Глава 20

…Семенов дышал спокойно, дренаж булькал редко, раз в три-четыре минуты. Пузыри мелкие. Легкое расправлялось. Температура тридцать семь и два, что для свежей раны грудной клетки было почти подарком. Повязку вокруг трубки я поменял, края раны обработал. Жена Семенова сидела на табурете у кровати, маленькая, скуластая, с красными от недосыпа глазами. Я объяснил ей, что банку трогать нельзя, трубку не перегибать, если пузыри вдруг пойдут большие и частые, немедленно звать фельдшера или врача.

— А он поправится? — спросила она.

— Поправится.

Она кивнула. Не заплакала, не стала благодарить. Просто кивнула и снова повернулась к мужу. Вот и правильно.

В ординаторской Мохов заполнял журнал. Кулагин возился с инструментами в перевязочной. Обычное утро. Впрочем, для этой лечебницы «обычное утро» — понятие растяжимое.

Трофимов заглянул в дверь.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять. Я подумал, что Татаринов.

— Дмитриев.

— Вадим Александрович? — голос бодрый, уверенный, с характерной петербургской скороговоркой делового человека. — Шмидт, Петр Августович. Завод «Треугольник», заведующий сбытом. Карл Генрихович просил с вами связаться.

— Да, слушаю вас, Петр Августович.

— Партия ваших трубок, пятьсот штук, ушла целиком. Полностью.

Глаза у меня округлились.

— Как, целиком?

— Именно так. Товарищество «Штоль и Шмит» взяло триста штук, «Р. Кёлер и Ко» двести. Выкупили оптом в тот же день, как мы объявили. Ни одной штуки на складе не осталось. Теперь продают сами, через свои магазины. Мы, собственно, готовим вторую партию, но это займет несколько дней.

Триста плюс двести. Пятьсот трубок, которые я думал буду месяцами пристраивать по земским больницам и фельдшерским пунктам. Ушли за день. Оптом. Два крупнейших торговых дома хирургических инструментов в Петербурге.

— Вадим Александрович? Вы слышите?

— Слышу, Петр Августович. Простите. Не ожидал такой скорости.

— Ну, так это же понятно, — Шмидт рассмеялся. — Товар новый, врачи спрашивают. Коммерсанты деньги считать умеют. Вам, к слову, причитается. Двадцать пять рублей согласно договора. Можете уже сегодня заехать в контору, бухгалтерия вас рассчитает.

— Сегодня?

— Разумеется. Мы до шести. Спросите Шмидта или прямо в расчетный отдел. Где контора, вы знаете.

— Знаю. Спасибо, Петр Августович.

— Вам спасибо. Хороший товар. Будем работать.

Повесил трубку. Двадцать пять рублей. За пятьсот штук, по пятаку с трубки. Но это первая партия. Вторая — будет. А торговые дома уже стоят в очереди.

Вот чего я не учел. Думал, что буду сам бегать, уговаривать аптекарей, объяснять фельдшерам. А коммерция работает по-другому. Врачи начали спрашивать, торговые дома почуяли спрос и перехватили товар. Рынок. Нормальный, здоровый, не дикий и не бандитский рынок, который делает за тебя половину работы, если ты дал ему то, что нужно.

Двадцать пять рублей, конечно, немного. Но это начало. Когда пойдут тысячные партии, арифметика изменится. А она пойдет. Потому что «Штоль и Шмит» и «Кёлер» не дураки. Они не стали бы забирать всю партию, если бы не были уверены, что продадут.

Надо отпроситься. На завод съездить и обратно, часа три.

Беликова я нашел в палате.

— Александр Павлович, мне нужно отъехать на два-три часа. По делу с трубками.

— С завода звонили?

— Да. Всю партию раскупили. Пятьсот штук. В тот же день.

— Всю?

— Торговые дома забрали оптом. «Штоль и Шмит» и «Кёлер».

— Хм, — сказал Беликов. — Ну что ж. Поезжайте.

На улице было холодно. Ветер гнал по мостовой мокрые листья. Извозчик попался на углу Тверской, сонный мужик в армяке, с вислоусой рыжей кобылой.

— На Обводный. Завод «Треугольник».

По дороге я думал.

Надо отблагодарить коллег.

Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Они мне помогали. Не за деньги, не из корысти. Беликов дал мне место, прикрыл, позволил работать. Веденский вышел с докладом, дрался с комиссией. На Лебедева всегда и во всем можно положиться. Надо хотя бы устроить нормальный ужин. В хорошем месте.

Не «Палкин». В «Палкине» мы уже были. Что-нибудь другое. «Донон»? Дорого, но даже этих двадцати пяти рублей хватит на четверых. Или «Медведь» на Большой Конюшенной. Там, говорят, кухня отличная и зал просторный. Надо подумать. Не сегодня, конечно.

На проходной я спросил Шмидта, и меня провели по лестнице на второй этаж, мимо шумных цехов, где стоял тяжелый запах горячего каучука. Шмидт оказался небольшим, аккуратно одетым человеком с ухоженными усами и быстрыми глазами. Крепко пожал руку, сразу повел в бухгалтерию.

— Прошу. Вот ваш расчет. Пятьсот единиц, отпускная цена тридцать пять копеек, вам пять копеек за штуку, итого двадцать пять рублей ноль копеек. Распишитесь здесь и здесь.

Бухгалтер, лысый человек в нарукавниках, отсчитал деньги. Две красных десятки и синяя пятерка. Я расписался в ведомости, спрятал деньги во внутренний карман.

— Петр Августович, когда будет готова вторая партия?

— Дней через десять. Заказ уже в производстве. Тоже пятьсот штук.

— Пятьсот?

— Коммерция, Вадим Александрович. Спрос есть, мощности есть, зачем мелочиться? «Штоль и Шмит» уже дали заявку на триста. Остальные двести, думаю, «Кёлер» заберет, а нет, так другие найдутся. Я вам пришлю открытку, когда будет готово.

Еще пятьсот трубок. Это уже серьезно. Пятьдесят рублей роялти. И если дело пойдет дальше… Сколько вообще нужно стране трубок? А может, за границу их еще отправить?

Попрощался со Шмидтом, вышел на улицу. Извозчик ждал у ворот.

— На Невский проспект.

Хотелось немного пройтись. Подышать, подумать. Двадцать пять рублей в кармане, дело пошло.

Извозчик высадил меня, когда я его попросил. Пошел по Невскому в сторону Литейного. Народу было много. Дамы в шляпах, офицеры, студенты, чиновники в шинелях. Газетчик на углу кричал что-то про Маньчжурию.

Шел не торопясь. Мимо кондитерской Вольфа и Беранже, мимо книжного магазина, мимо галантерейной лавки. Ноги сами несли.

Потом я остановился.

Витрина. Огромная, сияющая электрическим светом. Магазин Товарищества «Штоль и Шмит». Хирургические и аптекарские принадлежности.

За стеклом, на красном бархате, была разложена экспозиция. Никелированные зажимы, хирургические ножницы с черными ручками, стетоскопы из эбенового дерева с латунными раструбами. Стеклянные шприцы в бархатных футлярах, каждый в своем гнезде, как ювелирные украшения. Наборы скальпелей, термометры в серебряных оправах. Целый арсенал, выложенный с мастерством опытного витринщика.

А на отдельной подставочке, обтянутой тем же красным бархатом, стояла аккуратная картонная коробочка. Белая, с красивой литографией по крышке. На литографии врач в белом халате склонялся над лежащим больным, приложив трубку ко рту пациента. Рисунок был, конечно, далек от реальности, но выглядел убедительно.

Коробочка была открыта. Внутри, пересыпанная тончайшим белым тальком, покоилась S-образная резиновая трубка с латунным щитком посередине. Моя трубка.

Рядом с коробочкой стояла картонка с изящным типографским шрифтом:

«НОВИНКА! Воздуховодная трубка. Незаменимое средство для возвращения к жизни при удушье и утоплении. Изготовлена из лучшего каучука Т-ва „Треугольник“. Цена: 50 коп.»

Стоял перед витриной минуту. Может, две. Прохожие обтекали меня. Кто-то тоже остановился, посмотрел на витрину, пошел дальше. Никто не знал, что штуковина на красном бархате, между дорогими стетоскопами и серебряными термометрами, родилась в моей голове, была вырезана моими руками из куска каучука на столе, а потом проверена на псе по кличке Рыжик в зале Военно-медицинской академии.

Ладно. Хватит стоять.

Я развернулся и пошел ловить извозчика.

