Глава 22

Я разложил на столе бумаги Нелидова. Плотные, дорогие листы, исписанные летящим, нервным почерком покойного барона. В глубине души я надеялся увидеть здесь списки боевиков, схемы закладок динамита, счета на закупку браунингов и прочее.

Вместо этого на меня смотрела банальнейшая, навязшая в зубах студенческая графомания.

«Государственный левиафан должен быть разрушен до основания, — вещал барон с первой страницы. — Только очистительное пламя тотального разрушения способно смыть вековую грязь монархии. Кровь сатрапов — это святая вода новой эры, эры истинной Свободы и безвластия…»

Я поморщился и перелистнул страницу, надеясь найти хоть крупицу конкретики. Тщетно. Дальше шел пространный пассаж о том, что границы империй — это цепи на теле человечества, и что истинный аристократ духа обязан эти цепи разорвать во имя абсолютной свободы.

Это была обычная революционная жвачка, замешанная на идеях Бакунина и декадентской скуке. Человек с огромным состоянием и личным зимним садом всерьез рассуждал о том, как красиво будет топить государство в крови, просто потому, что ему приелось шампанское и наскучил балет. Смерть от экзотической змеи была вполне в духе этой театральной, оторванной от реальности жизни.

Передавать это Татаринову или нести в Сыскную полицию не было никакого смысла. Ни имен, ни явок, ни адресов. Одна лишь философская муть.

…Ада ждала у подъезда, кутаясь в тонкую шаль поверх темного платья. Вечер выдался прохладный, но она, как обычно, оделась не по погоде, а по настроению. Увидев пролетку, она подобрала подол и впрыгнула на подножку раньше, чем извозчик успел натянуть вожжи.

— Бальмонт, — сказала она с благоговением в голосе.

— Бальмонт, — подтвердил я.

Извозчик тронул. Ада пристроилась рядом и принялась рассказывать: Бальмонт только что вернулся из Парижа, привез цикл о Египте, стихи невероятной силы. И еще что-то там про ритмику, аллитерации и прочее, а чем разбирался не очень (то есть не разбирался вообще).

— Он гений, Вадим Александрович. Настоящий. Не как эти, которые сами себя назначили.

— Много будет народу?

— Нет. Человек десять. Может, пятнадцать. Бальмонт толпу не очень любит. Он обещал читать из нового, неопубликованного.

Квартира Бальмонта располагалась на третьем этаже доходного дома неподалеку от Литейного. Парадная лестница была хорошая, с чугунными перилами, но ступени стерты. На площадке между вторым и третьим этажами стоял извозчичий фонарь, видимо, кто-то из гостей забыл.

А дальше все пошло не так, как планировалось.

Дверь квартиры была распахнута настежь. На лестнице, прижавшись к стене, стояла дама в шляпке. Лицо бледное, пальцы комкают перчатку. Мимо нас протиснулся бородатый господин в расстегнутом пальто, он торопился вниз и на ходу бормотал что-то про сумасшедший дом. Следом выскочил молодой человек в пенсне, без шляпы.

— Что случилось? — спросила Ада.

Молодой человек обернулся, поправил пенсне и выдохнул:

— Бальмонт. Буйствует.

Из квартиры донесся грохот, потом звон стекла, потом крик. Просто крик, долгий и хриплый, от которого дама в шляпке вздрогнула и попятилась.

Ада схватила меня за рукав.

— Вадим…

— Подожди здесь

Прихожая была тесная и темная. На полу лужа чего-то красного, я в первую секунду принял ее за кровь, но это оказалось вино. Опрокинутая бутылка лежала у порожка, рядом осколки рюмки или стакана. На вешалке скрючилось чье-то забытое пальто. Из гостиной доносился топот и мужской голос, перешедший на визг.

В гостиной стояла полутьма. Две свечи на рояле, третья на подоконнике, оплывшая до огарка. Стулья опрокинуты, ковер сбит в кучу. На столе среди тарелок с закуской громоздились бутылки, большинство пустые.

Бальмонт метался от стены к стене.

Он был без сюртука, в одной сорочке с разорванным воротом. Рыжеватые волосы слиплись от пота и торчали в стороны. Руки выставлены перед собой, пальцы растопырены, и он отмахивался ими от чего-то, чего в комнате не было.

— Вижу! — кричал он. — Вижу их! Разверзлась Бездна!

Голос сорван, хриплый. Он споткнулся о ножку опрокинутого стула, но устоял. Глаза открыты так широко, что белки видны целиком. Зрачки расплылись на всю радужку.

