Глава 19

Утро в лечебнице началось с происшествия.

Носилки внесли в приемный покой двое рабочих, перепачканных сажей. На носилках лежал человек лет тридцати пяти. Лицо у него было темного, сизо-багрового цвета, как перезревшая слива. Шейные вены вздулись, толщиной в палец каждая. Рот открыт, нижняя челюсть ходила вверх-вниз. Человек хватал воздух с тонким свистящим звуком, но грудная клетка поднималась едва заметно, только с левой стороны. Его бегом занесли в операционную.

С правой стороны из грудной стенки, между четвертым и пятым ребром, торчал кусок металла. Латунная трубка, изогнутая под углом, длиной в четверть аршина. Рубаха вокруг нее пропиталась кровью, но крови было немного. Ткань обгорела.

— Лампа взорвалась, — выдохнул один из принесших. — Паяльная. Он лудил котел, и она рванула прямо в руках.

Трофимов уже резал на пострадавшем рубаху ножницами. Мохов стоял рядом, считал пульс.

Правая половина грудной клетки не двигалась вообще. Левая едва шевелилась. При каждом судорожном вдохе межреберные промежутки втягивались внутрь. Трахея на шее была смещена влево, это видно невооруженным глазом.

Я положил пальцы на кожу над правой ключицей и слегка надавил. Под подушечками отчетливо хрустнуло. Крепитация. Воздух выдавило под кожу.

Лебедев влетел через минуту, на ходу закатывая рукава. За ним все остальные врачи во главе с Беликовым.

— Что тут?

— Проникающее ранение грудной клетки, — сказал Мохов. — Инородное тело. Пульс сто тридцать, нитевидный.

Лебедев наклонился над больным. Пощупал шею, посмотрел на металл, торчащий из груди.

— Кулагин! Хлороформ готовьте. Трофимов, инструменты наверх. Будем расширять доступ и доставать эту дрянь.

Лебедев действовал правильно. Для хирурга девятьсот четвертого года это был единственный логичный план: наркоз, расширение раны, при необходимости резекция ребра, извлечение инородного тела, ушивание. Классическая последовательность.

Только пациент не доживет до наркоза.

Трубка горелки вошла наискосок, пробила межреберные мышцы и застряла, согнувшись дугой. Край металла был рваный, с зазубринами. А вокруг него мышечный лоскут, разорванный по ходу волокон, свисал как клапан.

На вдохе отрицательное давление в грудной клетке отгибало мышечный лоскут от латунной трубки. Щель открывалась, и воздух снаружи засасывался в плевральную полость. На выдохе давление внутри росло, лоскут прижимался к металлу, и воздух запирался. Назад ему хода не было. Односторонний ток. Каждый вдох накачивал в грудную клетку порцию воздуха, которая уже не могла выйти.

Правое легкое сплющено. Средостение сдвинуто влево. Воздух под давлением пережал полую вену. Сердцу нечем наполняться. Обструктивный шок.

Человек задыхался не потому, что ему проткнули грудь. Он задыхался потому, что его собственная грудная клетка превратилась в компрессор, работающий на самоуничтожение.

— Подождите, — сказал я.

Лебедев обернулся.

— Чего ждать?

— Он не доживет до наркоза. Посмотрите на шею. Трахея ушла влево на два пальца. Вены стоят как канаты. Это не просто гемоторакс и не просто пневмоторакс. Это клапанный. Напряженный. Давление в плевральной полости растет с каждым вдохом. Осколок работает как впускной клапан. Воздух входит, но не выходит.

Лебедев посмотрел на меня. Потом на больного. Потом снова на меня.

— Вы уверены?

— Посмотрите сами. Вот латунь, вот лоскут мышцы. Вдох, лоскут отходит, воздух внутрь. Выдох, лоскут прижимается к металлу. Как поршень в насосе.

— Пульс сто сорок. Почти не прощупывается, — сказал Мохов.

