Глава 15

Охранное свидетельство на дыхательную трубку я уже получил. Заплатил пошлину, расписался в толстом реестре и гордо ушел с бумагой в портфеле. Процедура оказалась проще, чем я ожидал: чиновник в канцелярии Комитета по техническим делам даже не стал задавать лишних вопросов. Видимо, ему настолько все уже надоели.

С мешком и тренажером все предстояло повторить заново.

Я собрал заявление, описание изобретения, чертежи и копии всего перечисленного. Заявление написал заранее, текст правил дважды. Формулировки требовались казенные, сухие, почти каждый абзац начинался словами «предмет привилегии состоит в…» или «существенное отличие заключается в…». Канцелярский язык действовал на меня удручающе, но я его одолел.

Комитет. Знакомая лестница, суконная дорожка, холод чугунных перил. Тот же зал канцелярии на втором этаже, три стола, шкафы с папками, затоптанный паркет и окна на набережную. Чиновник за столом принял бумаги, полистал, сверил описание с чертежами. Пометил что-то карандашом на полях.

— Четыре рубля пошлина, — сказал он, не поднимая головы. — Квитанцию получите в кассе.

Я заплатил. Получил квитанцию и расписку о приеме заявления. Собственно, все. Рассмотрение займет от трех до шести месяцев, как и в случае с трубкой, но охранное свидетельство готово, а больше мне в принципе пока ничего и не нужно.

На Фонтанке было людно. Извозчики стояли длинной вереницей вдоль набережной, лошади роняли пар из ноздрей. Осень наваливалась сыростью, серое небо висело низко, камни мостовой блестели от влаги. Я вернулся в больницу и первым делом пошел звонить.

Беликов объяснил, что нужно делать, с чего начать наступление на Медицинский совет МВД. Лобовая атака на эти стены может не пройти. Господа чиновники будут бросать камни и лить расплавленную смолу. Надо делать осторожный подкоп.

Номер инженерного отдела «Треугольника» Шварц дал мне при последней встрече, записал карандашом на обрывке бумаги. Просил Утемана не беспокоить, по всем вопросам изобретения обращаться сразу к нему. Ну хорошо, так и сделаю.

Я назвал номер барышне-телефонистке и подождал. В трубке трещало, щелкало, потом раздался далекий голос с выразительным немецким акцентом:

— Инженерный отдел, Шварц.

Даст ист фантастиш. Сразу на него попал, не пришлось искать.

— Генрих Карлович, это Дмитриев. Мне нужно передать вам чертежи. Не новые, те же самые, для подачи в Медицинский совет. Нам нужен готовый образец, чтобы аппараты утвердили! Такова нынешняя ситуация, могу объяснить подробнее.

— Заводской? Действующий?

— Да. Полноценный, не макет. Мешок, клапан и прочее. Все должно выглядеть так, будто это уже серийное изделие.

Пауза. В трубке шумело.

— Приезжайте сегодня. Я на месте до пяти.

— Буду через полчаса-час.

Я повесил трубку и вышел на улицу. Поймал извозчика и велел на Обводный канал. Ехать было далеко, почти через полгорода.

Завод «Треугольник» стоял на берегу Обводного канала, за чугунной оградой с широкими воротами. Трубы дымили, из цехов метрономом доносился глухой ритмичный стук прессов. Проходная впустила без вопросов, должно быть Шварц уже предупредил. Вот она, знаменитая немецкая педантичность. Свои плюсы, свои минусы, но иногда она очень полезна.

Шварц в сером пятнистом от масла халате встретил меня у своего кабинета. На столе стояла кружка с чаем. Похоже, не дал я ему спокойно передохнуть.

Я положил перед ним бумаги.

— Вот чертежи. Те, что вы делали для патентной заявки. Мне нужен готовый экземпляр, точно по ним. Для Медицинского совета.

Идея Беликова была такова. Перед тем, как идти в Медицинский совет, мы попробуем обратиться к кому-нибудь из известных в медицинском мире личностей, покажем ему прибор, даже, может, оставим изучить и попросим написать положительный отзыв. В случае получения такового приложим его к бумагам. Если отзыв будет не положительный, переходим к плану «Б» — выбрасываем отзыв в мусорку и ищем вторую знаменитость. Не отступаем, пока не найдем того, кто останется от нашего изобретения в восторге.

Коварно, но что делать. Не мы такие, жизнь такая, как сказал какой-то классик.

Шварц раскрыл папку, разложил листы на столе, подвинул лампу ближе. Стал рассматривать, водя пальцем по линиям, как будто не сам его только что рисовал.

— Сделаем, — через минуту сказал он. — Полностью идентичный тому, каким будет выпускаться партия. Абсолютно. Совершенно. Идеально. Так, как умеем делать только мы. Никакой «ПровОдник» так делать не умеет.

— Сколько времени вам потребуется? — спросил я. — Насколько быстрее этого самого «ПровОдника», не к ночи он будь помянут?

— Завтра к обеду. Может, даже раньше. Можно еще быстрее, но качество должно быть соответствующим.

Лучше, чем я рассчитывал.

— Генрих Карлович, как хорошо, что вы меня понимаете. Аппарат должен выглядеть безупречно. Никаких следов неровных срезов и прочего. Чиновники в Медицинском совете будут крутить его в руках и искать повод отказать.

Шварц посмотрел на меня поверх пенсне. Взгляд был суровый.

— Господин Дмитриев, я двенадцать лет работаю на этом заводе. Образец будет такой, что его можно поставить в витрину на Нижегородской выставке.

— Простите. Это я так, на всякий случай.

Он кивнул, уже не слушая, и снова уткнулся в чертежи. Я понял, что аудиенция окончена, и тихо вышел.

Заводской двор пересек быстрым шагом. Выйдя за ворота, решил немного пройтись пешком по набережной до моста и поймать извозчика.

У ворот я оглянулся. Просто по привычке. Так делаешь машинально, когда выходишь из незнакомого здания. Ничего необычного. Рабочие шли со смены, пересмеивались, закуривали. Двое грузчиков тащили длинный ящик к складу. На Обводном канале стояли извозчики и ломовые подводы. Баба торговала горячими пирогами с лотка. Обычный осенний день, серый и мокрый.

Я поймал извозчика, сел, назвал адрес. Коляска тронулась, и лошадь ступила на мост через канал. И тут я заметил, что следом за нами двинулась другая коляска. Темная, закрытая, с поднятым кожаным верхом. Кучер стегнул лошадь ровно в тот момент, когда мой извозчик выехал на мост.

Нет. Чепуха. Город большой, а направлений не так много. Обводный канал, мост, и все сворачивают на одну и ту же набережную. Кучер, может, просто ждал седока, который вышел из лавки. Или проснулся и поехал по своим делам.

Я все-таки оглянулся. Коляска ехала за нами на расстоянии пятидесяти саженей. Верх был поднят, пассажира не видно. Ну и что? Половина петербургских колясок ездят с поднятым верхом в ноябре.

Мой извозчик повернул на Загородный проспект. Я подождал. Темная коляска проехала прямо, не сворачивая. Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась за углом.

Показалось. Определенно показалось. Начинаю видеть слежку за каждым углом. Нервная жизнь, нервный город. Ну и ладно.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Завтра забрать образец у Шварца. Подготовить документы для Медицинского совета. Потом ждать, пока бюрократическая машина провернет свои шестеренки. Месяцы ожидания или быстрее? Впрочем, ждать я научился.

После работы за мной приехала коляска. Ждала там же, где обычно. И эта неразлучная парочка — высокий и коренастый. Я на них уже спокойно реагировал, привык. Процедура стала привычной: темная повязка на глаза, посадка в экипаж, долгая тряская дорога по мостовой. Повороты, которые я из вредности пытался считать, а потом мне это надоедало или я сбивался. То ли четвертый направо, то ли пятый. Какая разница, в конце концов. Сдавать парня полиции я не собираюсь. Жизнь, скорее всего, преподнесла ему урок. Никакая тюрьма не требуется. Дальше, я думаю, отец отправит его за границу, «в ссылку», на какой-нибудь морской курорт, «до полного излечения от вольнодумства». Наверное, это самый лучший вариант.

Повязку сняли в знакомом коридоре с ковровой дорожкой. Тусклый свет, запертые двери. Высокий провел меня в ту же комнату.

Парень сидел в кровати, обложенный подушками. В прошлый раз он лежал. Прогресс. Доктор рядом с ним.

Как же его зовут? И кто у него отец? Надеюсь, хоть не князь какой-нибудь из ближайшего окружения двора.

Отек вокруг стомы спал полностью. Края разреза были чистые, розовые, без признаков нагноения. Мазь работала. Этого я ждал, но все равно испытал что-то вроде облегчения.

— Дышите глубоко, — сказал я.

Он вдохнул. Выдохнул. Воздух шел через трубку со свистом, но грудная клетка двигалась симметрично, без западения.

— Больно при вдохе?

Покачал головой. Говорить через канюлю он не мог. Указал на горло, нахмурился. Написал на листе бумаги — «чешется».

— Сильно?

Кивок.

— Это нормально. Ткань заживает. Терпеть можете?

Написал — «да».

Доктор, кстати, сейчас спокойно наблюдал за моим общением с парнем. Даже вышел на чуть-чуть. Это хорошо, потому что раньше он стоял, как мне показалось, еще и как наблюдатель, чтобы парень не сболтнул (точнее, не написал) ничего лишнего. Не то чтобы это мешало, но было неприятно.

Я осмотрел стому. Грануляция шла нормально. Ткань по краям была красной, зернистой, живой. Через неделю, может через десять дней, можно будет попробовать извлечь канюлю и проверить, восстановилась ли проходимость гортани. Ожог был глубоким, третьей степени, и я не мог гарантировать, что просвет полностью откроется. Рубцовый стеноз оставался реальной угрозой. Но пока все шло правильно.

— Продолжайте так же, — сказал я. — Если что-то пойдет не так — немедленно приезжайте за мной.

Врач кивнул, потом сказал, «извините, я вас оставлю на минуту» и снова вышел.

Когда дверь за ним закрылась, выражение лица парня вдруг переменилось. Стало совсем другим — серьезным, сосредоточенным. Он схватил бумагу, карандаш, быстро что-то написал и протянул мне.

«Я Николай», было написано на бумаге.

— Очень приятно, — ответил я, озадаченный таким поворотом. — Вадим Александрович.

Парень снова схватился за карандаш.

«Завтра я расскажу вам, что случилось на самом деле. Пообещайте ничего не говорить моему отцу, доктору или кому-то еще»

Вот это поворот.

— Да, конечно, — негромко сказал я. — Никому. Обещаю.

Я убрал записки Николая в карман.

Ручка двери повернулась, и в комнату возвратился врач.

— Мне пора ехать, — произнес я. — Все хорошо.

— Да, конечно, — благодарно склонил голову доктор.

Обратная дорога, как всегда. Повязка, коляска, стук копыт, повороты. Направо, налево, долго прямо. Потом остановка. Повязку сняли, и я оказался на знакомом углу, рядом с Суворовским.

Высокий протянул конверт.

— Возьмите, пожалуйста.

Я взял. Сунул во внутренний карман, не открывая. Дома посчитаю. Сто рублей, как и в прошлый раз, или другая сумма. Деньги грязные, как ни поверни. Впрочем, деваться некуда.

И еще очень интересно, что мне хочет рассказать Николай. Не кому-то из своих, а мне. Человеку, с которым он знаком всего несколько дней. Да и вообще, можно ли называть это знакомством.

А теперь я хочу пойти туда, куда давно планировал, но все как-то не складывалось. В атлетический зал.

Я переоделся, захватил свой «спортивный костюм», который покупал для поединка с Жаком, и отправился на Стремянную.

Тут недалеко. Пятнадцать-двадцать минут пешком.

Народу было много, как и в прошлый раз. Моего «приятеля» Жака не видать — я даже погрустнел от этого. Интересный он человек, что называется, «колоритный». А уж как я с ним познакомился, просто удивительно!

Несколько человек тягали гири, трое работали на мешках. Били размашисто, «от души». На ковре, сопя и тяжело дыша, боролись двое грузных мужчин.

Эрнест Лустало стоял у ринга, наблюдая за спаррингом двух молодых боксеров. Сколько ему лет? Наверное, за пятьдесят, но выглядит гораздо моложе. Движения мягкие, кошачьи. Да, точно. И похож на кота. Говорят, что каждый человек похож на какое-то животное, так вот он — на кота. Без других вариантов.

Я подошел и поздоровался.

— А, мсье Дмитриев! — Лустало улыбнулся и кивнул в сторону ринга. — Безумно рад вас видеть!

Размявшись, я начал с гирь. Два пуда, маховые подъемы, по двадцать на каждую руку. Гиря шла ровно, мышцы помнили движение. Потом толчок. Подрыв, подсед, выброс. Чугун взлетал привычно, но к пятнадцатому повтору правое плечо напомнило о себе. То самое, которое мне отбил Жак. Ты глянь, еще до конца не прошло. Хотя это мелочи.

Потом я потаскал штангу — того самого «бульдога» — гриф с шарами на конце. Вес небольшой, но на пятом подходе руки уже заметно устали. Потом тяга к подбородку с легкой штангой, три подхода. Плечи горели.

А теперь мешок.

Мешок. Вот ради чего я, в сущности, и приходил. Прямой левой, прямой правой. Двойка. Тройка с уклоном. Я бил размеренно, без суеты, постепенно наращивая темп. Опилки внутри мешка шуршали и пересыпались при каждом ударе. Стойка, шаг вперед, удар. Разрыв дистанции, шаг назад. Снова шаг, снова удар. Мешок мотался на цепи.

Лустало подошел и встал рядом, скрестив руки на груди.

— У вас левая сильнее, чем правая, — сказал он по-французски. — Необычно, потому что вы правша.

— Почему-то левой всегда получилось бить лучше. Я не виноват!

Лустало засмеялся.

Я продолжил работать. Бил мешок, пока не выдохся окончательно. Так, на сегодня наверное все.

Я попрощался с Эрнестом и пошел в раздевалку. Сел на скамью, закрыл глаза. Мышцы мелко подрагивали. Пульс стучал в висках. Минуты три просто сидел, не двигаясь.

Хорошо.

Принял ледяной душ, переоделся и пошел к выходу.

На выходе из зала столкнулся в дверях с Жаком. Француз занимал собой весь проем. Увидев меня, расплылся в широкой улыбке и хлопнул по плечу с такой силой, что я качнулся вбок.

— Дмитри! Уже уходите? Рано!

— Устал! Я тренировался почти два часа!

— Устал? — Жак фыркнул. — Мсье, усталость, это для стариков вроде Лустало. Приходите завтра! Руками вы умеете гораздо лучше меня, но мне кажется, что я могу научить вас некоторым ударам ногами. Завтра я покажу вам одну вещь — удар с разворота. Страшное дело. Придете?

— Приду.

— Bon!

Он хлопнул меня по больному плечу и ушел в зал, напевая что-то себе под нос. Я потер плечо и вышел.

На Стремянной было темно. Фонари горели редко, и свет от них еле доставал до тротуара. Осенний ветер тащил по мостовой мокрые листья. Я поднял воротник пальто и быстро пошел к дому. Ноги гудели после тренировки. Но голова была пустая, легкая. Впервые за весь день я ни о чем не думал, даже несмотря на записку Николая.

* * *

В кабинете было тепло и тихо. Тяжелые портьеры задернуты, на письменном столе горела лампа под зеленым абажуром. За столом сидел хозяин кабинета и просматривал бумаги.

Высокий вошел первым. Коренастый за ним. Оба остановились у двери, не проходя дальше. Ждали.

Хозяин поднял голову от бумаг.

— Что у вас.

Высокий откашлялся.

— Доктор сегодня приезжал. Осмотрел, остался доволен. Сказал, что заживает нормально. Ваш сын ведет себя спокойно, никуда не рвется, ни с кем не хочет поговорить. Но есть и проблемы.

— Какие проблемы?

Высокий переглянулся с коренастым.

— За доктором, возможно, следят, — сказал высокий. — Точно сказать нельзя, но исключать такое тоже не стоит. Когда мы забирали его, за нами некоторое время ехала коляска. Потом отстала. Может, совпадение, а может, и нет. Сказать трудно. Но до дома, где находится Николай, она не направилась. Но как-то странно все.

Хозяин кабинета откинулся в кресле.

— Кто это может быть?

— Не знаем. На полицию или охранку не очень похоже. Те работают несколькими экипажами, сменяют друг друга. Но такого не было, половину пути за нами точно никто не ехал. Такое впечатление, что это кто-то третий. Кто — пока можно только гадать.

— И давно следят?

— Не могу сказать наверняка. Сегодня заметили впервые. Но мы все эти дни смотрели, нет ли хвоста, и ничего не обнаруживали.

— Вы можете установить, кто это?

— Попробуем, хотя это непросто.

— Хорошо, идите, — мрачно сказал хозяин кабинета.

* * *

* * *