— Они ползут! Со всех щелей!

Он отпрыгнул от стены и ударил кулаком по воздуху. Промахнулся, поскольку противника не существовало. Бальмонт повернулся ко мне, но не увидел. Он смотрел сквозь меня на что-то, что разворачивалось у него за спиной, в углу, среди теней.

— Конец! Труба Архангела! Земля налетит на небесную ось!

От кого-то я это уже слышал. Даже знаю, от кого. От нашего слесаря Тимофея.

Диагноз один.

Лицо поэта блестело от пота. На шее вздулись жилы, пульс бился в височной артерии так, что я видел его с трех шагов. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом. Зрительные галлюцинации устрашающего характера, психомоторное возбуждение, дезориентация, вегетативная буря. Если бы не стихи про Архангела, можно было подумать, что передо мной снова господин слесарь.

В дверном проеме появилась чья-то голова. Молодой человек, совсем юный, с пухлыми щеками и испуганными глазами. Он не убежал. Все остальные убежали, а этот стоял.

— Давно это началось? — спросил я.

— С-с час назад. Может, больше. Он вдруг вскочил и начал кричать про демонов.

— Он часто так?

Молодой человек сглотнул.

— Он… много пьет. Это все знают. Но такого я не видел.

Бальмонт тем временем забрался на диван и стоял на подушках, прижавшись спиной к стене. Он скреб ногтями обои и бормотал что-то неразборчивое. Потом вдруг подпрыгнул и с воплем метнулся к окну. Я перехватил его за плечи и оттащил. Он забился в моих руках, я его еле удержал. Так-то он сильным не выглядел, но в этом состоянии от человека можно ждать много неожиданного.

— Пустите! Они в окне!

— Константин Дмитриевич, — сказал я ему в ухо. — Я врач. Сядьте.

Увещевать бесполезно. Мозг Бальмонта сейчас не обрабатывал внешние сигналы. Он находился в собственном аду, населенном тварями, которых мог видеть только он. Единственный способ вытащить его оттуда, это химия.

Молодой человек стоял и смотрел на меня испуганными глазами.

— Как вас зовут?

— П-петр. Петр Семенович.

— Петр Семенович, вы знаете, где ближайшая дежурная аптека?

Он подумал. Кивнул.

— На Литейном их полно. Минут десять пешком.

— Бегом будет пять. Мне нужен шприц для подкожных инъекций и солянокислый апоморфин. Одна десятая грана. Скажете провизору, что назначение от врача при остром алкогольном психозе.

Петр Семенович убежал. Ноги застучали по лестнице. Быстро. Молодец.

Бальмонт упал на колени посреди комнаты и раскачивался, обхватив голову руками. Бормотание стало тише, но не прекратилось. Он разговаривал с кем-то, кого я не видел.

— Не трогай. Не трогай меня. Уйди. Уйди в свою тьму.

Голос жалобный. Минуту назад он кричал и крушил мебель, теперь скулил. Типичная картина: возбуждение волнами, между ними провалы, когда больной обессиливает, но галлюцинации не отпускают.

Из коридора послышались шаги. В дверях появилась Ада. Конечно. Я же сказал ей стоять на лестнице.

— Боже мой, — выдохнула она.

— Я просил вас ждать.

— Вадим Александрович, что с ним?

— Грубо говоря, белая горячка.

Она прижала ладонь ко рту.

Бальмонт не обратил на нее внимания. Он сидел на полу, покачивался и бормотал, закрыв глаза. По виску текла струйка пота.

— Помочь можно?

— Можно. Отойдите в коридор и не входите. Здесь будет неприятно.

Она хотела что-то сказать, передумала, кивнула и вышла.

Минуты тянулись медленно. Бальмонт то затихал, то вскакивал и начинал метаться заново. Один раз он схватил со стола бутылку и попытался ее выпить, но бутылка оказалась пустой. Он швырнул ее в стену, та разбилась. Другой раз он полез под рояль и принялся отбиваться оттуда ногами. Под рояль я за ним не полез. Решил подождать.

Через одиннадцать минут по моим часам вернулся Петр Семенович. Запыхавшийся, красный, с каплями пота на лбу. В руках бумажный сверток.

— Провизор… провизор не хотел давать. Но я сказал, что пациент буйный.

Я развернул сверток. Стеклянный шприц в картонной коробочке, игла в бумажном конвертике, пузырек с апоморфином. Все верно. Одна десятая грана, раствор для подкожного введения.