— Воздух пережал полую вену, — сказал я. — Венозный возврат к сердцу нарушен. Сердце бьется вхолостую. Если мы сейчас начнем расширять рану и доставать осколок, он умрет на столе от шока. Давление нужно сбросить. Немедленно. Сначала декомпрессия, потом хирургия.

— Как?

— Троакар. Толстый. Второе межреберье, среднеключичная линия. По верхнему краю третьего ребра.

— Вы хотите проткнуть ему грудь еще раз?

— Да. Выпустить воздух. Сбросить давление. Давление упадёт, средостение начнёт возвращаться, венозный возврат восстановится. Лёгкое получит возможность расправляться.

Лицо пострадавшего стало еще темнее. Свистящий вдох сделался тише. Межреберные промежутки втягивались глубже.

— Давайте, — сказал Беликов.

На лотке лежал набор троакаров разного калибра. Я взял самый толстый, с широкой латунной канюлей. Протер его спиртом.

Пальцами левой руки нащупал ключицу. Провел вниз. Первое ребро, второе.

Нашёл второе межреберье по среднеключичной линии, не у самой грудины, а под серединой ключицы.

— Держите его, — сказал я Мохову.

Мохов прижал больному плечи. Трофимов перехватил руки.

Кожу я протер спиртом. Приставил кончик стилета к верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть сосудисто-нервный пучок, который идет по нижнему краю ребра. Задержал дыхание и с усилием вогнал троакар внутрь.

Сопротивление. Кожа, подкожная клетчатка, межреберная мышца, париетальная плевра. Три слоя, все разной плотности. Кончик стилета провалился в пустоту.

Выдернул стилет из канюли.

Из латунной трубки ударил воздух. Не тихо, не постепенно. С резким свистящим шипением, как из проколотого мяча. Вместе с воздухом вылетели несколько темных капель. Кровь. Немного.

Воздух шел секунду, две, три. Струя слабела. Перестала свистеть, превратилась в тихое шипение, потом в редкие порции.

Лицо больного менялось на глазах. Сизый цвет уходил. Сначала побледнело, потом порозовело. Шейные вены опали. Грудная клетка, до этого неподвижная справа, шевельнулась. Еще раз.

Хрип сменился дыханием. Грубым, неровным, с присвистом, но дыханием.

Мохов снял пальцы с запястья.

— Пульс сто десять. Наполнение лучше.

Беликов стоял, заложив руки за спину. Покачал головой.

— Ну, Вадим Александрович. Ну, черт возьми.

Я промокнул пот со лба тыльной стороной ладони. Руки подрагивали. Адреналин. Как говорил кто-то из древних греков, ничто человеческое мне не чуждо.

— Это еще не все. Теперь нужно достать осколок и закрыть дефект. Но давление сброшено, можно работать спокойно.

— Кулагин! — крикнул Лебедев. — Хлороформ!

Кулагин уже стоял наготове с маской и склянкой. Пострадавшего подняли на стол. Кулагин начал капать хлороформ на маску. Медленно, аккуратно, следя за дыханием.

Пока наркоз набирал глубину, я стоял рядом и не спускал глаз с канюли в груди. Воздух из нее шел толчками, при каждом выдохе. Правильно. Значит, легкое повреждено, стравливает. Если просто вытащить осколок и зашить рану наглухо, через час все повторится. Воздух будет копиться в плевральной полости, легкому некуда расправляться, и мы вернемся к тому, с чего начали.

Нужен дренаж.

Бюлау. Дренаж по Бюлау. Здесь его знали, применяли при эмпиемах плевры, когда гной нужно было отводить из грудной полости неделями. Но при свежей травме никто его не ставил. Зачем? Достал осколок, зашил, наложил повязку, и дальше как Бог даст.

Только Бог тут ни при чем. Физика. Если в легком дырка и воздух подтекает, его нужно выводить наружу, но так, чтобы обратно он не засосался. Водяной затвор. Трубка в банку с водой. Выдох, воздух выходит через воду. Вдох, вода не пускает воздух обратно.

