Глава 23

Дом Татаринова встретил меня уже знакомым подъездом. Медные ручки, слегка побитая лестница.

Татаринов открыл сам. Халат, домашние туфли. Рука забинтована. Выглядел он бодро.

— Вадим Александрович, входите. Чай готов, причем на этот раз настоящий, не та бурда, которой я вас потчевал в прошлый раз.

— Настоящий, значит?

— Клянусь честью. Китайский, из магазина Перлова. Специально ездил.

Я прошел в кабинет. Все на прежних местах: письменный стол, заваленный бумагами, два кресла, фотография молодого Татаринова на стене. Стакан в подстаканнике уже стоял на столе, рядом второй, пустой, для меня.

— Давайте сначала руку, — сказал я.

— Рука подождет. Садитесь.

Он налил мне чаю. Сел напротив. Помолчал, помешивая ложечкой. Ложечка звякала о стекло. Татаринов не торопился. Какого черта он так делал, не знаю.

— Дмитрий Алексеевич, не мучьте. Что узнали?

Татаринов отпил чаю. Поставил стакан.

— Узнал. Навел справки, как обещал. Через своего человека в канцелярии градоначальства.

Он потер переносицу здоровой рукой.

— Ваше прошение на месте. Его зарегистрировали, присвоили номер, передали в отдел, который занимается такого рода вопросами. Бумага не потерялась, что уже само по себе чудо для этой конторы. Шучу, но не очень.

— Но?

— Но, — Татаринов кивнул. — Решение, скорее всего, будет отрицательным.

Я молчал. Чай в стакане стоял нетронутый. Солнце из окна падало на стол косой полосой, высвечивая пыль на бумагах.

— Объясните, — сказал я.

— Тут несколько причин. Во-первых, срок. Прошение подано, по их меркам, совсем недавно. Статус неблагонадежности присвоен вам два месяца назад. Для канцелярии это вчера. Они привыкли работать с делами, которые тянутся годами. Когда человек приходит через два месяца и просит снять ограничение, а чиновник думает: а чего он торопится? Торопится, значит, есть что скрывать. Логика идиотская, но у них она именно такая.

Татаринов встал, подошел к окну. Постоял спиной ко мне.

— Во-вторых, поручители. Вы приложили отзывы врачей. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Как я понимаю, это все врачи вашей лечебницы. Все подписали.

— Да. И что?

— Вадим Александрович, поймите одну простую вещь. Для чиновника, который будет рассматривать ваше дело, врачи городской лечебницы не являются авторитетными поручителями. Врачи, по мнению этих людей, сами на подозрении. Медики критикуют власть, пишут статьи, выступают на собраниях, требуют реформ. В глазах охранного отделения половина врачебного сословия, извините, ходит под наблюдением.

Он повернулся.

— Вам нужен был бы поручитель другого калибра. Чиновник высокого ранга. Генерал. Кто-нибудь из тех, чье слово для канцелярии весит. Рахманов мог бы подойти, но он, насколько я понимаю, теперь совсем не у дел.

— Не у дел, — подтвердил я.

— Вот. А врачи, при всем к ним уважении, для градоначальника не те люди, которые могут поручиться за чью-то политическую благонадежность. Они сами с властью на ножах. Понимаете?

Татаринов вернулся в кресло.

— Мне человек из канцелярии сказал прямо: шансы невысокие. Прошение, вероятно, вернут с отказом, без подробного объяснения. Стандартная формулировка: оснований для пересмотра не усматривается. И все. Или вообще что-то вроде «ничего не знаем». Имеют право.

Пауза. За окном проехала коляска. Колеса простучали по булыжнику и стихли.

— И что же делать? — спросил я.

Голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал. Ну и ладно. Перед Татариновым можно не притворяться.

— Не терять оптимизма, — сказал Татаринов.

Я посмотрел на него. Он не шутил.

— Вадим Александрович, послушайте. Я понимаю, что вы хотите быстро. Все хотят быстро. Но быстро в этом городе не бывает. Прошение отклонят, ну и что? Вы подадите снова. Через полгода. Через год. Обстоятельства меняются. Может, к тому времени у вас появится другой поручитель. Может, кто-то из высоких чинов обратит внимание на ваши изобретения. Вы ведь не стоите на месте.

— Нет, не стою.