— Помогите мне его удержать.

Бальмонт к тому моменту сидел в углу и царапал паркет, выковыривая что-то невидимое из щелей. Мы подошли сзади. Петр Семенович нерешительно тронул поэта за плечо. Бальмонт дернулся, вскочил и замахнулся. Петр поймал его за руку, я за вторую. Поэт забился. Сила у него была нечеловеческая для его телосложения

— Держите крепче!

Петр прижал Бальмонта к стене, навалившись всем телом. Тот извивался и хрипел. Хорошо, что студент оказался крупным парнем (хотя и рыхловатым). Одной рукой я задрал мокрый рукав сорочки, другой набрал раствор в шприц. Вена мне была не нужна. Подкожно, в дельтовидную мышцу. Воткнул иглу и медленно надавил на поршень.

Бальмонт даже не заметил укола. Он продолжал биться и кричать про демонов, про черных ангелов, про кровь, льющуюся с небес. Сорочка на нем треснула по шву.

— Держим, — сказал я. — Сейчас подействует.

Мы держали. Бальмонт хрипел, ругался, умолял, снова хрипел. Но скоро его движения стали менее резкими и он перестал вырываться. Не потому что успокоился. Лицо его побледнело, потом приобрело зеленоватый оттенок. На лбу выступили крупные капли пота. Он судорожно сглотнул.

— Таз, — сказал я. — Любую посуду. Быстро.

Петр Семенович отпустил поэта и метнулся к столу. Схватил фарфоровую супницу и сунул мне. Вовремя. Бальмонта скрутило.

Апоморфин не снотворное. Он действует на рвотный центр продолговатого мозга, запуская неудержимый рефлекс. Организм переключается на эвакуацию содержимого желудка, и мозгу становится категорически не до галлюцинаций. Вегетативная буря, только направленная не наружу кулаками, а внутрь, на собственное нутро.

Бальмонта выворачивало жестоко. Он стоял на четвереньках над фарфоровой супницей, которая, надо признать, подошла по объему, и его тело сотрясали спазмы. Одна волна, вторая, третья. Между ними он хватал ртом воздух и стонал. Четвертая. Пятая. Желудок давно пуст, но рефлекс не отпускал.

Через несколько минут спазмы стали реже. Бальмонт обмяк и завалился набок. Глаза полузакрыты. Дыхание хриплое, но замедляющееся. Зрачки. Я приподнял ему веко. Зрачок сузился, на свет не реагировал. Пульс: учащенный, но ритмичный. Кожа влажная, горячая.

Все. Нервная система пошла в отключку. Глубокий постинтоксикационный сон, из которого он не выйдет часов двенадцать-шестнадцать. Организм будет восстанавливать то, что хозяин планомерно разрушал абсентом и коньяком.

Мы с Петром Семеновичем перетащили поэта на диван. Уложили на бок, подсунув под голову диванную подушку. На бок, это важно.

— Петр Семенович.

— Да? — Студент стоял бледный, с мокрыми руками, и его самого слегка пошатывало.

— Вы сейчас сядете рядом с ним и будете дежурить. Если его начнет рвать во сне, а это может повториться, вы должны немедленно повернуть его на бок, вот так, и придерживать голову. Если он лежит на спине и начинается рвота, он захлебнется и умрет. Вы поняли?

— П-понял.

— Раз в час проверяйте дыхание. Просто положите руку ему на грудь и убедитесь, что грудная клетка двигается. Если дыхание остановится или станет очень редким, меньше восьми вдохов в минуту, срочно его в больницу.

— Воды ему давать?

— Когда проснется. Не раньше. Сейчас, если вольете ему в рот воду, она попадет в легкие.

Бальмонт лежал на диване и дышал. Сорочка на нем разорвана, волосы мокрые, лицо серое. Под ним были белые вышитые подушки. Рядом на столе стояли пустые бутылки и тарелки с засохшей едой.

Вообще-то сейчас здесь должна звучать поэзия о Египте и звездах, но что-то пошло не так.

В коридоре ждала Ада. Она сидела на стуле у стены, обхватив колени, и при моем появлении вскочила.

— Жив?

— Жив. Спит. Проспит до завтрашнего вечера.

— Что вы ему сделали?

— Укол. Идемте, здесь больше делать нечего.

На лестнице она молчала. На улице тоже. Только когда мы сели в пролетку и тронулись, она спросила:

— Это случается с ним часто?