— Мне нужна стеклянная банка, — сказал я Трофимову. — Литровая. Чистая. И резиновая трубка, длинная, аршина в полтора. Толстая. И кипяченая вода.

Трофимов глянул с недоумением.

— Банку?

— Банку. Быстро.

Он ушел. Вернулся через несколько минут с литровой стеклянной склянкой, какие стояли в аптеке. Трубку принес из перевязочной, каучуковую, толщиной в палец. Налили воду.

Больной спал. Дыхание стало тише, глубже. Хлороформ делал свое дело.

Лебедев стоял у стола, готовый оперировать.

— Николай Сергеевич, — сказал я. — Осколок вытаскивайте вы. Тут нужна ваша рука. А я займусь дренажом.

Лебедев кивнул. Он работал аккуратно. Расширил раневой канал, развел ткани, осмотрел ход осколка. Латунная трубка вошла между ребрами, пробила межреберные мышцы и застряла, упершись в нижний край ребра. Конец ее, рваный, торчал в плевральную полость. Лебедев захватил металл крепкими щипцами и потянул. Трубка поддалась не сразу, ее заклинило. Он покачал ее вправо-влево, ослабил, потянул снова. Вышла. Кровь потекла свободнее, но не хлынула. Межреберная артерия не задета, иначе крови было бы куда больше.

Лебедев промыл рану. Осмотрел края. Мышцы были разорваны, плевра пробита, но ребра целы.

— Зашивать? — спросил он.

— Нет. Не наглухо.

— Почему?

— Легкое повреждено. Оно стравливает воздух, вы видели, как канюля работала. Если зашьете все герметично, воздуху некуда выходить. Через час-два опять напряженный пневмоторакс. Нужен закрытый дренаж.

— По Бюлау?

— Именно.

Лебедев помолчал. Он знал метод. Все знали! Но применяли его при хронических эмпиемах, неделями отводя гной из грудной полости. Никому не приходило в голову ставить водяной затвор при свежем ранении.

— Ладно, — сказал он. — Делайте.

Я взял каучуковую трубку, обрезал конец косо, чтобы он не присосался к стенке. Ввел ее в плевральную полость через рану, на глубину в три-четыре вершка. Мышцы вокруг трубки ушил двумя швами, плотно, чтобы воздух не подсасывался снаружи. Наружный конец трубки опустил в банку с водой. Конец погружен на два пальца ниже уровня воды.

Все замерли.

При следующем выдохе из трубки в воду выскочил пузырь. Большой, с грецкий орех. Булькнул и ушел на поверхность. За ним второй, поменьше.

Водяной затвор работал. Выдох, воздух выходил из поврежденного легкого через трубку в банку. Вдох, вода в банке поднималась в трубке на полвершка, но обратно воздух не пропускала. Каждый пузырь, булькнувший в воде, означал порцию воздуха, которая больше не давила на легкое.

Через несколько минут пузыри стали мельче и реже. Легкое расправлялось. Грудная клетка справа теперь двигалась заметно свободнее, почти в такт с левой.

Лебедев наблюдал за банкой, скрестив руки на груди.

— Хитрая штука, — сказал он наконец. — Бюлау для эмпиемы я ставил, и не раз. Но чтобы при свежей ране…

Он не договорил. Пожал плечами. Для Лебедева это было высшей похвалой.

— Банку нужно держать ниже уровня кровати, — сказал я. — Всегда. Если поднять выше, вода пойдет обратно в грудную клетку. Трубку не пережимать, не вынимать. Менять воду раз в сутки. Следить, чтобы конец был под водой.

— Это я понял, — сказал Лебедев. — Не дурак.

Мохов перевязывал рану вокруг трубки. Трофимов записывал в журнал. Кулагин снимал маску с хлороформом. Больной начинал шевелиться.

Троакар из второго межреберья я удалил, место вкола герметично заклеил. Воздух теперь шел только через дренаж, одним путем.

Пострадавшего перенесли в палату. Банку поставили у кровати, ниже уровня груди. Пузыри все еще шли, но совсем мелкие, по одному в минуту. Дыхание ровное. Пульс девяносто восемь. Цвет лица нормальный.

