Многие из молодежи увлекаются революционными идеями, не думая о последствиях, — продолжил он. — Мальчишке грозили бы огромные неприятности, если б он попал в руки полиции. Да и отцу тоже. Думаю, объяснять подробно не надо. Поэтому нам и пришлось его забрать таким образом.

— Понимаю, — сказал я.

Понимал я гораздо больше, чем они думали. Парень собирал бомбу и взорвался при изготовлении. Отец, судя по всему, чиновник достаточно высокого ранга или что-то вроде того. Мальчишка из хорошей семьи, начитался прокламаций, связался с боевой организацией эсеров. История обыкновенная.

— Операция, которую вы произвели, — высокий снова подбирал слова, — по оценке врача, который сейчас его наблюдает, была исключительно редкой и сложной. Врач опасается осложнений, с которыми он не справится. В связи с этим к вам обращаются с просьбой. Ежедневно осматривать пациента и лечить его, не сообщая об этом никому. Разумеется, за щедрую благодарность.

Вот оно. Я прикинул. Нелегальное лечение. Тайные поездки неизвестно куда. Парень, разыскиваемый полицией за изготовление бомб. Замечательная перспектива.

— Мне не нравится идея нелегального лечения, — сказал я. — И я не хочу ссориться с полицией.

Высокий наклонил голову.

— Мы понимаем вашу осторожность. Но вы врач. Вы спасли этому мальчику жизнь своими руками. Быть может, ваше появление, ваш авторитет произведут на него впечатление. Отвратят от тех людей, которые привели его к беде. Спасут его, если угодно, не только телесно.

Красиво сказано. Почти проповедь.

— Кроме того, — добавил высокий, и тон его совершенно не изменился, — если вы решите пойти на конфликт, это не принесет пользы ни одной из сторон. Мы, помимо прочего, можем узнать о вас определенные вещи. И это принесет вам неприятности. О другом, что мы можем сделать, я и не хочу говорить.

А вот тут они правы. Если, например, узнают о моей неблагонадежности и как-то затеют скандал, может быть очень плохо. И мои проекты будут под угрозой. Пока что я не слишком кому-то нужен. Но если какой-нибудь медицинский чиновник, получив немного денег… Ситуация зыбкая и пограничная, но при желании…

Опять между двух огней. Бывает такое со мной, надо признать.

Ладно. Подумать. Какие тут варианты? Отказаться. Они уйдут. Возможно, ничего не сделают… а возможно, отомстят. Согласиться. Лечить парня…

Врачебный долг. Ну да. Звучит красиво. Правда в том, что парню действительно нужна помощь, а врач, который его ведет, с коникотомией дела не имел.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду его осматривать.

Коренастый шевельнулся у стены. Высокий кивнул.

— Благодарим вас. Тогда мы отвезем вас прямо сейчас, если вы не возражаете.

— Прямо сейчас?

— Было бы желательно. Врач выражал обеспокоенность состоянием пациента сегодня утром.

— Хорошо. Дайте мне минуту.

…Мы спустились по лестнице. На площадке второго этажа приоткрылась дверь, мелькнуло бледное лицо Полины. Поодаль на улице стоял закрытый экипаж. Кучер на козлах не обернулся.

Коренастый придержал дверцу.

— Одно условие, — сказал высокий. — Вы не должны знать, куда мы вас везем. Это обязательное требование. Без него не обойтись.

Он достал шелковое кашне.

— Не волнуйтесь. Это ненадолго. За неудобство вам будет дополнительная благодарность.

Повязка на глаза. Какой-то театр. Впрочем, логично.

— Извольте, — сказал я.

Высокий аккуратно завязал мне платок. Наступила темнота. Коренастый взял меня под локоть и помог сесть в коляску. Дверца захлопнулась, экипаж тронулся.

Ехали долго. Минут тридцать, может больше. Я пытался считать повороты, потом бросил. Понять, куда везут, так все равно невозможно. Мостовая то грохотала булыжником, то мягко шуршала деревянной торцовкой. Дважды мы останавливались. Один раз надолго, минуты на три. Я слышал, как мимо прогромыхала пролетка, как где-то далеко свистнул городовой.