— Вы лучше знаете его окружение.

— Он пьет. Это все знают. Абсент в основном. Но чтобы вот так…

— Белая горячка случается не от одного запоя. Это результат длительного, систематического отравления мозга алкоголем. Если он не прекратит пить, в следующий раз может быть судорожный припадок, остановка сердца или полноценный психоз, из которого он уже не выйдет.

Ада замолчала и всю дорогу смотрела на проплывающие фонари. Высадил ее у подъезда. Она задержалась на подножке пролетки.

— Вы ведь его не бросите?

Вопрос был задан таким тоном, как будто она просила не за знаменитого поэта, а за бездомную собаку.

— Заеду завтра, — сказал я.

Ночевать я остался у Ады. Так у нас было заведено, и не какому-нибудь Бальмонту с его бесами и концом света нарушать эту приятную традицию наших странных отношений.

На следующее утро я отпросился у Беликова на два часа. Он поинтересовался, зачем, и я не стал обманывать.

— Спасти великого русского поэта от демонов.

— Кого-кого? От демонов?

Я рассказал все, что случилось вчера. Беликов от изумления покрутил головой и махнул рукой — ступай, дескать.

Только сказал:

— Не помню, как Бальмонт выглядит… точно на нашего Тимофея не похож?

— Ну разве что мировоззрением, — ответил я.

Обычно крайне сдержанный Беликов покатился со смеху.

Перед уходом я зашел в аптечный шкаф и взял ампулу хлорэтила. Маленькая стеклянная колба с длинным узким горлышком, запаянным на конце. Внутри прозрачная летучая жидкость. В хирургии хлорэтил применяется как местный анестетик: при распылении он мгновенно испаряется с поверхности кожи, замораживая ее до полной потери чувствительности. Положил ампулу в нагрудный карман.

Заехал за Адой — она просила взять ее сегодня с собой. Ждала одетая и мрачная. Всю дорогу молчала. Только на подъезде к дому Бальмонта спросила:

— Что все-таки будем делать?

— Лечить.

— Он не будет никого слушать.

— Посмотрим.

Дверь открыл Петр Семенович. Вид у него был помятый, он явно не спал всю ночь. Но глаза живые, не панические.

— Проснулся час назад. Пил воду. Сейчас сидит.

— Рвота ночью?

— Два раза. Оба раза я повернул, как вы сказали.

— Хорошо. Вы молодец, Петр Семенович.

Студент слабо улыбнулся.

Бальмонт сидел в кресле в гостиной. Он был в свежей сорочке, видимо, Петр Семенович помог своему кумиру переодеться.

Лицо поэта было серым. Не бледным, а именно серым, как несвежая газетная бумага. Под глазами мешки, темные, набухшие. Губы потрескались и обветрились. Руки лежали на подлокотниках, и пальцы дрожали мелкой непрекращающейся дрожью. Алкогольный тремор. Он будет держаться еще несколько дней.

Бальмонт поднял на меня глаза. Взгляд был мутный, подавленный. Никаких галлюцинаций, никаких демонов Бездны.

— Это вы были вчера, — сказал он. Голос сиплый, севший.

— Я.

— Вы сделали мне укол.

— Сделал.

— Мне сказали, что без укола я бы мог… — Он не договорил. Пальцы дрогнули сильнее, и он спрятал руки, сцепив их на животе.

Ада стояла в дверях и смотрела на него. Бальмонт ее заметил, и серое лицо пошло красными пятнами.

— Ада… Простите. Вы не должны были это видеть.

— Я видела и не такое, Константин Дмитриевич, — ответила Ада спокойно.

Ишь ты. Что это она такое видела и при каких обстоятельствах?

— Петр Семенович, — сказал я. — Пойдите с Адой в соседнюю комнату. Мне нужно поговорить с Константином Дмитриевичем наедине.

Студент кивнул. Ада хотела возразить, но я посмотрел на нее очень мрачно, и она вышла. Дверь закрылась.

Бальмонт сидел в кресле, сгорбившись, и смотрел на свои колени. Сегодня он сломанный человек, раздавленный стыдом и похмельем. Идеальный момент. Такой слабостью грех не воспользоваться. Вот оно, медицинское коварство.

Тимофей — слесарь, и он был на утро таким же. Бальмонт — поэт, интеллектуал, человек с мощным воображением и склонностью к мистицизму. Другой материал. Но механизм тот же.