Лудильщик по фамилии Семенов. Тридцать четыре года. Женат, двое детей. Паяльная лампа с перекачанным резервуаром. Горелка разорвалась у него в руках. Левую ладонь и предплечье обожгло, ожоги неглубокие, первой-второй степени. А вот кусок горелки улетел ему в грудь.

Везучий человек. Сантиметром левее, и латунь прошла бы через сердце.

— Вадим Александрович, — спросил Веденский. — Откуда вы знали, что это клапанный?

— По трахее. Смещение трахеи при пневмотораксе означает, что давление в пораженной половине грудной клетки превышает атмосферное.

Обычный пневмоторакс сам по себе обычно не даёт такой картины: трахея в сторону, вздутые шейные вены, нитевидный пульс. Напряжённый, клапанный — может. Это прямой признак нарушения венозного возврата.

— Понятно, — сказал Лебедев. — Все понятно, кроме одного. Где вы это видели раньше?

— Нигде. Но физику я знаю.

Он хмыкнул.

— Физику он знает. — повторил Лебедев и ушел.

В коридоре стало тихо. Утренний свет сочился через мутное окно в конце коридора. В палате булькал дренаж. Семенов спал.

Я вымыл руки и пошел вниз.

В ординаторской было пусто. На столе лежала стопка историй болезни. Рядом стакан чая, забытый Кулагиным, уже остывший. Нормальное утро. Если не считать того, что человек чуть не задохнулся собственным воздухом у нас на глазах.

Я сел за стол и потянулся к историям, но в этот момент в дверь заглянул Трофимов.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять! Татаринов что ли? Неужели хуже стало?

— Дмитриев.

— Вадим Александрович! — голос был густой, энергичный, с легким немецким акцентом. — Шварц беспокоит, с «Треугольника». Добрый день!

Отбой тревоге.

— Добрый день, Карл Генрихович. Слушаю вас.

— Партия готова. Пятьсот штук.

Я невольно выпрямился.

— Все пятьсот?

— Как договаривались. Вулканизированная резина, латунный щиток, два размера. Все по вашим чертежам. Можете приезжать смотреть.

Пятьсот дыхательных трубок. Готовых, промышленных, сделанных на настоящем заводе. Не кустарных поделок Тимофея, а заводская продукция. Пятьсот штук.

— Карл Генрихович, — сказал я, — мне нужно знать, как они будут продаваться. Через аптеки? Через склады хирургических инструментов? Люди спрашивают, врачи, фельдшеры, где можно достать трубку. Мне нужен адрес, куда их направлять.

— Этого пока я вам не скажу. Коммерческой стороной занимается Петр Шмидт, наш заведующий сбытом. Он с вами свяжется, вероятно, на днях. Прошу не беспокоиться, мы заинтересованы продавать не меньше, чем вы.

— Хорошо. Буду ждать.

— До свидания, Вадим Александрович. Удачи вам.

Я повесил трубку. Пятьсот штук. Начало.

Теперь главное, чтобы трубки добрались до тех, кому они нужны. До фельдшерских пунктов на фабриках, до земских врачей в уездах, до полковых лазаретов в Маньчжурии. А для этого нужно, чтобы люди знали, где их купить. Шмидт свяжется. Ладно. Подождем.

После обеда я отпросился у Беликова.

Извозчик довез до Кирочной быстро. Татаринов на этот раз выглядел бодрее, хотя оптимизма он и вчера не терял.

— Вадим Александрович! Проходите. Я вас ждал. Даже купил самый лучший чай… если меня не обманули. Мы, полицейские, знаете ли, такие доверчивые!

Рука тоже выглядела получше (как и весь Татаринов целиком, хаха). Краснота вокруг пореза спала, отек уменьшился. Экссудата не было. Края раны подсыхали, формировалась здоровая грануляционная ткань.

— Заживает, — сказал я, закладывая свежую порцию мази и накладывая чистую повязку. — Еще три-четыре дня, и перевязки можно прекратить. Рубец останется, но несильный.