Наконец экипаж остановился. Меня вывели. Под ногами скрипнул гравий. Потом ступени, четыре или пять. Дверь открылась бесшумно, хорошо смазанные петли. В лицо ударило теплом.

Мне развязали глаза.

Прихожая. Высокие потолки, но без роскоши. Добротно, строго. Едва ли тут живет отец бедолаги-революционера, скорее всего, арендованный дом. Коренастый уже стоял в стороне, сложив руки за спиной.

Из двери в глубине коридора вышел человек. Худощавый, невысокий, лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой. Темный сюртук, жилетка. Движения быстрые, немного нервные. Врач. Точно он, «нутром чую».

— Сергей Семенович, — представился он и протянул руку.

Я пожал ее. Ладонь сухая, несильная. Интеллигентно поздоровался. Имя скорее всего вымышленное. Ну и пусть.

— Вадим Александрович, — сказал я. Мне-то скрывать себя бессмысленно, хотя мелькнула мысль — съязвить, назваться каким-нибудь Иннокентием Аполлоновичем. — Рассказывайте.

Сергей Семенович повел меня по коридору. Говорил довольно торопливо.

— Дмитрию двадцать лет…

Тоже скорее всего неправда. Ну ладно. Пусть будет Дмитрий.

— … Трубку, которую вы установили, я не трогал. Температура сегодня тридцать восемь и три. Кормлю через зонд бульоном и молоком. Болевые ощущения купирую морфием, по четверти грана три раза в день.

— Почему не трогали трубку? Заменить ее — ничего сложного.

— Если бы вы не приехали, то конечно… а так было принято решение ждать вас.

Зонд для питания правильно, морфий в этой дозировке приемлемо. Но трубку он не трогал. Канюля стоит уже больше суток, вокруг нее может начаться воспаление. Если будет грануляция, трубку потом не вынуть без повторной операции.

Мы вошли в комнату. Большая, светлая, обставленная как спальня. Тяжелые шторы задернуты. На кровати лежал парень. Я узнал его сразу, хотя лицо казалось другим.

Парень шевельнул рукой. Попытался что-то сказать, но из-за трубки в трахее выходило только сиплое булькание.

— Не говорите, — сказал я. — Писать можете?

Сергей Семенович подал мне карандаш и бумагу. Я вложил карандаш парню в правую руку. Тот написал, криво, крупными буквами: «спасибо вам».

— Не стоит благодарности. Послушайте меня. Тем, чем вы занимались, заниматься больше не надо. Вы это понимаете?

Парень закрыл глаз. Написал: «да».

— Хорошо. Теперь расскажите о самочувствии. Пишите. Боль где?

«Горло. Грудь. Лицо немного болит».

— Дышать трудно?

«Через трубку нормально. Но с ней противно».

— Глотать получается?

«Нет».

Понятно. Отек гортани сохраняется. Значит, трубку снимать рано. Но стоять ей еще в таком виде нельзя.

— Где можно вымыть руки?

— Да-да, конечно, — сказал Сергей Семенович и повел меня по коридору.

Я вернулся к пациенту. Осторожно размотал повязку на шее. Вокруг трубки, вставленной в отверстие перстнещитовидной мембраны, кожа была немного красной, отечной.

Началось. Воспаление тканей вокруг стомы.

Если пустить на самотёк, может начаться нагноение. Тогда смена трубки станет куда неприятнее. А потом нагноение может пойти вглубь, к хрящам трахеи. Тогда перихондрит, а дальше некроз хряща и стеноз. И парень задохнется, или придется резать заново.

— Сергей Семенович, — сказал я, не оборачиваясь, — трубку надо менять каждый день. Стерилизовать и вставлять чистую.

— Я побоялся, что при замене могут возникнуть проблемы с дыханием… и еще какие-нибудь проблемы.