Подошел к окну и задернул штору. Потом вторую. В комнате стало темно. Единственный источник света, щель между портьерами, бросал узкую полосу на паркет. Глаза Бальмонта расширились в полутьме. Зрачки поплыли, захватывая радужку. Хорошо. Чем шире зрачок, тем глубже воздействие.

Придвинул стул и сел напротив. Бальмонт инстинктивно отпрянул, вжавшись в спинку кресла. Ага, не ожидаешь такого.

— Константин Дмитриевич, — сказал я и понизил голос.

Тон ниже. Темп медленнее. Каждое слово отдельно, с паузой.

— Смотрите мне в глаза. Не отводите взгляд.

Он посмотрел. Мутные, воспаленные глаза, красные сосуды на белках. Удержать взгляд на неподвижной точке в темноте, это простейший способ утомить глазные мышцы и отключить критическое мышление. Через минуту-другую мозг устает фокусироваться и сдается, открывая дорогу к подсознанию. У уставшего, подавленного, обезвоженного человека с алкогольным тремором это происходит быстрее.

Молчал. Держал взгляд. Бальмонт попытался моргнуть и отвернуться, но я чуть подался вперед, и он остался. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

— Вы знаете, что случилось вчера, — сказал я, по-прежнему медленно, тихо. — Вы видели их. Черных тварей. Демонов из Бездны. Они были настоящие, Константин Дмитриевич. Для вас они были настоящие.

Зрачки дрогнули. Он хотел кивнуть, но не смог, потому что для этого надо было опустить глаза. А я не разрешал.

— Они приходят с каждым глотком. Каждая рюмка открывает дверь. Каждый бокал абсента впускает их чуть глубже. Они поселились внутри вас, Константин Дмитриевич. Страшный абсентовый демон! Он вполз через горло и свернулся внутри, вот здесь, за грудиной. Он растет. С каждым глотком растет. И когда вырастет достаточно, он пожрет ваш разум.

Голос ниже и ниже. Почти шепот. В полутемной комнате, после бессонной ночи, после пережитого кошмара, эти слова ложились на подготовленную почву. Бальмонт был поэтом, мистиком, человеком, для которого метафора значила больше факта.

— Вчера он вырвался наружу. Вы видели, что он делает. Он показал вам Бездну, потому что Бездна, это то место, куда он вас тащит.

Бальмонт не моргал. Его зрачки были огромны. Губы приоткрылись, нижняя подрагивала. Транс. Неглубокий, но достаточный. Мозг, измученный делирием и похмельем, принимал мои слова как абсолют.

— Я могу запечатать дверь, — сказал я. — Поставить печать, которая закроет ему путь. Но если вы впустите его снова, если сделаете хоть глоток, печать треснет, и тогда он вернется. И в следующий раз я уже не помогу. В следующий раз Бездна поглотит вас, и вы не выберетесь.

Пауза. Длинная. Тишина в полутемной комнате, только хриплое дыхание Бальмонта и тиканье часов на каминной полке.

— Сейчас будет больно, — сказал я. — Печать, это не слово. Это ожог. Тело должно запомнить.

Поднял руки и положил ладони на лицо Бальмонта. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал.

Бальмонт застонал. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, бьющая одновременно в глазницы, в переносицу и в затылок. Лицо его исказилось, он схватил мои запястья, но я давил, не отпуская.

— Терпите. Печать ставится.

Держал пять секунд. Шесть. Семь. Бальмонт хрипел сквозь стиснутые зубы, слезы потекли из-под моих пальцев. Болевой якорь. Тело запоминает боль лучше, чем слова. Теперь при мысли об алкоголе подсознание будет автоматически вызывать это ощущение: давящая, невыносимая боль в голове.

Отпустил. Бальмонт откинулся в кресле и прижал ладони к лицу. Дышал часто, рвано.

— Откройте рот, — приказал я.

Он открыл. Послушно, без вопросов. Транс держал. Я достал из кармана ампулу хлорэтила, отломил запаянный кончик горлышка и направил узкое отверстие в раскрытый рот поэта.

Струя ледяного аэрозоля ударила в слизистую глотки. Хлорэтил при распылении испаряется мгновенно, отнимая тепло у тканей. Температура слизистой упала до нуля за секунду. Гортань онемела, горло перехватило леденящим спазмом. Бальмонт дернулся, захлопнул рот, захлебнулся вдохом и зашелся в кашле. Схватился за горло. Глаза выпучены, рот открыт, из горла ни звука, только хрип. Слизистая замерзла, и на несколько секунд ему показалось, что он не может дышать.

В этот момент, пока его мозг был парализован паникой и болью, я наклонился к его уху и рявкнул:

— Запечатано! Выпьешь каплю, горло перехватит, дышать не сможешь!

Бальмонт скрючился в кресле, обхватив горло обеими руками. Тело сотрясал кашель. Из глаз текли слезы. Онемение уже отступало, хлорэтил действует недолго, но физический якорь был поставлен. Тело запомнило: алкоголь равно удушье. Горло перехватывает, воздуха нет, темнота и ужас. Связь между словом и ощущением замкнулась в подсознании.

Кашель стихал. Бальмонт сглотнул, раз, другой. Дыхание возвращалось. Он поднял на меня красные, мокрые от слез глаза.

— Что… — голос был сиплый, почти неслышный. — Что вы со мной сделали?

— Запечатал дверь. Больше они не войдут, если вы сами не впустите.

Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на меня. Потом его лицо дрогнуло, скривилось, и Бальмонт заплакал. Не театрально, не красиво, как плачут в салонных романах. Он всхлипывал, вытирал нос тыльной стороной ладони и давился слезами.

— Клянусь, — выдавил он сквозь всхлипы. — Клянусь, больше ни капли. Ни единой.

— Не мне клянитесь, — сказал я, вставая. — Себе.

Раздвинул шторы. Дневной свет ударил в комнату, и Бальмонт зажмурился. В ярком свете он выглядел еще хуже: серая кожа, трещины на губах, красные веки. Но дышал ровно, и руки больше не тряслись.

В соседней комнате ждали Ада и Петр Семенович. Ада поднялась мне навстречу.

— Все, — сказал я. — Можете войти к нему.

— Что там было? Мы слышали крик.

— Медицинская процедура.

Она посмотрела на меня долгим, неотрывным взглядом. Не спросила больше ничего. Повернулась и пошла к Бальмонту.

Петр Семенович проводил меня до двери. На пороге он остановился и тихо спросил:

— Это поможет?

— На какое-то время, — сказал я. — Дальше от него зависит.

Вышел на улицу. День был яркий, ветреный. Подозвал извозчика и мы поехали обратно. Ада домой, а я в больницу.

Телефон зазвонил, когда я перебинтовывал ногу старику из третьей палаты. Трофимов добежал до перевязочной, позвал.

— Вадим Александрович, вас.

Голос Татаринова в трубке звучал как-то непонятно.

— Дмитрий Алексеевич, добрый день. Что-то случилось? С рукой хуже?

— С рукой превосходно, благодарю вас. Даже не чешется. Но дело не в руке. Я тут кое-что узнал насчет вашего прошения. Признаться, сам не ожидал, что так скоро выяснится.

Пальцы сжали трубку крепче. Не пойму, голос грустный или наоборот?

— Что именно?

— По телефону не хочу. Приезжайте, Вадим Александрович. Лучше сегодня.

— Сейчас буду.

Беликова я нашел в палате, он разговаривал с одним из больных.

— Опять отпрашиваетесь?

— Александр Павлович, мне нужно ненадолго в город. Вернусь через час-полтора.

Беликов пожал плечами.

— Езжайте.

Я выбежал на улицу, поймал извозчика, и попросил ехать побыстрее.

Прошение о снятии неблагонадежности. Единственная бумага, от которой зависело всё.

* * *

Константин Бальмонт — фигура для Серебряного века культовая, но его реальный бытовой портрет разительно отличался от образа утонченного поэта-символиста. В богемной среде Петербурга и Москвы начала 20 века он был известен не только как гениальный стихотворец, но и как человек разрушительных страстей.

Бальмонт страдал тяжелой формой алкоголизма. Пил он не просто много, а запойно, часто теряя человеческий облик и контроль над собой. Современники отмечали, что алкоголь действовал на него катастрофически: если в трезвом виде он мог быть изысканно вежлив и даже застенчив, то после нескольких рюмок в нем просыпался настоящий демон.

Увлечение мистикой и оккультизмом

Конец XIX — начало XX века в России — это эпоха повального увлечения спиритизмом, и Бальмонт был в самом центре этого течения. Мистика для него была не просто модой, а способом познания мира.

В богемной тусовке начала 1900-х годов этот коктейль из гениальности, беспробудного пьянства, диких выходок и веры в собственную магическую избранность делал Бальмонта одновременно фигурой притягательной и откровенно опасной для окружающих.

* * *