Когда я вернулся в больницу, Семенов был стабилен, дренаж работал, Жена его так и сидела у кровати. Мохов сказал, что ничего эдакого не случилось. Хорошо.

Но голова возвращалась к другому. Нелидов. Барон Михаил Аркадьевич Нелидов. Ключи в ящике стола. Зимний сад.

Трофимов снова заглянул.

— Вадим Александрович, к вам посыльный.

Посыльный стоял у входа. Мальчишка лет четырнадцати, в картузе, с сумкой через плечо. Протянул конверт, обычный, без марки, без обратного адреса. Просто белый конверт с надписью: «Дмитриеву В. А. Лично».

— Кто передал?

— Господин на улице. Сказал, отдать вам в руки.

— Какой господин?

Мальчишка пожал плечами.

— Высокий. В пальто. Больше ничего не сказал.

Дал ему две копейки. Мальчишка убежал.

Вскрыл конверт. Внутри одна записка, написанная ровным, разборчивым почерком. Без подписи.

«Вадим Александрович, Вас будут ждать сегодня в Таврическом саду, у третьей скамейки вдоль аллеи со стороны Кирочной, в пять часов пополудни. Разговор краткий.»

Без подписи. Без объяснений.

И кто же это?

Полиция? Нет. Охранка? Охранка тоже не посылает мальчишек с записками. Те люди? Которые возили меня с завязанными глазами?

Скорее всего, они. Больше некому… наверное. Но тогда зачем записка? Раньше просто приезжали ко времени и забирали. Что-то изменилось.

Или ловушка. Третья скамейка, пять часов. Удобно. Парк, безлюдная аллея в октябре. Помнится, в Тверском саду меня уже хотели застрелить.

Револьвер дома. Сбегать может за ним? Отсюда до дома и обратно в Таврический — час. Успею. Но вообще глупо.

А если не ловушка? Если это действительно те люди и им есть что сказать?

Эх. Надо было таскать револьвер с собой. Да кто ж знал-то!

Ладно. Буду считать Таврический сад местом людным. Даже поздней осенью, даже вечером. Народ, ежась от холода, сидит на скамейках и наблюдает, не начнется ли стрельба. Наверное. И вообще рядом Тверская, рядом лечебница. Если что, орать буду так, что в Кронштадте услышат. Хотя, разумеется, не буду. Орать — это не мое.

Без четверти пять я вышел из лечебницы и свернул к парку. Ветер стих, но сырость висела в воздухе, пробирая до костей. Деревья стояли полуголые, с редкими бурыми листьями. Народу мало. Нянька с коляской. Старик с газетой на скамейке. Двое студентов.

Вот она, нужная мне аллея. Длинная, прямая, с двумя рядами лип. Скамейки через каждые двадцать шагов. Первая, вторая, третья.

На третьей скамейке никого не было.

Огляделся. Пусто. Мокрые листья под ногами. Вдалеке, за деревьями, какая-то фигура, но далеко.

Сел. Ждать. Руки в карманы. Холодно. Ну и дурак же ты, Вадим Александрович. Сидишь на мокрой скамейке без оружия, по записке от неизвестного. Как мальчишка.

Пять минут. Десять. Шаги на гравии. Обернулся.

Высокий человек в длинном темном пальто шел по аллее. Неторопливо, уверенно. Подошел ближе, и я узнал его. Тот самый. Один из двоих, кто возит меня с завязанными глазами к парню-бомбисту.

Он остановился в двух шагах. Руки в карманах пальто.

— Вадим Александрович, — он слегка наклонил голову. — Благодарю, что пришли. Простите за способ приглашения. Не хотелось привлекать внимание в вашем месте службы.

— Ничего. Присаживайтесь.

— Нет, благодарю. Я на минуту.

— Я хотел вас поблагодарить. От лица людей, которых я представляю. За вашу помощь.

— Как он?

— Поправляется. Уже ясно, что все будет хорошо.

— Рад слышать.

— Его увезли из Петербурга. Ему здесь оставаться было небезопасно… да и вообще, не стоит.

— За границу?

Человек чуть улыбнулся. Едва заметно, одними уголками губ.

— Туда, где потеплее. Подальше от петербургского климата.

— Разумеется, вы мне этого сказать не можете.

— Разумеется.

Пауза. Ветер шевельнул голые ветки над головой. Где-то каркнула ворона.