— Не возникнут. Канал уже сформирован, вставить новую трубку несложно. Я вам покажу. Но сейчас мне нужно кое-что из больницы. Мне нужно средство. Мазь, которую я изготовил сам. Без нее воспаление будет трудно остановить.

Похоже, хитрый врач решил полностью переложить ответственность на меня. Или так боялся страшного отца пострадавшего и его подручных. Вдруг что-то пойдет не так — головы не сносить. Вот и решил перестраховаться. В принципе, разумно, что скажешь.

Я вышел в коридор. Высокий и коренастый стояли у окна.

— Мне необходимо срочно съездить в лечебницу и забрать лекарство, — сказал я. — У пациента начинается воспаление вокруг трубки. Если не обработать сегодня, будут серьезные осложнения.

Они переглянулись.

— Мы отвезем, — сказал высокий.

Снова повязка. Снова темнота. Снова стук копыт и грохот мостовой.

Когда мне развязали глаза, я стоял на углу Тверской, недалеко от лечебницы.

— Я быстро, — сказал я и пошел к больничным воротам.

Сторож Прохор, увидев меня в двенадцатом часу вечера, выпучил глаза.

— Вадим Александрович? Чего это вы?

— Забыл кое-что. Кто дежурит?

— Петр Андреевич Кулагин.

Я прошел через двор. В окне ординаторской горел свет. Кулагин сидел за столом, читал «Ниву». Рядом дремал на стуле фельдшер Трофимов.

— Вадим Александрович? — Кулагин отложил журнал. — Что-то случилось?

— Сосед по дому поранился, напоролся на ржавый гвоздь. Глубокая рана, нужна моя мазь. Та самая, пенициллиновая. Я из дома все сюда перенес, вместе с холодильником.

Кулагин посмотрел на меня с пониманием. Ржавый гвоздь, логично. Ко всем врачам обращаются соседи и друзья соседей, нередко вместо того, чтобы иди в больницу.

Трофимов приоткрыл один глаз (так вроде делают дельфины, засыпая половинкой мозга), и снова закрыл.

Я прошел в комнату, которую Беликов выделил мне под лабораторию, открыл ключом дверь и забрал одну баночку. Открыл, по привычке проверил — мазь плотная, цвет не изменился, запах характерный. Годится. Сунул в карман. Хотел взять вторую, потом передумал. В принципе, хватит и одной, тем более что буду приезжать, похоже, каждый день. Если что, успею захватить новую.

— Спокойной ночи, — сказал я, проходя мимо ординаторской.

Кулагин кивнул. Трофимов открыл глаз.

На улице я быстрым шагом дошел до угла. Коляска стояла на месте. Коренастый открыл дверцу. Снова повязка.

Обратная дорога заняла столько же. Когда мне развязали глаза, я снова стоял в прихожей с высокими потолками.

Сергей Семенович ждал в комнате пациента. Я снова вымыл руки, достал баночку.

— Слушайте внимательно. Сейчас я выну трубку, обработаю стому этим средством и вставлю трубку обратно. Но сначала вы простерилизуете запасную канюлю. У вас есть запасная?

— Да, конечно.

— Стерилизуйте ее. Прокипятите двадцать минут.

Он кивнул и вышел. Я остался с пациентом. Парень тревожно смотрел на меня.

— Будет неприятно, но недолго, — сказал я. — Не бойтесь. Дышите ртом, пока трубки не будет. Отечность немного спала, все получится.

Сергей Семенович вернулся через полчаса. Трубка лежала в эмалированной миске, еще горячая. Я подождал, пока остынет.

Открыл баночку с мазью. Осторожно вынул канюлю из отверстия в шее парня. Тот захрипел, задышал ртом, рвано, со свистом. Глаза забегали.

— Спокойно. Все хорошо. Дышите ртом.

Стома была немного воспаленной, края красные, слегка отечные. Я аккуратно промокнул рану чистым бинтом, осторожно обработал края стомы. Потом взял простерилизованную трубку и плавно ввел ее обратно. Парень дернулся, сжал простыню, но не закричал. Захрипел и задышал через трубку.