— Фантастика, — Татаринов повертел забинтованной ладонью. — Знаете, наш лекарь уже предлагал мне йодоформную повязку и терпение на три недели. А тут день и почти зажило. Это все ваша плесень?

— Она самая. Но «почти зажило» — это вы преувеличиваете.

— Удивительная эпоха, Вадим Александрович. Плесень лечит, а лекари калечат. Почти что «адвокаты сажают, а полицейские отпускают». Символично.

Мы попили чаю. Я сидел в его кабинете, и снова, как в прошлый раз, подступало искушение. Рассказать про Николая и про Нелидова. Но нет.

Мы поговорили о мелочах. Татаринов рассказывал про какое-то дело с фальшивыми ассигнациями, которое его сейчас занимало. Подробностей не давал, конечно, но и общих слов хватало, чтобы понять масштаб. Я слушал, кивал, пил чай.

— Завтра приеду менять повязку, — сказал я в прихожей.

— Буду ждать!

…После очередной поездки с завязанными глазами к Николаю (там все было нормально, но пообщаться нам не дало присутствие врача, который упорно никуда не уходил), меня отвезли обратно. Все вроде нормально, хотя чувствовалась какая-то нервозность и коляска явно ехала кругами — на случай слежки, что ли? Вполне возможно.

Я поужинал у Графини, поговорил о чем-то с соседями и вышел на улицу.

Извозчика я брать не стал. Пошел пешком. Прогуляться, подумать.

Ключи лежали дома в ящике стола. Два ключа на стальном кольце. Один скорее всего от калитки, второй от следующей двери.

Нелидов. Барон Михаил Нелидов.

Особняк стоял в глубине участка, за чугунной оградой. Двухэтажный, с высокими окнами. Богатый дом. Не кричаще, не напоказ, но каждая деталь стоила денег. Кованые ворота с вензелем. Сад перед домом, голый уже в октябре, но ухоженный.

Я прошел мимо, не замедляя шага. На другой стороне улицы остановился у фонаря, будто прикуривая. Сигареты у меня не было, но со стороны и издалека жест выглядел естественно. Руки в карманах, воротник поднят. Прохожий, каких тысячи.

С парадного фасада окна были темные. Все до единого. Ни огонька, ни движения. Прислуга, может, на первом этаже, но ставни закрыты.

Я обошел квартал. Переулок за домом был узкий, немощеный, грязный. Здесь проходила хозяйственная сторона. Забор кирпичный, высокий, в рост, Добротно. Посередине забора калитка. Узкая, деревянная, обитая железом.

Черный ход.

Два ключа на кольце. Один от этой калитки. Скорее всего.

Я стоял в переулке и смотрел на калитку.

Отсюда, через забор, виднелась стеклянная крыша зимнего сада. Она примыкала к дому с тыльной стороны, занимая добрую треть двора. Стекло мутное, грязноватое снаружи, но сквозь него пробивался свет. Тусклый, желтоватый, как от керосиновой лампы. Зимний сад горел. В одиннадцать часов вечера, когда весь дом стоял темный, в зимнем саду кто-то был.

Нелидов? Сам? Или прислуга?

Прислуга не жжет свет в оранжерее на ночь глядя. Значит, хозяин. Сидит среди своих пальм и орхидей, или что у него там.

Забор высокий, но не запредельный. Можно подтянуться. Но что дальше?

Войти в сад и посмотреть, что он пишет. Николай говорил, что он может писать какие-то «научные труды», философию террора. В таком случае это да, доказательство. И если найти и прижать его людей, чтобы те дали показания, то можно узнать, и где брал взрывчатку, и как склонял (пусть не сам) Николая стать бомбистом. И даже узнать, не убил ли он действительно того человека, о котором говорил Николай.

Свет в зимнем саду горел неподвижно. Минуту. Две. Я стоял в темном переулке, и сырой ветер забирался за воротник.

Я развернулся и пошел обратно. Не оглядываясь.

Решения пока не было.

* * *