Глава 9

* * *

Кабинет занимал угловую комнату второго этажа. Два высоких окна выходили на набережную, но тяжелые портьеры были задернуты наглухо, и единственным источником света оставалась настольная лампа под зеленым абажуром. Она выхватывала из темноты край письменного стола, бронзовую чернильницу, стопку бумаг. Все остальное тонуло в полумраке.

Человек за столом сидел неподвижно. Крупное, тяжелое лицо, глубокие складки у рта, седые виски. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу. Ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Левая рука лежала на столешнице, пальцы медленно постукивали по сукну.

Напротив, на стульях, расставленных полукругом, сидели трое.

Двое справа держались одинаково: чуть подавшись вперед, локти на коленях. Тот, что повыше, был худощав, жилист, с длинным бледным лицом. Второй, коренастый, шире в плечах, с короткой шеей и тяжелыми кистями рук.

Третий, на крайнем стуле, отличался от них разительно. Худой, лет сорока, в аккуратном темном костюме. Тонкие пальцы сцеплены на колене. Он старался сидеть прямо, но это ему плохо удавалось. Плечи были подняты, и время от времени он касался воротника, будто тот его душил.

Пальцы на столе перестали стучать.

— Вас точно никто не опознает? — голос у хозяина кабинета был низкий, медленный, без выражения.

Худощавый ответил первым.

— Точно, ваше сиятельство. Мы там были недолго. Темный коридор, ночь, на лицах шарфы.

Хозяин кабинета кивнул.

— Документы. В квартире у Николая что-нибудь осталось?

Коренастый качнул головой.

— Я говорил с человеком из охранки.

— Он сказал, что по его сведениям ни в больнице, ни в квартире ничего не нашли. Пациент поступил без документов, имя не установлено. Дежурный врач показал, что доставили молодого человека с ожогом дыхательной системы. Они записали его как неизвестного. Зацепиться полиции не за что, кроме как за внешность — но с похожим лицом в Петербурге тысячи людей.

Хозяин кабинета откинулся в кресле. Он потер переносицу двумя пальцами. Выглядел он как человек, который не спал двое суток.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Повернулся к третьему. Тот сразу выпрямился.

— Как его состояние?

Врач сглотнул. Разжал пальцы, снова сцепил.

— В целом, ваше сиятельство, ваш сын стабилен. Температура тридцать семь и шесть, что при такой травме допустимо. Ожоги лица незначительные, кожа вокруг ноздрей и губ повреждена, но это не опасно. Я накладываю мазь. Глаза не пострадали, зрение сохранено. Сознание ясное.

Хозяин кабинета слушал неподвижно.

— Но, — врач запнулся, потом продолжил, — есть проблема. Основная. Я, конечно, от него не отхожу, разве что только к вам приехать. Но дело в том, что спасли его очень необычным хирургическим вмешательством.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ему сделали коникотомию. Даже этот термин сейчас мало кто знает. Прокол перстнещитовидной мембраны и введение канюли непосредственно в трахею. Я читал об этом. Процедура описана в литературе, но применяется крайне редко. По существу, это экстренный доступ к дыхательным путям, когда все прочие способы невозможны. Скажу прямо, ваше сиятельство: мне подобного вмешательства видеть не приходилось. И мало кому приходилось. Сам разрез выполнен чисто, канюля стоит правильно, но…

Он замолчал. Хозяин кабинета ждал.

— Но я не знаю, чего ожидать дальше. Ткани вокруг канюли отечны. Отек может нарасти, может спасть. Если трубка сместится, забьется слизью или пойдет воспаление, понадобится быстрое решение. Перевод на классическую трахеотомию, удаление канюли и интубация, или что-то третье. Я не хочу этого от вас скрывать: я не уверен, что справлюсь, если ситуация резко изменится. Обычная трахеотомия мне знакома. Но здесь доступ нестандартный, я опасаюсь, что могу навредить.

Тишина в кабинете стала будто плотнее. Коренастый переглянулся с худощавым.

Хозяин кабинета положил обе руки на стол, ладонями вниз. Пальцы были крупные, с широкими ногтями.

— Какой выход?

Врач снял очки и надел обратно. Жест получился весьма нервный.

— Я скажу вам прямо, ваше сиятельство. Идеальным решением было бы, чтобы его наблюдал тот, кто провел операцию. Тот хирург знает, что он там сделал, и чего опасаться. Если возникнет осложнение, он сможет действовать сразу, не тратя времени на то, чтобы разобраться. Это, очевидно, врач очень высокого класса. Такое вмешательство на скорую руку… удивительно. Я же выше головы прыгнуть не могу.

Хозяин кабинета повернулся к двоим.

— Кто его оперировал?

Худощавый потер подбородок.

— Вы не поверите. Молодой парень. На вид лет двадцати пяти, не больше. Высокий, худой, темноволосый. Явно не профессор. Но спас Николая.

— Как он себя вел?

Коренастый ответил.

— Очень спокойно. Когда… когда мы подумали, что Николай мертв… и сказали, что сейчас убьем его, он стоял и объяснял, что пациент жив. Голос спокойный, руки не дергаются. Или храбрый, или привык к таким вещам. А может, и то и другое. Необычно.

Хозяин кабинета посмотрел в сторону и вздохнул.

— Мы сможем его использовать? Каким-то образом заставить наблюдать за Николаем?

Двое переглянулись. Коренастый развел руками.

— Надо подумать, ваше сиятельство. Узнать, кто дежурил в ту ночь, где живет и прочее труда не составит. Но как к нему подступиться, это вопрос.

Худощавый кивнул.

— Дерзкий он. Но попробовать можно.

Хозяин кабинета повернулся к врачу.

— Алексей Константинович. Езжайте к Николаю. Не отходите от него ни на шаг. Если не дай Бог что-то случится, сразу пошлите Степана. Я сообщу, что будет дальше.

Врач быстро вскочил на ноги.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше сиятельство.

Хозяин кабинета кивнул. Врач постоял секунду, и, не дождавшись указаний, вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Оставшись втроем, хозяин кабинета поднялся из кресла. Он оказался высоким, тяжелым. Подошел к окну, отодвинул край портьеры. Серый свет лег на его лицо, обозначив сеть мелких морщин и темные круги под глазами. За стеклом тускло блестела вода канала.

Портьера упала на место.

— Почему вы допустили это? Почему, я спрашиваю? Вы вообще понимаете, что случилось⁈

— Ваше сиятельство, мы не могли следить за ним сутками… — испуганно заговорил высокий. — И не могли запрещать ему куда-то идти. И запретить увлекаться идеологией эсеров. Не могли отнимать у него книги, которые он читал. Когда мы сломали ногу тому человеку, чтобы он не общался с вашим сыном и не влиял на него, так Николай приезжал к нему в больницу… Ему нравились эти идеи… не знаю, почему… И он упрямый. Очень упрямый.

Затем тот, кого все здесь называли «ваше сиятельство», вернулся к столу, но садиться не стал. Оперся ладонями о столешницу, навис над лампой. Свет снизу превратил его лицо в резкую маску, залил тенями глазницы.

— Да, вы правы.

И добавил:

— Мне нужен этот врач. Так или иначе.

* * *

Утром я сидел в ординаторской и пил чай. За окном моросило. Обычный петербургский октябрь: серая вода с серого неба на серые камни.

Мысли возвращались к вчерашнему вечеру. Квартира Бартеневой, свечи в канделябрах, папиросный дым слоями под потолком. Человек тридцать набилось в две комнаты. Дамы в темных платьях, мужчины с бородками и без, все говорят одновременно и все друг друга перебивают. Кто-то объясняет кому-то, почему тот ничего не понимает в символизме. Второй терпеливо ждет, чтобы объяснить то же самое первому. Ада перепархивает от группы к группе, знакомит меня. «Это мой друг».

Потом вышел Блок. Высокий, кудрявый, с лицом, которое хотелось назвать красивым, хотя в нем не было ничего правильного. Он читал негромко, почти без выражения, и в комнате стало тихо. Даже критики замолчали. Не мой жанр, не моя территория, мне вообще трудно воспринимать поэзию на слух. Но голос делал что-то странное с воздухом в комнате. Люди слушали, не шевелясь. Женщина справа от меня беззвучно шевелила губами, повторяя строчки. Когда он закончил, несколько секунд стояла полная тишина, а потом все заговорили разом, громче прежнего.

Отношения с Адой… Ну что тут сказать. В той богемной среде, в которой она своя, отношения между мужчиной и женщиной складываются легко, без обязательств и без надрыва. Пришли, ушли, были вместе, разошлись. Никто никому ничего не должен. Меня это устраивает. Даже, пожалуй, устраивает больше, чем следовало бы. С Адой хорошо. Она умна, остра на язык, не задает глупых вопросов и не ждет клятв верности. Редкое сочетание. И без нее я бы ни за что не попал в этот странный, но очень любопытный мирок литературного Петербурга. Кто бы еще познакомил меня с Блоком… и с кем еще она может познакомить, можно только гадать.

Договорились, что на следующей неделе она возьмет меня на какой-то диспут о новой русской прозе. Тоже у кого-то на квартире. Весь этот мир существовал параллельно моей больнице, параллельно ранам, операциям, перевязкам и другим повседневным событиям врачебной работы. Два Петербурга в одном городе, и между ними пять минут на извозчике.

Если мы захотим увидеться, то это легко устроить. Мы договорились так. Она живет недалеко от лечебницы. Посыльный добежит за две минуты и отнесет записку. Просто и удобно. Мне понравилась эта необременительная близость. Встретились, провели время, разошлись. Она пишет стихи, я лечу людей. Каждый занят своим. Может, это и неправильно. Но в нашей жизни много чего неправильно.

Пока я думал, чай остыл. Во дворе Никита подметал дорожку, наверное, что-то ворча себе под нос. Обычное больничное утро.

А потом Беликов позвал меня к себе.

— Вадим Александрович, операция по вскрытию перстнещитовидной связки… большая редкость сейчас. Ее в России делают единицы, да и то в больницах побольше и получше оборудованных, чем наша. При полном хирургическом оснащении. А вы ее выполнили, по словам Лебедева, мгновенно. Ночью, за секунды. По словам Лебедева, сделали бы ее даже кухонным ножом. Хотя это и не слишком сложная операция. Просто непривычная.

Я хотел ответить, но он остановил меня.

— Поговорим об этом позже. Сейчас на повестке дня другое, то, с чем вы ко мне приходили.

— Для начала, активированный уголь. Я почитал кое-какую литературу, принцип мне понятен. Обычный уголь пористый, но пор мало, и они крупные. Ваш метод прокаливания, если я верно разобрал, увеличивает число пор во много раз. Соответственно, площадь поверхности растет, и уголь впитывает токсины значительно активнее.

— Совершенно верно.

— Думаю, ничего против никто говорить не будет. Уголь и сейчас применяют при кишечных расстройствах, при отравлениях, хотя, честно говоря, мне всегда казалось, что толку от него немного. Если ваш метод действительно повышает всасывающую способность, это понять несложно.

Беликов откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— Сделаем так. Я попрошу в аптеке побольше угля, обычного, какой есть в наличии. Дам вам Тимофея. Вдвоем подготовите образцы. После чего покажем провизору тот опыт, о котором вы говорили, с красителем.

— С метиленовой синью.

— Именно. Берем два стакана с раствором красителя, в один кладем обычный уголь, в другой ваш. Ждем. Смотрим разницу. Это поднимет авторитет в глазах Зайцева, потому что Иван Павлович человек консервативный, новации не любит, но к наглядному опыту отнесется серьезнее, чем к теоретическим рассуждениям.

— Второе. Зеленка, как вы назвали свой препарат. Любопытное слово. В медицине его пока не встречал. Бриллиантовый зеленый — промышленный краситель, и только.

— С ним будет так. Раствор необходимо очистить от примесей на глазах у провизора и Баранова. Баранов ничего не поймет, но его присутствие создаст официальность. А вот Зайцев разбирается в химии. Он догадается, что токсичные компоненты, какие есть в исходном красителе, я почитал о них, ушли при очистке. По крайней мере, мы не отравим пациентов. Это для него ключевой вопрос.

— Зайцев не поставит своей подписи, пока не убедится в безвредности.

— Именно поэтому мы делаем очистку при нем. После чего начнем пробовать на людях, кто согласится. Осторожно. Мелкие раны, ссадины, неглубокие порезы. И фиксировать каждый случай: дату, характер повреждения, концентрацию раствора, результат на третий, пятый и седьмой день. Дальше будет видно.

— Третье. Пенициллин.

— Вот здесь сложнее всего. Лечить людей плесенью, Вадим Александрович… Вы понимаете, как это звучит.

— Понимаю.

— Медицинский совет это так просто не пропустит. Фармакопейный комитет тем более. Даже если ваша мазь будет воскрешать мертвых, первый же профессор скажет: покажите мне чистое вещество, покажите мне состав, покажите мне дозировку в миллиграммах. А вы пока не можете.

— Не могу. У меня нет ни оборудования, ни реактивов для выделения чистого пенициллина. То, что я делаю, это сырой экстракт. Грубый фильтрат.

— И даже если покажете, заявят, что это противоречит всему, что известно сейчас в медицине. Плесень, гниль для избавления от плесени! Безумие и абсурд! Поэтому… поэтому людей мы пока не трогаем.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

— Начнем так. Отправим сторожа или Гаврилу в городской пункт отлова бродячих собак. Пусть приведет трех-четырех псов с гнойными ранами. Там таких хватает, их все равно умервщляют, если никто не забирает. Понимаете, о чем я?

Я кивнул.

— Будем обрабатывать их вашей мазью, наблюдать, записывать. Если раны станут заживать быстрее, чем при обычном лечении, перейдем к следующему шагу.

— К людям.

— К людям. Но не раньше. И только с добровольного согласия. И только наружно, мазь на рану, никакого внутреннего применения.

— Разумеется.

Беликов сел обратно.

— Вадим Александрович, я должен вам кое-что сказать. То, что вы описали, если хотя бы половина из этого работает так, как вы утверждаете, это очень серьезно. Но мы с вами живем не в мире научных идей. Мы живем в мире медицинского чиновничества.

— Я знаю.

— Поэтому действуем последовательно… но быстро. С очень небольшим интервалом! Сначала уголь, потому что риск минимальный. Потом зеленка, потому что она на поверхности кожи в худшем случае вызовет раздражение. Пенициллин последним, потому что здесь мы выходим на совершенно неизведанную территорию, и ни один человек в этом городе не поддержит нас, если что-то пойдет не так. Хотя… по поводу опытов над собаками нам никто особенно ничего не скажет. Разве что пальцем у виска покрутят, если узнают, чем мы их мажем.

Он посмотрел мне в глаза.

— Согласны?

— Согласен. Вы все правильно сказали.

— Хорошо. Тогда идемте к Зайцеву.

Мы спустились на первый этаж.

Провизор стоял за рецептурным столом и растирал что-то в фарфоровой ступке. Мы как раз вовремя. Хотя он что-то растирал чуть ли не постоянно. Наверное, это такая секретная аптекарская медитация.

— Иван Павлович, — Беликов вошел первым. — Отвлеку вас на минуту.

Зайцев поднял голову. Посмотрел на Беликова, потом на меня. Кивнул, прекратив растирать. Вернулся в этот мир из параллельной алхимической реальности.

— Слушаю.

— Мне нужен уголь. Практически весь, какой есть.

— Весь⁈ — ужаснулся Зайцев. — Что-то случилось? Сколько людей отравилось⁈

— Желательно. Не волнуйтесь, все хорошо, а будет еще лучше.

Беликов протянул ему записку. В больничной практике получение лекарственных средств из аптеки оформлялось письменным требованием старшего врача на имя провизора. Записка содержала название препарата, количество и назначение. Без нее Зайцев не выдал бы и щепотки порошка, такой был порядок.

Провизор взял записку, прочитал. Лицо не изменилось, но пауза была довольно длинной.

— Шесть фунтов угля для проведения опытов по улучшению адсорбционных свойств, — прочитал он вслух. — Александр Павлович, что значит «улучшение адсорбционных свойств»?

— Мы полагаем, что обычный аптекарский уголь работает значительно ниже своего потенциала. Дмитриев предлагает метод обработки, который многократно увеличит его способность связывать токсины.

Зайцев перевел взгляд на меня. Посмотрел так, как смотрят на человека, который пришел продавать средство от всех болезней.

— Многократно, -сказал он, вложив в интонации несильную, но заметную иронию.

— Иван Павлович, — сказал я, — вы же применяете уголь при отравлениях. Результат, я полагаю, умеренный.

— Результат переменный. Хотя да, можно сказать, что умеренный. В лучшем случае умеренный.

— Это потому, что обычный уголь имеет ограниченную пористость. Его поверхность всасывания невелика. Метод, который я предлагаю, основан на прокаливании угля при высокой температуре с последующей обработкой паром. Это разрушает смолы, забивающие поры, и создает в угле мелкоячеистую структуру. Площадь поверхности возрастает в десятки, а то и в сотни раз. Соответственно, связывание токсинов усиливается в такой же пропорции. Здесь нет никакой мистики, простая наука. Элементарная механика.

Зайцев слушал молча. Лицо оставалось неподвижным.

— Через несколько дней мы подготовим образцы, — продолжил Беликов. — И покажем вам наглядный опыт. Два стакана с раствором красителя, в один кладем обычный уголь, в другой обработанный. Вы увидите разницу своими глазами.

— Опыт… прекрасно… — Зайцев уже совершенно не стеснялся своей иронии. — Ну что ж, буду ждать чудесного фокуса с красителем.

— Именно, — сказал Беликов, сделав вид, что не понял интонации аптекаря. — Наглядная демонстрация.

— А вот имею ли я право выдавать что-то не для применения в лечебных целях, а для каких-то химических опытов? — наклонил голову Зайцев.

— Имеете, — Беликов уже начал раздражаться. — Это не опыты, а обработка, чтоб улучшить лекарственные возможности.

Провизор развел руками, как бы соглашаясь. Потом открыл толстый журнал, записал что-то, поставил число и подпись. Потом ушел в соседнее помещение и принес три большие жестяные банки.

— Шесть фунтов. Распишитесь.

Беликов расписался в журнале. Зайцев выставил банки на край стола.

— Александр Павлович, — сказал он, не поднимая головы. — Я видел много методов улучшения. Большинство из них улучшали только настроение автора.

Беликов взял две банки, я третью.

— Посмотрим, Иван Павлович. Дайте нам несколько дней.

На лестнице Беликов остановился.

— Не обижайтесь на Зайцева.

— Не обижаюсь.

— Он всегда такой.

Мы поднялись к нему в кабинет.

— Найдите Тимофея. Объясните ему, что нужно, и научите тому, что нужно делать. Думаю, он справится. Какие нужны деньги, скажите.

— Хорошо. Спасибо, но денег не нужно. У меня все есть.

Беликов вскинул брови, но промолчал.

* * *

* * *