— Вот так, — сказал я. — Каждый день менять трубку. Кипятить двадцать минут. Перед установкой обрабатывать стому вот этим средством. Тонким слоем. Банку хранить в холоде, в леднике или на подоконнике, если на улице похолодает. Не нагревать ни в коем случае.

Сергей Семенович слушал, кивал. Нервность с него немного спала.

— Что это за мазь? — спросил он.

— Моя собственная разработка. Состав объяснять долго, но действует она против гнойного воспаления. Лучше, чем йодоформ или карболка. Уничтожает гноеродные бактерии, не повреждая живую ткань. Этого количества хватит дней на пять-шесть. Когда кончится я передам еще.

— Где вы это берете?

— Делаю сам.

Он посмотрел на меня с недоверием, но тут же согласно закивал. А куда деваться, сам меня сюда привел.

— Температуру измеряйте три раза в день, — продолжил я. — Если поднимется выше тридцати девяти, немедленно сообщайте. Морфий продолжайте в прежней дозировке, но через три дня начинайте снижать. Зондовое питание продолжайте. Пить давайте понемногу, через трубку, теплую кипяченую воду с сахаром и щепоткой соли.

Парень на кровати лежал спокойно. Написал на бумаге: «будет больно?»

— Нет, — сказал я. — Будет неприятно, однако терпимо.

Он написал: «когда заговорю?»

— Когда снимем трубку. Не раньше, чем через неделю. Может, две. Зависит от того, как быстро спадет отек. Наберитесь терпения.

Глаза закрылись. Парень устал. Я попрощался с врачом и вышел.

В коридоре ждали высокий и коренастый.

— Приеду завтра вечером, — сказал я. — В то же время. Присылайте экипаж к моему дому. Ну и сами приезжайте… кто, кроме вас, проследит, чтобы у меня была повязка на глазах.

Высокий слегка поклонился. Дескать, ценю вашу иронию.

— Будет сделано.

Повязка. Темнота. Стук копыт. На этот раз я не пытался считать повороты. Устал. Голова тяжелая, плечо ноет от вчерашнего, веки слипаются.

Когда мне развязали глаза, я стоял недалеко от своего дома. Фонарь на столбе горел тускло, раскачиваясь от ветра. Поздно. Уже ночь. Нормально выспаться не получится.

Коренастый протянул мне конверт. Плотный, белый, без надписи.

— От тех, кто вам благодарен, — сказал он.

Я взял конверт, сунул в карман и, не оглядываясь, вошел в парадное.

Лестница. Четвертый этаж. Ключ в замке. Дверь. Я зажег лампу, снял сюртук, сел на стул и распечатал конверт.

Сто рублей. Четыре двадцатипятирублевые купюры. Новенькие, хрустящие. Мда, весьма много. Применение им я найду. Потрачу не на кабаки и развлечения.

Я положил деньги на стол и посмотрел на них.

Как бы не влипнуть тебе, Вадим Александрович. Тайно лечишь сына неизвестного чиновника, который изготавливал бомбы для эсеров или анархистов. Берешь за это деньги. Полиция ищет этого парня. Охранное отделение ищет этого парня. И ты в любой момент можешь оказаться соучастником укрывательства государственного преступника. Хотя скорее всего он никого еще не взорвал. Кроме себя, разумеется. То есть пока не настоящий преступник, а потенциальный. Настоящим станет, если не поумнеет.

И если не лечить, он, возможно, умрет от стеноза или сепсиса. Да и конфликтовать с этими людьми тоже очень опасно, хотя сдавать парня полиции я не хочу не по этим причинам. Большие шансы, что он изменит взгляды на жизнь. Мало что так отбивает «романтику бомб», как то, что они взрываются у тебя в руках и ты потом лежишь с трубкой в горле.

Ладно. Утро вечера мудренее. И деньги в моей ситуации для меня будут совсем не лишними, хотя благодаря Рахманову я сейчас практически богат. Добавим к размышлениям немного цинизма и прагматизма, поскольку другого добавить не получается.

Я погасил лампу и лег.

* * *

* * *