Глава 17

Меня привезли к восьми вечера. Все как обычно: завязанные глаза, закрытый экипаж, повороты, которые я давно перестал считать. Экипаж остановился, и знакомая рука помогла мне сойти. Ступени вверх, коридор, поворот, снова коридор.

Повязку сняли. Комната та же. Тусклый свет, кровать у стены, столик с лекарствами. Николай лежал на боку, подложив руку под голову. Увидев меня, чуть приподнялся.

Выглядел он заметно лучше. Обычные серые глаза молодого человека. Такое впечатление, напуганного и злого на себя.

— Добрый вечер, — сказал я.

Николай кивнул. Говорить он не мог, поэтому и не пытался.

Рядом стоял все тот же врач.

— Как сегодня? — спросил я его.

— Температура тридцать семь и два. Ночью был кашель. Отделяемого немного.

— Хорошо.

Я вымыл руки и вернулся к Николаю. Тот послушно запрокинул голову, открывая шею. К этой процедуре он привык. Я аккуратно снял повязку.

Стома выглядела чисто. Края разреза подсыхали, грануляционная ткань нарастала ровно, без признаков нагноения. Кожа вокруг канюли порозовела, но не была ни горячей, ни отечной. Воспаление, которое я застал в первый приезд, полностью ушло.

Пенициллин работал.

— Канюлю скоро уберем, — сказал я врачу. — Грануляция идет хорошо, просвет гортани восстанавливается.

Врач кивнул.

Я открыл саквояж, достал баночку с мазью. Свежая партия, сделанная два дня назад. Нанес тонкий слой вокруг стомы, наложил новую стерильную повязку, закрепил бинтом.

— Повязку менять, как обычно. И мазать так же. Скоро отменим мазь, но пока перестрахуемся.

— Я понял, — кивнул врач. — Вы говорили это и в прошлый раз.

Я проверил дыхание, попросив Николая глубоко вдохнуть и выдохнуть. Легкие были чистые, хрипов не было. Кашель, видимо, рефлекторный, от канюли. Обычное дело.

— Кашель пройдет, когда уберем трубку, — сказал я Николаю — Голос восстановится. Не сразу. Несколько недель будете хрипеть, потом все придет в норму.

Он опустил глаза.

— Мне нужно отойти, — сказал врач. — Я вернусь через две минуты.

Да, уходи, пожалуйста.

Врач вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Как только он ушел, Николай спешно вытащил из-под одеяла и протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Рука, как мне показалось, дрожала.

Я взял лист и развернул. Николай откинулся на подушку, будто ничего не произошло.

Почерк мелкий, торопливый, но разборчивый.

Я начал читать.

"Доктор, я обещал рассказать, и я расскажу. Во всем виноват барон Михаил Константинович Нелидов. Ему лет тридцать пять, он очень богат. Проживает в Петербурге, Сергиевская улица, дом 31. Он сумасшедший. Я не знаю другого слова.

Нелидов финансирует эсеров. Это его дело, его увлечение и его философия. Он считает, что кровь необходима, что революция питается смертью, как земля питается дождем. Его человек разговаривал со мной. Он убеждал меня, что нужно пролить кровь, свою и чужую, за идеи. Что жертва одного человека может разбудить миллионы. Я слушал и верил. Я был готов это сделать.

Но мне не понравилось, как со мной обращаются. Я понял, что я просто орудие в их руках. Что я погибну, а они найдут следующего. И мне не доверяли. Со мной общался только один человек. Он ничего не решал. Он только передавал слова. А кто стоит за ним, мне знать было нельзя.

И я решил действовать сам.

Меня это взбесило. Что мной пользуются, как болванкой. Что мне врут в лицо, говоря о братстве и равенстве, а сами прячутся за чужие спины.

Я нанял частного детектива. Отец давал мне достаточно денег для этого. Детектив следил за тем человеком, который ко мне приходил, и через это выяснил, к кому тот постоянно ходит. Так он нашел Нелидова. А затем навел о нем справки. Когда есть явные подозрения, все становится проще.

Тот, кто приходил ко мне, просто передавал его слова. Нелидов, это философ крови. Философ смерти. Так он себя видит. Я знаю это.

Детектив следил и за Нелидовым. У него в доме зимний сад. Он постоянно там. Он там работает, пишет. Живет, можно сказать.

Меня разрывало на куски. Я верил в эти идеи. Что нужно снести эту власть. Что нужно убивать тех, кто пьет кровь народа. Но мне было отвратительно быть пешкой в чьих-то руках.

И я решил сделать вот что. Через детектива я нашел людей, которые потом напали в подворотне на того человека, который ко мне приходил, и отняли у него деньги, часы и прочее, а заодно и ключи. За деньги в Петербурге возможно все. Жаль, не нашлось никаких записок, но были ключи от внешней двери дома Нелидова.

А потом тот человек пропал. Его звали, как и меня, Николаем. Скорее всего, это было его настоящее имя. Я думаю, его убил Нелидов. Или его слуги. Детектив сказал, что слуги у Нелидова странные. Как неживые. Как механические куклы. Он не смог это объяснить лучше, но он был озадачен.

Я прошу Вас вот о чем. Нелидова нужно остановить. Но оснований для задержания мало. Он богат, у него связи. Таких людей так просто не берут.

Но если проникнуть ночью в зимний сад, там наверняка найдутся его бумаги или что-то еще. Он там находится полночи. Этого будет достаточно.

Полиции рассказывать бесполезно. У них таких подозрительных людей тысячи. Никто не станет ломиться к барону из-за чьих-то подозрений.

Взрыв вернул мне разум. Я больше не хочу никаких бомб. Я не хочу, чтобы Нелидов отправил убивать и умирать кого-то следующего. Их ведь будет много. Он не остановится.

Ключ я спрятал еще до взрыва. Он в жестяной коробке, закопан в Таврическом саду, у дальнего пруда, от северных ворот пройти направо по тропинке до третьего вяза. Под корнями, с южной стороны, неглубоко.

Отцу сказать об этом я не могу. Я никогда не был с ним откровенным, поэтому не стоит и начинать. И он, если узнает, сделает все по своему, как посчитает нужным. Пострадают и те, на кого я не держу зла. Получается, вы моя единственная надежда."

Я дочитал, сложил бумагу и сунул во внутренний карман пиджака.

Николай изучающе смотрел на меня.

Ну и что мне с этим делать? Лезть ночью в чужой дом? Я что, вор-домушник? Один раз, правда, слазил… Опыт есть. Причем, как ни странно, положительный.

А если не полезу? Если Нелидов действительно отправит кого-то следующего? Если очередной мальчишка начинит бомбу гремучим студнем и выйдет на улицу?

Черт.

Шаги в коридоре.

Когда врач вошел, я стоял у окна и смотрел в темноту за стеклом.

— Все на сегодня? — спросил врач.

— Да. Все хорошо. Завтра приеду снова. Все как обычно. При повышении температуры выше тридцати восьми, при затрудненном дыхании или появлении гноя, присылайте за мной немедленно.

Врач кивнул.

Я подошел к Николаю. Тот повернулся, посмотрел на меня. В глазах был вопрос.

— Заживает хорошо, — сказал я. — Скоро снимем канюлю.

Николай еле заметно кивнул.

Мне снова завязали глаза. Экипаж тронулся.

Всю дорогу домой я сидел в темноте и думал о том, что делать теперь.

Утром, едва рассвело, я вышел из дому. Было без четверти шесть, Суворовский проспект был пуст, только дворники скребли метлами тротуары. Воздух был холодный, сырой. Осень давила на город всей тяжестью.

В больничной мастерской я взял короткую лопату, которую Тимофей использовал для угольной печи. Успел, пока его нет, благо мастерская не запиралась. Завернул ее в мешковину и сунул под мышку. Вид, конечно, был подозрительный: человек с чем-то непонятным в шесть утра. Но в Петербурге к странному привыкли.

Таврический сад — вот он. Ворота уже были открыты. Сторож в будке даже не поднял головы.

Парк был пуст. Мокрые аллеи, голые деревья, на скамейках лужи. Я пошел вправо от северных ворот, как было написано в записке. Тропинка вилась вдоль пруда, который в утренних сумерках был похож на лужу разлитого свинца. Считал вязы. Первый. Второй. Третий.

Остановился. Оглянулся. Никого. Только вороны орали где-то в кронах. Кладоискатель, черт побери.

Третий вяз. Толстый, старый, с узловатыми корнями, выпиравшими из земли. Южная сторона. Я присел на корточки. Земля была мягкой от осенней сырости. Копнул раз, другой. Лопатка входила легко. На глубине в ладонь звякнуло.

Жестяная коробочка. Из-под монпансье, судя по остаткам краски на крышке. Я отер землю, открыл.

Два ключа на колечке. Один крупный, бородчатый, от наружной двери. Второй поменьше.

Я закрыл коробку, сунул в карман пальто, забросал ямку землей и притоптал.

Ключи лежали в кармане. Как мне казалось, оттягивали ткань, как железная гиря.

Обратно я шел быстро. Вернул лопатку в мастерскую. Переоделся в больничный халат. К восьми часам был готов к обходу.

Ключи все еще в кармане.

Пару часов я работал, осматривал пациентов, менял повязки и думал.

Барон Нелидов. Сергиевская, тридцать один.

Опять я попал в какую-то историю. Может, сообщить Татаринову и на этом все? Но тому будет этого мало. И он начнет копать. Откуда узнал и прочее. Если всего не расскажу (а все рассказывать нельзя), могу с ним еще и поругаться. Ему то, что я не договариваю, может не понравится.

Потом Веденский позвал меня к Беликову. Тот уже снимал пальто с вешалки.

— Вадим Александрович, одевайтесь. Мы едем к Вельяминову. Не Павлов, конечно, но для наших целей подойдет. Даст бог, с ним будет проще.

Веденский был тоже уже одетый.

Николай Александрович Вельяминов. Это имя мне неоднократно встречалось в журналах. Профессор Военно-медицинской академии, лейб-хирург, инспектор Придворной медицинской части. Человек, к мнению которого прислушивались все, от земских врачей до членов Государственного совета. В общем, он мог протолкнуть наш дыхательный аппарат через Медицинский совет. Ну или хотя бы серьезно помочь.

Больничная пролетка ждала во дворе. Кучер уже сидел на козлах. Мы погрузились и поехали.

Путь до Военно-медицинской академии занял около получаса. Ехали молча. Я поначалу хотел продумать ход встречи, возможные вопросы, аргументы, а потом передумал. Если что, буду импровизировать.

Академия встретила нас привычной суетой: студенты в мундирах, санитары, каталки. По длинному коридору первого этажа мы дошли до клиники Виллие. Дежурный провел нас в кабинет профессора.

Кабинет был просторный, с высоким потолком и двумя окнами на Нижегородскую улицу. Книжные шкафы вдоль стен, портрет Пирогова (без портрета императора в комплекте), тяжелый письменный стол, заваленный бумагами. На подоконнике стояла человеческая кисть в формалиновой банке. Непонятно зачем, ну да я не хозяин кабинета. Возможно, мотивирует на творческие изыскания или что-то такое. Или по ночам вылезает из банки и бегает на паучий манер по кабинету.

Шутка.

Вельяминов был высокий, плотный, с коротко стриженными седеющими волосами и военной выправкой. Лицо энергичное, волевое. Мундир сидел на нем так, будто он в нем родился. Руки крупные, с толстыми пальцами, которые, однако, как я знал, могли проводить тончайшие операции.

— Александр Павлович, — сказал он, пожимая руку Беликову. — Рад, рад. Проходите. Времени у меня немного, предупреждаю сразу.

Беликов представил нас, привычно умолчав о моей настоящей должности.

— Показывайте, — сказал Вельяминов, усаживаясь за стол.

Я раскрыл саквояж.

Беликов взял слово. Коротко, без лишних подробностей, он изложил проблему: метод экспираторной реанимации одобрен комиссией Хирургического общества, но для массового применения нужен аппарат, который позволит проводить искусственную вентиляцию без прямого контакта врача с пациентом и без риска утомления. Мы такой аппарат создали.

— Продемонстрируйте, — сказал Вельяминов.

Я достал мешок и начал ритмично сжимать. Водяной столб в манометре послушно поднимался до отметки, соответствующей нормальному дыхательному объему. Стоило мне нажать чуть сильнее, клапан со свистом стравливал лишнее давление.

Вельяминов наблюдал молча. Потом протянул руку.

— Дайте попробовать.

Он взял мешок, сжал раз, другой. Послушал свист клапана. Посмотрел на манометр. Снова сжал, на этот раз сильно, проверяя предел. Клапан сработал безупречно.

— Изящно, — сказал он. — Просто и изящно. Кто делал?

— Конструкцию доработал инженер Шварц с завода «Треугольник», — ответил я. — Первоначальный прототип мы собрали в мастерской лечебницы.

— Вы?

— Я и наш слесарь.

Вельяминов положил мешок на стол и откинулся в кресле.

— Значит, вот что мы имеем. Метод одобрен. Трубка уже в производстве. Теперь вы хотите получить рекомендацию на аппарат для подачи в Медицинский совет.

— Именно так, Николай Александрович, — сказал Беликов.

— А еще к кому-нибудь обращались?

— К Павлову, — вздохнул Беликов. — Но он не стал писать. Говорит, статистика нужна, хотя интересно. Верит, что пользы будет больше, чем вреда, но все равно. Мы уважаем его позицию, но тем не менее. Тут скорее не статистика, а чистая механика.

— Павлов прав, строго говоря, — сказал Вельяминов. — Без серии опытов утверждение по науке невозможно.

Повисла тишина.

— Но, — продолжил Вельяминов, — говоря еще строже, и скальпель в руках дилетанта опасен. Что не мешает нам раздавать скальпели хирургам. Хотя многим из них я бы не дал и вилку с кухонным ножом. Пусть едят руками. И сами не порежутся, и других не порежут.

Он взял мешок со стола, снова сжал его, глядя на клапан.

— Сколько успешных применений трубки? Ее, как я знаю, комиссия Хирургического общества одобрила?

— Три случая полной остановки дыхания, — сказал Беликов. — Все выжили. Да, одобрила.

— А мешка?

— Мешок пока не применялся на пациентах. Только на тренажере и при демонстрациях.

— Вот. Это проблема. Нельзя дать рекомендацию тому, что ни разу не использовалось по назначению.

Черт. Я уже открыл рот, но Вельяминов поднял руку.

— Однако. Конструкция разумна. Клапан работает надежно. Принцип физиологически обоснован. Это не какая-нибудь кабинетная фантазия, это инструмент, который решает конкретную задачу. Задача существует. Люди гибнут от удушья. Ваш аппарат позволяет спасать жизни. Вот и весь аргумент.

Он встал из-за стола и прошелся по кабинету.

— Я напишу отзыв. Положительный. С оговоркой, что аппарат рекомендован к клиническим испытаниям и требует практической проверки, после чего может быть допущен к широкому применению.

Беликов чуть наклонил голову.

— Благодарю вас, Николай Александрович. Это очень важно для нас.

— Для медицины это важно, Александр Павлович, — поправил Вельяминов. — Я десятки лет оперирую и видел достаточно смертей от удушья, чтобы понимать: лучше рискнуть с новым инструментом, чем стоять рядом и смотреть, как человек синеет.

Он повернулся к нам с Веденским.

— Молодые люди, поздравляю вас с удачной научной разработкой.

Веденский явно хотел что-то сказать, но промолчал. Правильно сделал. Не стоит Вельяминову вдаваться в подробности от греха подальше.

Он пожал нам руки, мы забрали аппараты и вышли.

На лестнице Веденский выдохнул так, будто не дышал последние полчаса.

— Боже мой, — сказал он. — Я думал, он откажет. Когда он сказал про Павлова, я думал, все, конец.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов, не оборачиваясь, — привыкайте к тому, что хорошие новости в нашем деле всегда звучат так, будто сейчас будут плохие.

Мы вышли на улицу. Егор Матвеевич подкатил пролетку. Беликов забрался первым, следом Веденский. Я сел последним, передав Веденскому ящик.

— Ну вот, — сказал Беликов, устраиваясь на сиденье. — Отзыва Вельяминова, по крайней мере, хватит для того, чтобы нас выслушали, а не выставили за дверь.

— Савельев будет зол, — заметил Веденский.

— Не будет. Он просто хочет, чтоб у него было никаких неприятностей и скандалов. Да и что нам до него. Вельяминов в Медицинском совете, а Савельев нет. Если пройдем через Совет, Савельев первый помчится нас поздравлять.

Пролетка катила по Литейному. Настроение было хорошее. Впервые за долгое время все шло как надо.

Но мне думалось о предложении Николая. Черт побери, что же делать.

Пролетка свернула на Тверскую. Впереди показались ворота лечебницы.

— Вадим Александрович, — сказал Беликов, — вы нездоровы? Вы молчите уже десять минут.

— Задумался, Александр Павлович. Простите.

— Думать — это хорошо. Думать — это правильно.

Мы выгрузились во дворе. Веденский забрал ящик и ушел с ним в ординаторскую. Беликов направился к себе. Я пошел в больничный сад.

Рыжик подбежал, ткнулся мордой в колено. Я машинально потрепал его по голове.

И все-таки, что мне делать

* * *

* * *