Глава 10

Тимофей ждал у ворот с мешком на плече. Мешок висел не тяжело, в нем были только банки с аптечным углем.

— Вадим Александрович, а далеко идти-то?

— За Обводной канал. Лиговка.

— Это ж не совсем рядом…

— Извозчика возьмем.

Тимофей повеселел.

Извозчик попался разговорчивый. Всю дорогу рассказывал про наводнение, которое непременно будет к ноябрю, потому что вода в Неве стоит высоко, а ветер дует с залива третью неделю, плюс к этому еще и «все приметы», а они никогда не врут. Тимофей слушал и кивал. Когда проехали Обводный, извозчик замолчал, наверное потому что дорога стала хуже и приходилось объезжать колдобины.

Кузница Василия Ковригина стояла в переулке за складами. Приземистое кирпичное строение с закопченной трубой, из которой даже сейчас, утром, поднимался сизый дымок. Двор перед входом был завален ломом, обрезками железа и каким-то ржавым хламом, назначение которого я сразу определить не мог.

Ковригин вышел на стук. Сухенький мужик лет пятидесяти, в кожаном фартуке.

— Аааа! — узнал он меня. — Опять уголь жечь?

— Опять.

— Горшок ваш целый. Я его не трогал.

Он посторонился, пропуская нас внутрь. В кузнице было жарко и темно. Тимофей поставил мешок на земляной пол и огляделся.

— Хорошие мехи, — сказал он уважительно.

Ковригин хмыкнул, но видно было, что похвала ему приятна.

Василий принес мне мой чугунный горшок с крышкой с просверленным отверстием. Глина, которой я тогда замазывал стык, высохла и частично осыпалась. Ничего, замажем заново.

— Тимофей, дроби уголь. Вот молоток. Нужна мелкая крошка, как крупная соль. Не пыль, а именно крошка.

Слесарь кивнул, высыпал уголь из мешка на расстеленную рогожу и принялся за работу. Бил аккуратно, придерживая куски левой рукой, и крошка получалась ровная. После того как он бросил пить, работал он идеально. Беликов это заметил и даже прибавил ему жалованье на рубль.

Хлорид цинка я уже купил в аптеке.

— Василий Лукич!

Кузнец появился в дверях каморки с кружкой чая.

— Готовы?

— Ставим. Нужна та же температура, что в прошлый раз.

Ковригин допил чай, поставил кружку на подоконник и взялся за мехи. Горн загудел, угли покраснели, потом стали белеть. Я поставил горшок в самый жар.

Ждать полтора часа.

Через двадцать минут из отверстия в крышке повалил дым. Белый, густой, едкий. Потянуло кислятиной. Ковригин, не дожидаясь моей просьбы, открыл заслонку дымохода пошире. Дым уходил вверх, но все равно щипало глаза.

— Это нормально? — спросил Тимофей, прикрывая лицо рукавом.

— Нормально. Пары цинка и соляной кислоты. Дышать этим не надо.

Мы отошли к двери. Ковригин остался у мехов, он привык и к худшему. Время от времени он поглядывал на горшок и подбрасывал уголь в горн.

Дым валил минут сорок, потом стал редеть. Через час превратился в тонкую струйку. Через полтора часа прекратился вовсе.

— Все, — сказал я. — Теперь не трогаем. Пусть остывает в горне. Если откроем раньше, воздух попадет внутрь, и уголь просто сгорит.

Ковригин задвинул заслонку и отступил от горна. Вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Часа два стоять будет, — сказал он. — Может, и три. Я не тороплюсь.

Мы вышли во двор. Тимофей сел на бревно, я прислонился к стене. Осенний воздух после кузницы казался холодным. По переулку прошла баба с корзиной белья, покосилась на нас и ускорила шаг. Чем-то мы ей не понравились.

Прождали два с лишним часа. Кузнец получил свои два рубля, как и в прошлый раз, и остался доволен.

Когда горшок остыл настолько, что можно было взять его тряпкой, я вынес его во двор. Сковырнул глину, снял крышку.

Внутри лежал серо-черный порошок. Легкий, мелкий, почти невесомый. Я зачерпнул щепоть, растер между пальцами. Структура правильная. Крупинки сухие, без маслянистости, не слипаются.

— Это и есть тот самый уголь? — Тимофей заглянул в горшок.

— Это и есть.

— На вид-то обычный. Серенький.

— На вид обычный. А по свойствам другой.

Мы пересыпали порошок в чистый холщовый мешок, который я захватил из больницы. Получилось примерно четыре фунта готового продукта. Потеря веса при активации значительная, но это нормально: ушла вода, смолы, летучие вещества. Осталась чистая пористая основа.

Обратный путь прошел без приключений. Извозчик попался молчаливый, что после утреннего болтуна было даже приятно. Тимофей дремал, привалившись к мешку. Я смотрел на Петербург.

Скоро мы были в больнице. Я велел Тимофею отнести мешок в ординаторскую и пошел к Беликову.

Александр Павлович сидел за столом и читал какую-то бумагу, держа ее далеко от глаз. Очки лежали рядом. Тренировал зрение, что ли. Он посмотрел на меня поверх листа.

— Привезли?

— Привезли. Можно показывать опыты.

— Хорошо. Я распоряжусь. Через полчаса в ординаторской.

Через полчаса в ординаторской собрались все. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин, все фельдшера. Провизор пришел последним, аккуратно притворив за собой дверь. Встал у стены, скрестил руки на груди. Взгляд говорил что-то вроде «ну-ну, посмотрим».

На столе я расставил все, что нужно: две стеклянные колбы, воронку, бумажный фильтр, стакан, склянку с метиленовым синим и мешок с углем.

— Господа, — начал я, — позвольте продемонстрировать свойства активированного угля.

Налил воду в обе колбы. Добавил по три капли красителя. Вода мгновенно окрасилась в густой синий цвет. Поднял обе колбы, чтобы все видели.

— Метиленовый синий. Стойкий краситель, который в обычных условиях ничем не вывести из раствора. Первая колба останется контрольной. Во вторую добавляю чайную ложку активированного угля.

Насыпал. Закрыл горлышко ладонью. Встряхнул десять раз.

— Теперь фильтруем.

Установил воронку в стакан, вложил бумажный фильтр, вылил содержимое второй колбы. Черная жижа потекла через бумагу. Уголь остался на фильтре. В стакан падали капли, абсолютно прозрачные, без малейшего следа синевы. Веденский потянулся к стакану, поднял его на свет, повертел.

— Чистая, — сказал он. — Совершенно чистая.

Лебедев взял контрольную колбу, поставил рядом со стаканом.

— Ну, дела.

Все посмотрели на Зайцева. Провизор стоял у стены в той же позе, руки на груди. Лицо его не изменилось ни на йоту. Он подошел к столу, взял стакан, понюхал, поднес к окну. Посмотрел на просвет. Поставил обратно.

— Любопытно, — сказал он.

И на этом все.

Беликов кашлянул.

— Иван Павлович, как вы оцениваете результат?

Зайцев помолчал.

— Опыт наглядный. Краситель из раствора удален полностью. Но краситель не токсин. Связывание органических ядов в кишечнике требует клинического подтверждения.

— Совершенно верно, — Беликов кивнул. — Именно для этого мы и собираемся его применять. Вадим Александрович, объясните коллегам принцип действия.

Я объяснил коротко. Обычный аптечный уголь имеет малую поверхность, но активированный уголь обработан так, что каждая его крупинка пронизана миллионами микроскопических пор. При попадании в кишечник уголь захватывает и удерживает на своей поверхности бактериальные токсины, алкалоиды, продукты гниения и прочее. Связанные яды проходят через кишечник и выводятся, не всасываясь в кровь.

— Каковы противопоказания? — спросил аптекарь.

— Уголь нельзя давать при кишечных кровотечениях и при подозрении на кишечную непроходимость. Так же он связывает не только яды, но и лекарства. Если больной принимает медикаменты, уголь нужно давать с промежутком не менее двух часов.

Беликов встал.

— Господа, с сегодняшнего дня в лечебнице вводится применение активированного угля при отравлениях, острых кишечных расстройствах и диспепсии. Дозировку определяет лечащий врач. Каждый случай применения должен быть зафиксирован в истории болезни с указанием диагноза, дозы, времени приема и результата. Иван Павлович, я попрошу вас хранить препарат в аптеке и отпускать по ординаторским назначениям.

— Разумеется, — сказал Зайцев. — Мне потребуется образец для собственного анализа.

— Берите сколько нужно.

Провизор отсыпал из мешка горсть порошка в стеклянную баночку, закрыл пробкой и ушел к себе. Я смотрел ему вслед и думал: поражен. Определенно поражен! Но скорее даст себе руку отрезать, чем покажет это при всех.

Все разошлись.

А потом во двор лечебницы въехала телега. Дворник сидел на облучке, а в телеге, в грубых дощатых клетках, лежали четыре собаки. Он выполнил распоряжение буквально: ему сказали привезти с пункта отлова собак с ранами, они и привез. Животные были в ужасном состоянии.

— Вот, привез, — сказал он, кивнув на телегу. — На меня глядели там, как на дурака. Не хотели отдавать. Говорят, все равно помрут, зачем вам.

— А вы что сказали?

— Сказал, что для опытов. Они и отдали. На опыты не жалко.

Клетки отнесли за дровяной сарай.

Я осмотрел первую собаку. Кобель, крупная дворняга, светлая, с большой рваной раной на левом боку. Рана старая, загноившаяся, края опухшие, из-под корки сочился гной. Собака лежала на боку и тяжело дышала. Не огрызнулась, когда я тронул ее, только посмотрела мутными глазами.

Второй, поменьше, черный с белой грудью. Задняя лапа распухла вдвое против нормы, шерсть вокруг раны вылезла, обнажив воспаленную красную кожу с гнойным свищом. Этот попытался тяпнуть, но сил не хватило.

Третий пес совсем маленький. Кудлатый, непонятного цвета, весь в колтунах. Абсцесс на шее, размером с кулак.

Четвертая, крупный кобель серой масти, волочил заднюю ногу. Обширная инфицированная рана на бедре, видимо от укуса другой собаки. Рана была самой свежей из четырех, но уже с зеленоватым налетом и характерным запахом.

— Ну и компания, — сказал подошедший Трофимов. — Жалко божьих тварей.

— Жалко, — согласился я. — Поэтому будем лечить.

Беликов вышел на крыльцо, посмотрел на собак, сдвинул очки на лоб.

— Плохи. Думаете, выживут?

— Посмотрим. Если мазь работает так, как я рассчитываю, шансы есть.

— Хорошо. Действуйте. Тимофей, слышал? Нужны клетки.

Тимофей, стоявший тут же, кивнул и ушел за инструментом. Через минуту из мастерской послышался стук молотка.

Собак нужно было назвать. Даже не от сентиментальности, а для записей в журнале наблюдений.

— Светлого назовем Жуком, — предложил Трофимов.

— Оригинально, — сказал я. — Договорились. Черный?

— Волчок.

— Пусть будет так.

— А что, хорошие имена. Маленького назовем Хватом. Настырный он какой-то, даже в таком состоянии понятно.

— Ладно. А серого кобеля?

Трофимов задумался.

— Бандит, — сказал он. — Морда у него бандитская.

Бандит так Бандит.

Я принялся за работу. Начал с Жука. Попросил Трофимова держать его за загривок и передние лапы. Собака не сопротивлялась.

Промыл рану теплой кипяченой водой из кувшина. Грязь и присохшие корки отошли не сразу, пришлось отмачивать. Гной вышел обильно, густой, желто-зеленый. Под коркой обнаружилась полость глубиной в полтора дюйма. Края раны были воспалены, кожа вокруг горячая.

Обработал слабым раствором карболки. Осторожно, чтобы не повредить здоровую ткань. Промокнул чистой корпией, дал подсохнуть.

Теперь главное. Открыл банку с мазью. Ланолиновая основа, в которой распределен экстракт пенициллина. Мазь желтоватая, густая, с легким кисловатым запахом плесени. Я наносил ее аккуратно, заполняя полость раны и покрывая края тонким слоем.

Перевязал чистой марлей в три слоя. Закрепил.

Собака лежала тихо. Только хвост дернулся, когда я затянул повязку.

С черным Волчком было сложнее. Распухшая лапа причиняла ему сильную боль, и при каждом прикосновении он дергался и скулил. Трофимов держал крепко, но осторожно. Я вскрыл свищ. Гной вышел под давлением, вонючий. Промыл, обработал, заложил мазь, перевязал.

Хват, маленькая кудлатая собачонка, оказалась вопреки своему имени самой кроткой. Абсцесс на шее я вскрыл скальпелем, выпустил гной, промыл полость. Он только тихо повизгивал и вздрагивал, но не пытался вырваться. Мазь. Повязка.

С Бандитом повозились дольше всех. Кобель весил фунтов пятьдесят, и, несмотря на рану и общее скверное состояние, огрызался всерьез. Пришлось замотать ему морду тряпкой. Гаврила навалился всем телом, Трофимов держал больную лапу. Рана на бедре была обширная, рваная, с некротическими краями. Я срезал мертвую ткань, промыл, обработал. Мазь. Тугая повязка.

Но повязки одной мало. Собаки сорвут ее зубами. Нужны защитные воротники.

— Тимофей, мне нужна тонкая жесть или что-то такое. Есть?

Слесарь отвлекся от клеток. К нему на помощь был направлен Гаврила, дворник, и еще трое из работников больницы. Клетки нужны были быстро.

— Найдется.

— Тащи сюда. И ножницы по металлу.

Мы с Тимофеем спешно вырезали четыре конуса из жести, подогнав каждый по размеру собачьей шеи. Края загнули, чтобы не резали кожу, обмотали тряпичными полосками. Конструкция получилась неуклюжая, но прочная. Собака в таком воротнике не могла дотянуться мордой до раны, хотя Бандит честно пытался, выворачиваясь и рыча.

К этому времени закончили первую клетку. Каркас из досок, стенки из плетеной проволочной сетки. Грубо, но надежно. Клетки будем ставить в ряд у стены хозяйственного сарая, под навесом, чтобы не мочило дождем.

Собак перенесли в клетки. В каждую поставили миску с водой. Бандит сел и уставился на меня через сетку злыми желтыми глазами.

— Вадим Александрович, — сказал Тимофей, прикручивая дверцу последней клетки проволокой, — а если они сдохнут?

— Тогда будем знать, что мазь не работает. Но я думаю, не сдохнут.

Но гарантий нет. Пенициллин, при всем к нему уважении, не панацея.

Экстракт сырой, слабо неочищенный, концентрация толком неизвестна. Но он работает даже в самых примитивных формах. У купца Тихонова сработало. Флегмона была серьезная, а мазь справилась за несколько дней. Но то был один случай. Одна удача не статистика.

Теперь мне нужно было ехать домой. Оставшийся запас мази хранился в холодильнике на моей квартире, и забрать его следовало как можно скорее. Дыни с новыми посевами плесени тоже надо перевезти. Изготовление пенициллина удобнее будет перенести в больницу.

Я нашел Беликова в его кабинете.

— Александр Павлович, закончили. Теперь мне нужна повозка, как мы и говорили. Съездить за оборудованием домой. Комната уже подготовлена.

Мы договаривались с Беликовым, что он даст мне помещение под выращивание пенициллина. Подходящее нашлось — комната на первом этаже. Маленькая, но с окном. Раньше была захламленая. Мы решили вынести все и вымыть.

— Спасибо, Александр Павлович.

Беликов махнул рукой.

— Не благодарите. Это не подарок, а рабочее помещение. Если ваша плесень окажется такой же убедительной, как уголь, мне нужно, чтобы она была под рукой, а не на другом конце города.

До Суворовского на больничной повозке я добрался за двадцать минут.

Надо забрать холодильник. Тяжелый ящик с войлоком, кастрюлей, льдом и солью. Баночки с мазью стояли на дощечке, целые, прохладные.

Все четыре половинки дынь с выращиваемой плесенью, которыми стояли у меня сейчас, я аккуратно уложил в корзину и загрузил все в повозку.

В больнице я перенес все в новую комнату. Маленькая, шагов пять на четыре. Одно окно, выходящее во двор. Стены когда-то были побелены, пол дощатый. Пустой стол, стул, полка. Достаточно.

Холодильник поставил в угол подальше от окна. Дыни с плесенью разложил на столе. Четыре половинки, привезенные из дома, и место для новых.

Но четыре мало. Восемь посевов дали бы мне вдвое больше материала для экстракции. Мне нужны дыни. На собак может уйти лекарства много.

Беликов зашел посмотреть.

— Устроились?

— Почти. Мне нужно еще восемь дынь. Для новых посевов плесени.

— Восемь? Пошлю Жукова на рынок. Сколько они стоят?

Дыни в октябре в Петербурге стоили дорого. Привозные, бухарские, по рубль двадцать за штуку. Восемь штук, почти десять рублей.

— Я заплачу сам, Александр Павлович.

Беликов удивленно поднял брови.

Потом сказал:

— Как угодно.

Я отдал Жукову деньги и объяснил, какие дыни нужны: спелые, но не перезревшие, с толстой кожурой. Дворник ушел и вернулся через час с мешком, в котором лежали восемь отборных бухарских дынь.

Я разрезал каждую пополам. Мякоть вычистил. На чистую внутреннюю поверхность перенес кусочки плесени с уже готовых половинок. Penicillium разрастается быстро: через три-четыре дня новые посевы покроются серо-зеленым пушистым налетом, и можно будет начать сбор экстракта.

Двенадцать половинок дынь стояли на столе и на полке. Комната выглядела странно. Пахло дыней и сыростью. Ничего. Через неделю здесь будет пахнуть плесенью.

Дождался, пока за окном начало темнеть. Проверил собак: лежат, повязки на месте, воротники пока не сорвали.

Попрощался с Беликовым и вышел за ворота. Идти решил пешком. После целого дня в кузнице и во дворе, среди угольной пыли, гноя и собачьей шерсти, хотелось просто пройтись по воздуху.

Фонари горели через один, в желтых кругах света кружилась морось. Прохожих мало. Обычный петербургский вечер в октябре.

На углу я свернул… и тут же почувствовал, что за мной шли.

Дошел до перекрестка, повернул направо. Мельком, на повороте, глянул назад. Метрах в пятидесяти двое. Мужчина в темном пальто. Шел ровным шагом, не приближаясь и не отставая.

Совпадение? Может быть. Мало ли кто идет в ту же сторону. Не узнаю его. Невысокий, среднего роста, худощавый.

Я прибавил шагу. Через минуту оглянулся снова. Расстояние изменилось не особо.

Но все это ерунда. Глупость. Кому я сейчас нужен?

Кудряш мертв. Его застрелил полицейский филер в Таврическом саду. Извеков? Маловероятно. Извеков трус. Он под следствием, ему сейчас не до мести. Связываться с бандитами в его положении очень опасно.

Эсеры? Я оперировал их человека, того парня, который подорвался на собственной бомбе. Спас ему жизнь. За что мстить?

Так что наверное просто устал от работы и всех событий.

Я свернул еще раз, на Суворовский. Теперь до дома оставалось минут десять. Оглянулся. Никого. Потерял шедшего за мной в темноте или мне показалось. Да, точно, нервы. Уголь, собаки, дыни, весь день на ногах. Показалось.

Поднялся по лестнице. Отпер дверь. В квартире было холодно и пусто. Я зажег лампу, поставил чайник на спиртовку.

Но не прошло и получаса, как в дверь постучали.

Стук был короткий. Три удара, без пауз.

Я подошел к двери.

— Кто?

Тишина. Потом мужской голос, негромкий:

— Доктор, помогите пожалуйста. Мне рекомендовали вас.

Я открыл.

На пороге стояли двое. Мужчины в темных пальто. Один высокий, худой, с узким лицом. Второй пониже, коренастый, с коротко стриженными волосами. Оба смотрели на меня спокойно и внимательно.

Что-то в них было знакомое. Манера стоять и прочее. И тут я понял: они очень похожи на тех двоих, которые ворвались ночью в нашу лечебницу и забрали раненого бомбиста. У тех были шарфы на лицах. У этих лица открытые. А в остальном — они.

* * *

* * *