— Ну вот. Рано или поздно все наладится. Я в этом уверен. Вещи, которые вы делаете, слишком заметны, чтобы оставаться без внимания. Кто-нибудь рано или поздно скажет: а зачем мы мешаем этому человеку?

— Или скажут: а зачем мы терпим неблагонадежного, который лезет не в свое дело.

Татаринов усмехнулся.

— Тоже вариант. Но, Вадим Александрович, у вас есть одно преимущество. Вы полезный. Полезных людей дольше терпят. Это закон природы. Даже чиновничьей.

Он допил чай и поставил стакан.

— Давайте вашу руку, — сказал я.

Я осмотрел рану. Заживала она превосходно. Рубец формировался тонкий, аккуратный. Воспаления не было и в помине. Я промыл, нанес тонкий слой мази, перевязал.

— Еще день, и повязка не нужна.

— Чудо-мазь, — Татаринов пошевелил пальцами. — Надо бы вашему провизору орден дать.

— Провизор тут ни при чем.

— Тогда вам.

Мы попрощались. Татаринов проводил меня до двери, пожал левую руку.

— Не раскисайте, — сказал он негромко. — Приходите в любое время. Всегда рад.

На улице я поймал извозчика.

— На Тверскую.

Коляска тронулась. Ветер задувал сбоку, холодный, с Невы. Октябрь перевалил за середину и катился к ноябрю.

Отказ. Ожидаемый, если честно! Но все равно… когда ждешь удара, это не значит, что не больно.

Ладно. Хватит. Работать.

В лечебнице я нашел Беликова в его кабинете. Он сидел за столом и что-то писал. Поднял голову.

— Ну?

Я сел напротив и рассказал. Прошение не потеряно, решение будет отрицательным. Срок слишком малый, поручители не те. Врачи сами под подозрением у чиновников. Будьте, пожалуйста, аккуратней.

Беликов слушал, не перебивая. Когда я закончил, снял очки.

— Предсказуемо, — сказал он. — Хотя попробовать стоило.

— Мой знакомый говорит, что нужен поручитель другого уровня. Генерал, высокопоставленный чиновник.

— Понятно. Что еще он сказал?

— Что рано или поздно все наладится.

Беликов хмыкнул.

— Рано или поздно. Хорошая формула. Утешительная и ни к чему не обязывающая.

Он надел очки и посмотрел на меня.

— Вадим Александрович, расстраиваться некогда. Дело движется, а расстройство не делает его быстрее. У меня для вас есть кое-что почти такое же важное, как ваш циркуляр.

Он откинулся на стуле.

— Пока вы ездили, мне позвонили. Только что, минуту назад. Есть возможность встретиться с человеком, который может продвинуть дыхательный мешок и трубку по военному ведомству.

— По военному? Армия?

— Именно. Армия, это другое ведомство. Медицинский совет при МВД к ней отношения не имеет. У армии свои каналы закупок, свои комитеты, свои процедуры. Если военные примут мешок и трубку на вооружение, гражданские чиновники могут локти кусать сколько угодно, это ничего не изменит.

— С кем встреча?

Беликов поднял палец. Это был его любимый жест, когда он собирался сказать что-то важное.

— Принц Александр Петрович Ольденбургский. Послезавтра.

Я посмотрел на него. Беликов был совершенно серьезен.

— Принц Ольденбургский, — повторил я. — Надо же.

— Генерал от инфантерии. Член Императорского дома. Создатель Института экспериментальной медицины. Попечитель противочумной комиссии. Человек, который лично контролирует все, что касается военно-медицинского снабжения.

— Александр Павлович, как вы это устроили?

Беликов позволил себе слабую улыбку.

— У меня есть знакомства, Вадим Александрович. Не такие громкие, как хотелось бы, но полезные. Через цепочку людей вышли на адъютанта принца. Тот передал просьбу о встрече. Принц согласился. Вот и все. Поедем втроем. Вы, я и Веденский.

— Понял.

— Теперь о главном. Принц Ольденбургский, я должен вас предупредить, человек с характером. Сумасшедшим и взрывным! Он ненавидит полицейскую бюрократию, рубит правду в лицо кому угодно, включая министров. Может накричать, выгнать, а через пять минут извиниться и осыпать милостями. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Но при этом он искренне болеет за дело. Если ему понравится то, что мы покажем, он продвинет это быстрее, чем любой комитет. Если не понравится, мы уйдем ни с чем.

Беликов помолчал.

— Но есть проблема.

Ну разумеется. Без проблемы не обходится ни одно доброе начинание в этом городе.

— Единственный готовый образец дыхательного мешка с тренажером лежит в канцелярии Медицинского совета. Опечатанный сургучом, подшитый к делу. Его оттуда не вытащить.

Да, точно. Мог бы я и сам подумать об этом.

— Нам нужен второй.

— Нам нужен второй, — кивнул Беликов. — Срочно. Послезавтра утром мы должны иметь на руках работающий мешок и тренажер. Бегом звоните Шварцу.

Я встал.

— Иду.

В ординаторской никого не было. Телефонный аппарат висел на стене, деревянный ящик с никелированным звонком. Я снял рожок, повернул рычаг вызова.

— Центральная. Какой номер?

— Инженерный отдел завода «Треугольник». Шварц.

Щелчки, треск, гудение. Потом знакомый голос с немецким акцентом:

— Инженерный отдел, Шварц.

— Генрих Карлович, это Дмитриев.

— А, Вадим Александрович! Добрый день. Что-то случилось?

— Случилось. У нас назначена встреча с самим принцем Ольденбургским. Послезавтра. По поводу дыхательного мешка и тренажера. Для военного ведомства.

Пауза в трубке. Потом Шварц выдохнул.

— С принцем? С самим принцем?

— С самим.

— Та-а-ак…

Еще одна пауза. Шварц переваривал информацию. Я слышал, как он постукивает карандашом по столу.

— Вадим Александрович, я правильно понимаю, что вам нужен второй комплект?

— Правильно. Мешок и тренажер. Такие же, как первый. Заводского качества. Чтобы можно было показать и не стыдиться.

— Когда?

— Завтра к вечеру. Самое позднее, послезавтра утром.

Тишина. Потом Шварц сказал:

— Приезжайте.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Мне нужно видеть вас, чтобы обсудить детали. Если принц будет смотреть этот аппарат, он должен быть безупречным. Абсолютно безупречным.

— Еду.

Я повесил трубку и пошел к Беликову.

— Шварц сказал приезжать. Просит обсудить детали.

— Езжайте. Деньги на извозчика есть?

— Есть.

— Тогда бегом.

До Обводного канала извозчик домчал за полчаса. Октябрьский ветер швырял в лицо мелкую морось. Завод «Треугольник» дымил трубами, как обычно. Проходная впустила по фамилии, вахтер даже не стал сверяться со списком, запомнил меня с прошлых визитов или Шварц предупредил.

Тот ждал у себя в кабинете. Халат в масляных пятнах, пенсне на кончике носа, на столе развернуты чертежи. Мои чертежи, которые он когда-то перерисовал на ватман и довел до заводских стандартов.

— Садитесь, — сказал он. — Рассказывайте.

Я сел. Рассказал все, что знал. Встреча с принцем, военное ведомство, возможность продвинуть аппарат через армейские каналы минуя этот чертов Медицинский совет.

Шварц слушал, кивая.

— Хорошо. Образец у меня есть.

— Готовый?

— Вадим Александрович, у меня всегда есть запасной образец. Такой порядок.

Он встал, подошел к шкафу в углу кабинета и открыл дверцу. На полке, между рулонами кальки и коробками с деталями, стоял деревянный ящик. Шварц достал его и поставил на стол.

В ящике лежал мешок. Точная копия первого. Темно вулканизированная резина, латунная муфта с клапанами, патрубок для трубки. Я взял его в руки. Сжал. Мешок упруго подался и вернулся к прежней форме. Клапан щелкнул.

— Проверял семнадцать с половиной раз, — сказал Шварц. — Все работает идеально.

— С половиной⁈

— Да. Восемнадцатый начал, но отвлекли по срочному делу.

— А тренажер?

Шварц открыл второй шкаф. Достал ящик побольше. Штампованный жестяной цилиндр, стеклянная трубка с разметкой, резиновая камера внутри. Все аккуратное, фабричное.

— Тренажер тоже. Манометр откалиброван. Красная черта на сорока сантиметрах водного столба, как вы указывали. Все то же самое.

Я посмотрел на Шварца. Немец стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с победным выражением.

— Генрих Карлович, я вам должен.

— Вы мне ничего не должны. Это наш контракт. Мы делаем хорошие вещи, и нам за это платят. Но если принц одобрит аппарат для армии, это будет заказ на тысячи штук. Десятки тысяч. Для завода «Треугольник» это очень большие деньги. Франц Францевич будет доволен.

Он помолчал, потом добавил:

— И никакой «ПровОдник» такого заказа не получит.

Конкуренция, великий двигатель прогресса. Даже когда речь идет о спасении жизней, где-то рядом маячит тень коммерческого соперника.

— Я заберу оба ящика сейчас?

— Забирайте. Я вызову рабочего, он поможет вынести.

Молодой парень в фартуке взял ящики и понес к проходной. Я шел следом. У ворот стоял тот же извозчик, дожидался.

— На Тверскую. Городская лечебница.

Ящики поставили в ноги. Коляска тронулась. Дождь усилился. Я придерживал ящики, чтобы не скользили по мокрому полу, и думал о принце о будущей встрече в военном министерстве.

Генерал от инфантерии. Член Императорской фамилии. Сумасшедший характер. Беликов не преувеличивал. Я об этом что-то уже слышал. Говорили, что он однажды швырнул чернильницей в чиновника, который слишком медленно подавал документы. Говорили, что он лично выезжал на чумные карантины и орал на врачей, если находил грязь в бараках, и что его боялись все, от санитаров до генералов.

Но при этом Институт экспериментальной медицины, который он создал, был лучшим в России. Там работал Павлов. Там делались вещи, которые в других местах считались невозможными. Ольденбургский умел продавливать решения через любую бюрократию. Член Императорского дома. Попробуй, откажи ему.

В лечебнице я занес ящики в ординаторскую. Веденский был на месте, писал историю болезни.

— Борис Михайлович, послезавтра мы с вами и Беликовым едем к принцу Ольденбургскому.

Веденский поднял голову.

— Знаю, Беликов сказал. Будем надеяться, что он не кинет в нас чем-нибудь.

Остаток дня прошел в обычных делах. Перевязки, назначения. Семенов продолжал поправляться: дренаж булькал все реже, температура держалась нормальная, аппетит вернулся. Жена по-прежнему сидела рядом и молчала. Терпеливая женщина.

Ближе к вечеру Кулагин принес в ординаторскую газету.

— Господа, вы это читали?

Он развернул «Петербургский листок» и положил на стол. Третья полоса, крупный заголовок.

ТАЙНА СЕРГИЕВСКОЙ УЛИЦЫ ГУСТЕЕТ!

Барон-революционер, ночные визитеры и пуля для кобры!

Дело о скоропостижной и более чем загадочной кончине барона Нелидова обрастает поистине скандальными подробностями! Как удалось выведать нашему юркому корреспонденту, в роскошном кабинете покойного господа сыщики наткнулись на бумаги, от которых прямо-таки разит крамолой. Оказывается, сиятельный барон водил темные финансовые шашни с лицами, весьма причастными к подпольным кружкам!

Перепуганная прислуга шепотом крестится и выдает секреты особняка: в последние месяцы дом на Сергиевской превратился в тайную явку. Эдакие «ночные птицы» совершенно неизвестного звания слетались к барону заполночь и растворялись в тумане до первых петухов. Что замышлялось в этих стенах?

Но главная загадка — экзотическая гадина! Ужасающая кобра, содержавшаяся в зимнем саду, оказалась вульгарно застрелена. Револьверная пуля сделала свое дело, вот только самого револьвера и след простыл! Кто тот таинственный стрелок, что пустил пулю в змею, обчистил дом и испарился, оставив барона наедине с роком? Почему господин Нелидов оказался один на один со смертью? Столичная полиция хранит гробовое молчание и лишь в недоумении разводит руками. Мы продолжаем следить за этой леденящей кровь драмой!'

— Опять Нелидов, — сказал Веденский. — Темная история. Связи с революционерами. Не удивлюсь, если это был не просто чудак с коброй, а серьезная фигура.

— Серьезная фигура не стала бы держать дома ядовитую змею, — заметил Кулагин.

— Почему? Очень даже стала бы. Эксцентричность, она такая. Чем выше положение, тем страннее привычки. Знаете, сколько генералов коллекционируют бабочек?

— Бабочки не кусаются, — возразил Кулагин.

Спор затянулся. Веденский рассуждал о психологии коллекционеров опасных животных. Кулагин стоял на том, что нормальный человек кобру дома не заведет. Я молчал и пил чай.

Кто застрелил змею? Хороший вопрос. Тайна и загадка, как написал «Петербургский листок». Пусть остается тайной. Может, поспорить о личности стрелка с Кулагиным? Пусть предложит свои версии!

После обеда я спустился во двор. Собаки, те самые четыре подопытных пса, содержались в клетках у сарая. Раны их практически полностью зажили. Бандит, самый тяжелый, бегал по клетке и гавкал на каждого проходящего. Хват спал, свернувшись калачиком. Волчок и Жук сидели рядом и смотрели на мир с философским спокойствием сытых и здоровых животных.

— Что с ними делать будем? — спросил подошедший Трофимов.

— А что обычно делают со здоровыми собаками?

— Ну, обратно в отлов?

— С ума сошел? Пусть при больнице остаются. Двор охранять. Рыжику будет компания. Если Беликов разрешит.

Трофимов пожал плечами.

— Как скажете, Вадим Александрович. Только Бандит, такое впечатление, может и укусить.

— Успокоится, станет мирным.

Потом мы пошли к провизору. Беликов, я и Веденский. Зайцев стоял за рецептурным столом, растирал что-то в фарфоровой ступке. Привычная картина.

— Иван Павлович, — Беликов вошел первым. — Разговор на пять минут.

Зайцев поднял голову. Поставил ступку. Мрачновато посмотрел на нас троих.

— Слушаю.

Беликов сел на стул у стены. Я и Веденский остались стоять.

— Иван Павлович, вы наблюдали результаты лечения собак пенициллиновой мазью.

— Наблюдал.

— Все четыре выздоровели. Раны зажили без осложнений. Побочных эффектов не обнаружено. Всего четыре случая успешного наружного применения, ни одного отрицательного.

Зайцев молчал. Лицо не выражало ничего. Эту рожу хоть на памятник.

— Мы намерены начать использовать пенициллиновую мазь на пациентах лечебницы, — сказал Беликов. — Наружно. На гнойные раны, инфицированные порезы, флегмоны. С добровольного согласия больных.

Провизор посмотрел в сторону. Задумался.

— Александр Павлович, — сказал он наконец. — Я не могу поверить, что плесень лечит. Это противоречит всему, что я знаю о фармации. Плесень, это порча. Гниение, разрушение, грязь, смерть! Все мы привыкли бороться с плесенью, а тут мне предлагают ею лечить.

Он помолчал.

— Но факт есть факт. Собаки выздоровели. Я видел это своими глазами.

Зайцев встал. Прошелся вдоль полок, на которых стояли банки с порошками и склянки с настойками. Остановился у окна.

— Обещаю одно. Я не буду распространяться об этом нигде. Ни в аптекарском управлении, ни среди коллег. Чем меньше чиновники знают, тем меньше будут мешать. Это я понимаю.

Он повернулся к нам.

— Но делать этот ваш пенициллин вы будете сами. Я к этому отношения иметь не хочу. Ни к изготовлению, ни к хранению. Моя аптека, это аптека. В ней хранятся лекарства, признанные фармакопеей. Плесени в этом списке нет.

— Договорились, — сказал Беликов.

— И еще одно. Если кто-нибудь из чиновников Медицинского департамента или фармакопейного комитета спросит меня, применяется ли в лечебнице нефармакопейное средство, я промолчать не смогу. Лгать я не буду. Это мой принцип.

— Справедливо, — кивнул Беликов. — Мы не просим вас лгать. Мы просим не рассказывать о том, о чем вас не спрашивают.

Зайцев посмотрел на Беликова долгим взглядом. Потом на меня. Потом на Веденского.

— Хорошо, — сказал он. И вернулся к своей ступке.

Мы вышли. В коридоре Веденский тихо сказал:

— Мог бы и проще согласиться.

— Мог бы, — ответил Беликов. — Но тогда бы это был не Зайцев.

К вечеру в ординаторскую постучал сторож.

— Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Знакомый веснушчатый паренек. