Глава 16

Тимофей сидел на корточках возле клеток и кормил Бандита из рук. Серый кобель, еще недавно скалившийся на всех, подставлял морду и жмурился. Тимофей обернулся, вытер ладони о фартук.

— Вадим Александрович, вы поглядите на Хвата. Он ночью лаял, я думал, случилось что-то. А он просто на кошку.

Кудлатый Хват прижимался к решетке и вилял хвостом. Абсцесс на шее теперь выглядел как плоская корка. Я присел, отщелкнул крючок клетки. Хват дернулся, но не отпрянул. Привык.

Я аккуратно снял повязку. Корка подсохла, края раны стягивались розовой, чистой тканью. Ни покраснения, ни отека. Запах гноя, от которого неделю назад хотелось отвернуться, исчез. Осталось только чуть влажное пятно в центре, где мазь еще работала. Я взял бинт.

Перевязал, заложил свежую порцию мази. Хват уже не боялся, только подергивал ухом, когда я затягивал узел.

Следующим был Волчок. Черный песик с белой грудью лежал на боку и даже не встал, когда я открыл клетку. Не от слабости. Просто привык, что ничего плохого не будет. Лапа, распухшая вдвое от гнойного свища, теперь почти вернулась к нормальному размеру. Я ощупал сустав, согнул, разогнул. Волчок дернул лапой, но без агрессии. Больновато еще, но терпимо. Свищ закрылся, кожа вокруг была сухой, без корок и выделений. Отек сходил.

— Этому можно через пару дней бинт снять совсем, — сказал я Тимофею. — Пусть лапа дышит.

— Так ведь оближет всё.

— Поставим воротник еще на день-два, для верности.

Жук встретил меня стоя. Вот этот точно шел на поправку быстрее всех. Рваная рана теперь затягивалась молодой кожей по краям. Центр еще был открыт, но грануляция шла ровно, без гноя, без воспаления. Я промыл рану, наложил мазь, забинтовал. Жук стоял смирно и только поворачивал голову, следя за моими руками.

Бандит оставался самым тяжелым. Крупный серый кобель, кусачий и злобный, с обширной раной на бедре от укуса, осложненной некрозом. Неделю назад я срезал мертвые ткани, промыл, заложил мазь. Морду ему тогда замотали, потому что он мог оттяпать палец. Сейчас Тимофей придерживал пса за холку, и тот рычал, но уже без прежнего бешенства. Привыкал. Я размотал бинт. Рана уменьшилась вдвое. Края подсыхали, зеленоватый налет исчез полностью, мертвая ткань больше не появлялась. Грануляция была чистой, розовой. Мазь делала свое дело.

Четыре собаки. Четыре гнойных раны разной тяжести. Все четыре затягивались. Без лихорадки, без ухудшений, без нагноения. Плесень работала.

Я выпрямился, вытер руки тряпкой. Тимофей смотрел на меня, прищурившись.

— Вадим Александрович, а ведь это лекарство и людям можно?

— Можно. Затем и на собаках проверяем, чтоб на людях разрешили.

Рыжик сидел у своей будки и подпрыгивал, увидев меня. Я наклонился, почесал ему за ухом. Правое ухо, на котором неделю назад я обработал раствором бриллиантового зеленого глубокую царапину, было совершенно чистым. Зеленое пятно еще держалось на шерсти, но кожа под ним зажила полностью. Ни корки, ни покраснения, ни шелушения. Обычная здоровая кожа.

Никакой аллергической реакции. Никакого раздражения. Очищенный краситель оказался абсолютно инертен по отношению к живой ткани. Я это знал, разумеется. Но одно дело знать, и другое дело продемонстрировать. Первый успешный опыт на живом организме.

Собственно, Беликов распорядился начать применять зеленку на пациентах еще три дня назад. Но мы решили подождать. Провизор Зайцев был настроен скептически, и если бы мы стали мазать больных зеленой краской, не дождавшись его согласия, это могло обернуться проблемами (вплоть до проверки больницы), если б провизор начал бы направо и налево рассказывать медицинским чиновникам о том, что в Тверской больнице лечат больных красителем.

Другое дело, если он увидит результат своими глазами.

Я попросил Тимофея найти Зайцева и позвать его во двор.

Через десять минут провизор появился. Аккуратно подстриженная бородка, внимательные темные глаза. Он шел неторопливо, словно делал мне одолжение. Впрочем, с его точки зрения, так оно и было.

— Прошу вас, взгляните, — сказал я.

Зайцев остановился в двух шагах от клеток. Потом нагнулся и стал смотреть.

Я открыл клетку Хвата и показал рану. Зайцев молча глядел. Потом показал Волчка. Жука. Бандита.

Провизор смотрел внимательно, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме профессионального внимания. Он не трогал собак, не лез руками, просто смотрел. Один раз попросил повернуть Жука, чтобы видеть рану при свете. Я повернул.

— Несколько дней назад было гораздо хуже, — констатировал Зайцев.

— Обширные гнойные раны. У Бандита некроз тканей. У Волчка свищ с гнойным отделяемым. Хват имел большой абсцесс, я его вскрыл и дренировал. У Жука старая рваная рана, которая не заживала.

— Сколько раз меняли повязки?

— Каждый день. Промывка, новая порция мази, чистый бинт.

— Других средств не применяли? Карболку? Иодоформ?

— Только мазь. Промывал раны кипяченой водой.

Зайцев выпрямился.

— Что ж, — сказал он наконец. — Любопытно. Динамика у всех четырех положительная. Но делать выводы рано. Четыре случая, это, знаете ли, небольшая статистика. Собаки молодые, здоровые. У них и без вашей мази могло бы затянуться.

Я промолчал. Он был прав формально. Но мог бы быть и менее категоричен.

— Покажите Рыжика, — сказал Зайцев.

Мы подошли к будке. Рыжик завилял хвостом, увидев нового человека. Зайцев нагнулся и осмотрел ухо. Провел пальцем по зажившей коже. Рыжик дернул ушами, но не от боли, от щекотки.

— Это тот самый раствор бриллиантового зеленого?

— Да. Очищенный от примесей методом перекристаллизации, который вы наблюдали. Нанесен однократно.

Зайцев помолчал. Потрогал ухо еще раз. Рыжик лизнул ему руку.

— Что касается этих четырех, — он кивнул в сторону клеток, — я бы хотел посмотреть еще через неделю. Несколько дней — это скорее начало наблюдения. Возможны рецидивы. Возможно вторичное нагноение.

Пауза.

— А вот с этим, — он показал на Рыжика, — похоже, действительно чисто. Раздражения нет. Воспаления нет. Аллергической реакции нет. Царапина зажила в нормальные сроки. Препарат, по всей видимости, не причинил вреда.

«По всей видимости, не причинил вреда». Для Зайцева это было почти восторженным одобрением. Я кивнул.

— Благодарю.

— Пожалуйста, — сказал Зайцев. — Но это не значит, что я всецело уверен в возможности его применения на людях. Риск все равно есть.

Он развернулся и пошел к зданию. Спина прямая, шаг размеренный. Ни грамма лишнего энтузиазма.

Одна собака. Ну да. Зато какая.

Теперь можно было двигаться дальше. Беликов ждал именно этого, молчаливого признания провизора, что хотя бы зеленка безвредна. С мазью сложнее, там Зайцев будет упираться до последнего. Но зеленка была первым шагом.

В тот же день после обхода я зашел к Беликову.

— Зайцев смотрел. Сказал, что зеленка, по всей видимости, безвредна.

— «По всей видимости». Ну что ж. Для Ивана Павловича это уже много. Начинайте, как мы планировали. С добровольцев. С грамотных. Без расписки ни одного мазка. Пусть пишут, что согласны. Мне только не хватало жалобы, что мы красим людей неизвестной краской.

Короче, берем пациентов с мелкими ранами, ссадинами, неглубокими порезами. Объясняем, что предлагаем обработать новым антисептическим средством. Спрашиваем согласие. Пациент расписывается в специальной бумаге, в которой указано, что он добровольно разрешает использовать экспериментальный препарат. Этакий протокол информированного согласия за полвека до изобретения самого понятия.

Проблема в том, что расписаться может только грамотный. А наша лечебница обслуживала всякую публику, в том числе и самую бедную. Мастеровые, чернорабочие, прислуга. Грамотными были, мягко говоря, не все.

Тем не менее они нашлись очень быстро. Первым добровольцем стал конторский служащий с рассеченной бровью. Он пришел в приемный покой, я осмотрел рану, объяснил, что могу обработать новым средством. Он с сомнением посмотрел на склянку с ярко-зеленой жидкостью, но расписался.

— Щипать будет? — спросил он.

— Немного. Спиртовой раствор.

Я обмакнул тампон и провел по краям раны. Служащий дернулся, но терпел. Зеленка легла ровно, ярким пятном на бледной коже.

— И что теперь?

— Теперь не мочить сутки. Завтра покажетесь.

— А почему зеленая?

— Потому что краситель зеленый, — сказал я. — По улице идти не стесняйтесь, решат, что маляр.

Он хмыкнул и ушел. Второй была горничная из приличного дома, порезавшая руку о разбитый стакан. Порез неглубокий, но длинный. Я обработал, она расписалась аккуратным почерком, как учили в приходской школе. Третий, приказчик из бакалейной лавки, содрал кожу на ладони, таская ящики. Здесь зеленка легла особенно хорошо, ссадина была поверхностная.

За утро набралось пять человек. Пятеро расписавшихся, пятеро обработанных. Начало.

Трофимов, наблюдавший за процессом, заметил:

— Вадим Александрович, они потом в зеркало глянут и решат, что их проклял кто-то. Зеленые, как лешие.

— Главное, чтобы не гноились, — ответил я.

После обеда я нашел Тимофея в мастерской. Он чистил напильником какую-то деталь и насвистывал. С тех пор как я провел с ним сеанс по методу Бехтерева, слесарь не пил. Совсем. Это само по себе было чудом, учитывая, что до того Тимофей уходил в запой каждые две-три недели. Теперь его энергия, не расходуемая на водку, вся шла в работу. Мастерил он с утра до вечера, и руки у него были золотые.

— Тимофей, собирайся. Едем на «Треугольник».

Он отложил напильник, вытер руки. Через двадцать минут мы тряслись на извозчике к Обводному каналу, где стояли корпуса Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры «Треугольник».

Шварц ждал нас в своем кабинете.

Дыхательный мешок лежал перед нами, и это была уже совсем другая вещь, чем наш кустарный прибор из футбольной камеры. Овальный корпус из темно-красной резины, чуть сплюснутый с боков, гладкий, с ровными швами. Он удобно ложился в ладонь, пальцы сами находили правильное положение. Сожми, отпусти, мешок упруго возвращается к прежней форме. Никаких дощечек, никаких пружин снаружи. Пластинчатый предохранительный клапан, штампованные мембраны на вдох и выдох.

Тимофей взял мешок в руки, повертел, сжал несколько раз. Послушал, как щелкает клапан. Одобрительно хмыкнул.

— Не побоюсь сказать, Вадим Александрович, машинка что надо.

Шварц показал и тренажер. Штампованный жестяной цилиндр с промышленной стеклянной трубкой, на которой уже была нанесена шкала. Внутри тот же резиновый пузырь, имитирующий сопротивление легких. Вещь серьезная, фабричная, без следов кустарщины.

— Всё по чертежам, — сказал Шварц. — Клапан срабатывает, когда надо. Я проверял лично шестнадцать раз.

Шестнадцать. Не пятнадцать и не семнадцать. Действительно считал.

Шварц упаковал мешок и тренажер в картонную коробку, проложив стружкой. Я поблагодарил его, мы погрузили коробку в пролетку и поехали обратно.

В больнице я поднялся к Беликову и поставил коробку на стол. Веденский был уже здесь.

Беликов достал мешок, осмотрел, сжал несколько раз. Послушал клапан. Заглянул в патрубок. Посмотрел тренажер. Молча кивнул.

— Хорошая работа. Что мы делаем теперь, перед направлением механизма в Комитет? Правильно, получаем отзыв одного из медицинских светил. Рекомендацию, от которой нельзя будет отмахнуться.

Он снял очки, положил на стол.

— Вадим Александрович, вы знаете, кто такой Иван Петрович Павлов?

Я посмотрел в сторону, чтобы скрыть свое выражение лица.

— Физиолог. Профессор Военно-медицинской академии. Институт экспериментальной медицины.

— Не просто физиолог. Павлов выдвинут на Нобелевскую премию. Объявление будет со дня на день. Если он станет лауреатом, а к тому всё идет, его слово будет весить больше, чем мнение любой комиссии.

Я понимал, куда он ведет. Рекомендация Павлова закроет рот всем Савельевым, Зандерам и Щегловым вместе взятым. Ну, почти.

— Я звонил ему сегодня утром, — продолжил Беликов. — Попросил о встрече. Он сказал, чтобы приезжали сегодня в пять. Лаборатория физиологического отделения. Времени немного, но посмотрит.

— Едем втроем, — сказал Беликов. — Вы, я и Веденский. Борис Михайлович представлял метод, ему и отвечать на вопросы. Но есть одно условие.

— Не спорьте с ним.

— С Веденским? — пошутил я, насмешливо поглядев на него.

Тот усмехнулся.

— С Павловым, — хмыкнул Беликов. — И не перепутайте пожалуйста фамилии. Иван Петрович, как бы это сказать, не из тех, кто терпит возражения. Он может резко оборвать, может накричать, может разобрать вашу ошибку так, что захочется провалиться сквозь пол. Характер тяжелый. Но это не чиновный дурак и не профессор-рутинер. Это человек колоссальной научной дисциплины. Если он скажет «нет», значит, у него есть основания. Выслушайте и не лезьте в бутылку. Особенно вы, Вадим Александрович.

— Почему особенно я?

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

— Потому что мало ли что.

Институт экспериментальной медицины располагался на Аптекарском острове, у Лопухинского сада. Мрачноватое здание с тяжелым фасадом, окна без занавесок. Привратник провел нас по длинному коридору, пахнувшему карболкой и чем-то еще, я даже не понял, чем, и открыл дверь в лабораторию физиологического отделения.

Помещение было огромным и казалось тесным одновременно. Высокий потолок, мрачное электричество, два ряда окон, забранных проволочной сеткой. Каменный пол, местами с пятнами, которые я предпочел не разглядывать. По стенам тянулись длинные деревянные столы, заваленные аппаратурой: кимографы с закопченными барабанами для записи, стеклянные манометры, резиновые трубки, пробирки, зажимы. На одном столе стоял громоздкий прибор для измерения давления крови, соединенный с системой трубок. На другом лежали хирургические инструменты, разложенные с математической аккуратностью. В углу виднелась операционная доска для собак, станок Павлова, с ременными фиксаторами. Рядом на полке стояли банки с препаратами, по виду фистульные канюли разных размеров.

Павлов стоял у стола спиной к двери и что-то записывал. Невысокий, крепкий, широкоплечий, с окладистой бородой, тронутой сединой. Ему было пятьдесят пять, но двигался он быстро и резко. Глаза живые, острые, внимательные.

Он обернулся, оглядел нас и кивнул на стулья вдоль стены. Стулья были жесткие, деревянные, без подушек. Здесь не рассиживались.

— Добрый день, — сказал Павлов. — Садитесь. Кто с вами?

— Ординаторы Веденский, Борис Михайлович и Дмитриев, Вадим Александрович. Собственно, авторы метода.

Обманул, короче, Беликов будущего нобелевского лауреата. Но деваться было некуда. Сказать «палатный надзиратель» — значит, превратить встречу в цирк.

Павлов скользнул по мне взглядом. Задержался на секунду.

— Я слышал о вашей трубке, — сказал он, сел на табурет напротив и скрестил руки. — И о скандале в Хирургическом обществе тоже слышал. Савельев с Щегловым устроили вам трепку, насколько мне известно. Что привезли?

Беликов кивнул мне. Я достал из коробки мешок и тренажер, разложил на столе. Павлов подвинулся ближе. Взял мешок, повертел в руках. Сжал. Отпустил. Сжал снова, прислушиваясь к клапану. Заглянул в патрубок. Потянул за мембрану, проверяя эластичность.

— Объясните принцип, — сказал он, не поднимая глаз.

Веденский начал недрогнувшим голосом. Когда надо он умел собираться.

— При сдавливании мешка воздух нагнетается через трубку в дыхательные пути пациента. При отпускании мешок самостоятельно расправляется за счет упругости резины, создавая пассивный выдох. Предохранительный клапан стравливает давление, что предотвращает баротравму легких.

— Предотвращает? — вопросительно повторил Павлов.

— Да. При допустимом давлении обеспечивается достаточный дыхательный объем для взрослого человека, при этом риск разрыва альвеол минимален, — ответил Веденский. — Мы основывались на данных о нормальном внутрилегочном давлении при спокойном вдохе.

Павлов слушал, не перебивая. Потом взял тренажер, подсоединил мешок к трубке, сжал несколько раз, наблюдая за уровнем жидкости в манометре. Сжал сильнее. Клапан свистнул, стравив давление. Павлов повторил. Клапан отработал безупречно.

Он отложил прибор и посмотрел на нас. Лицо было сосредоточенным, без тени враждебности, но и без энтузиазма.

— Идея понятна. И она не лишена изящества. Клапан работает. Но я вам вот что скажу.

Он встал, прошелся до окна и обратно быстрыми короткими шагами.

— Вы строите аппарат для того, чтобы им пользовались фельдшеры и врачи. Не физиологи в лабораторных условиях, а практики. В земских больницах. В лазаретах. На поле боя. Люди, которые работают руками, а не головой. Люди в состоянии стресса, усталости, страха. Человек, у которого под руками умирает раненый, сожмет этот мешок не так, как вы сейчас его сжимали. Он сожмет его двумя руками со всей силы, потому что ему будет казаться, что чем сильнее дунуть, тем лучше.

Он остановился и ткнул пальцем в сторону мешка.

— Клапан свистнет, вы скажете. Превосходно. А если клапан засорится? Если пластинка согнется от удара? Если резина на морозе потеряет эластичность? Я тридцать лет работаю с приборами, и я вам скажу, что любой прибор ломается. Даже самый наинадежный! В котором с виду и ломаться нечему! Вопрос только когда.

Веденский открыл рот, но Беликов чуть тронул его за локоть. Веденский закрыл рот.

— Я не говорю, что ваш аппарат плохой, — продолжил Павлов. — Я говорю, что он опасен. Точнее, потенциально опасен. Несчастные случаи будут. Какие бы надежные элементы конструкции вы ни использовали, какие бы тренажеры ни делали, фельдшер в полевых условиях порвет кому-нибудь легкие. Это неизбежно.

Он замолчал. Посмотрел на Беликова.

— Александр Павлович, вы пришли за моей рекомендацией. Я пока не могу ее дать.

Тишина.

— Но я и препятствовать не буду, — добавил он. — Идея правильная. Руки освободить, усталость убрать, инфекцию исключить. Это всё разумно. Но прежде чем рекомендовать аппарат для массового применения, нужны исследования. Серия опытов на животных. Протоколы. Статистика. Необходимо доказать, что при штатной работе прибора польза превышает риск. А до этого момента я не имею права ставить свою подпись.

Он подошел к столу и снова взял мешок. Сжал, отпустил. Покрутил в руках.

— Знаете что? Ваша дыхательная трубка проще. С помощью трубки труднее повредить легкие. Там нет механизма, который может сломаться. Врач дует сам, контролирует усилие собственными легкими, которые не такие сильные, как руки. Это примитивнее, но безопаснее. Для массового внедрения, до тех пор, пока не собрана статистика по мешку, я бы рекомендовал трубку.

Он положил мешок на стол.

— Я всё сказал. Проводите исследования, соберите данные. Если результаты подтвердятся, приходите снова. Но не раньше.

Беликов встал. Мы с Веденским тоже.

— Благодарим за время, Иван Петрович, — сказал Беликов.

— Не за что. Время у меня сегодня всё равно было.

Мы вышли из лаборатории. Длинный коридор, карболка, тишина. За дверями, где-то в глубине здания, тихо скулила собака.

На улице было холодно и сыро. Осенний ветер тянул с Невки. Веденский шел молча, засунув руки в карманы. Беликов застегнул пальто до подбородка.

— Да уж, — наконец сказал Веденский. — Трубка против мешка. Одно наше изобретение мешает другому.

Беликов некоторое время молчал. Потом ответил:

— Павлов прав с точки зрения науки. С точки зрения строгого научного подхода мы действительно не имеем права утверждать, что аппарат безопасен, пока не проведены полноценные исследования. Формально он абсолютно прав.

Пауза.

— Но с точки зрения практики, Борис Михайлович, он неправ. Пока мы будем собирать статистику, люди будут задыхаться и умирать. Как бы там ни было, с помощью этого мешка точно можно спасти больше людей, чем погубить. Это арифметика. Простая арифметика. Сто жизней за одну. Или гораздо больше.

Беликов поправил шарф.

— Ладно. Павлов не единственная фигура, которая может нам помочь.

* * *

* * *