— Также хотел извиниться за неудобства, — продолжил он. — За повязку на глазах и за общую… обстановку. Вы понимаете, у нас не было выбора.

— Понимаю.

— Вы очень помогли. Мы это ценим.

Он замолчал. Посмотрел на меня прямо, внимательно.

— Всего доброго, Вадим Александрович.

— Всего доброго.

Он повернулся и пошел обратно по аллее. Не оглядываясь. Спокойным, размеренным шагом.

Я посидел на скамейке еще минуту. Потом встал и пошел в лечебницу.

Конец истории. Надеюсь! Гора с плеч. Сто рублей в день — огромные деньги, но риск… слишком многое поставлено на карту. Мне сейчас надо вести себя образцово-показательно. Мне нужен медицинский статус, а для него надо перестать быть «неблагонадежным».

Я, конечно, точно не знаю, но говорят, что благонадежные люди не ездят тайно от полиции лечить эсеров-бомбистов. Не уверен, но вроде так.

Но остался еще один вопрос — с бароном, который все это затеял.

* * *

Михаил Аркадьевич Нелидов сидел в зимнем саду один.

Было поздно. Дом стоял темный, тихий, пустой. Только здесь, за стеклянными стенами оранжереи, горели лампы, и их желтый свет терялся в тяжелой листве пальм.

Он сидел в ротанговом кресле перед террариумом. Стакан с коньяком стоял на столике рядом, нетронутый. В руке дымилась сигара, но Нелидов не затягивался. Просто держал ее между пальцами, глядя на стекло.

Кобра лежала кольцами на нижнем камне. Неподвижная, тяжелая. Оливково-бурая чешуя тускло блестела в свете лампы. Плоская голова покоилась на верхнем кольце. Черные глаза смотрели в пустоту. Язык не показывался.

Нелидов поднес сигару ко рту, задержал и опустил.

— Итак, — сказал он вслух. — Это, по всей видимости, конец.

Голос прозвучал спокойно.

Они придут сюда. К нему. Узнают, что он давал деньги. Что он оплатил взрывчатку. Что он убил Быстрова.

Хотя бы просто расколов прислугу. Они молчат, потому что боятся. Но страх хозяина не вечен.

Нелидов посмотрел на коньяк. Не стал пить.

Всему приходит конец. Он всегда это знал. Игра с открытыми глазами. Без иллюзий.

Ты же был всегда к этому готов, верно?

Усмехнулся. Сигара догорела до середины. Он положил ее в пепельницу.

Как странно. Ни страха. Ни сожаления. Никакого ужаса, который он видел в глазах Быстрова, когда тот понял, что произошло. Ничего. Пустота. Не мучительная. Скорее ясность. Как чистое стекло, через которое видно все до горизонта, и за горизонтом ничего нет.

Нет, в тюрьму он не пойдет. Это было решено давно. Тюрьма, кандалы, вонючие камеры. Для кого-нибудь другого, не для него. Не потому что боялся страдания, физического и грубого. А потому что было бы пошло. Банально. Как дурной роман.

Нелидов встал. Подошел к столику, позвонил в колокольчик. Тонкий, серебряный звук повис в тропическом воздухе оранжереи. Через минуту появился слуга. Молчаливый, седой, в безупречной ливрее. Остановился у двери.

— Иван.

— Слушаю, Михаил Аркадьевич.

— Всем уйти. Всем покинуть дом. Передай это всей прислуге. Кучеру тоже. В течение получаса чтобы в доме никого не было.

Иван не пошевелился. Смотрел молча.

— Не спрашивай, зачем.

Иван помолчал. Потом коротко, молчаливо поклонился и вышел. Шаги его затихли в коридоре.

Нелидов подождал. Прислушался. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, потом другая. Голоса, приглушенные, короткие. Шаги по лестнице. Скрип петель черного хода. Тишина.

Дом опустел.

Нелидов подошел к террариуму. Вплотную. Положил ладонь на стекло. Оно было теплое, изнутри грели лампы, поддерживая тропическую температуру. Кобра подняла голову. Медленно, плавно. Капюшон не раскрывался. Просто голова поднялась на полфута, и черные глаза уставились на человека за стеклом.

— Уходить надо красиво, — сказал Нелидов негромко. — Не так, как другие. Верно?

Кобра смотрела.

— Ты должна мне помочь.

Он поднял руку к засову террариума.

* * *

* * *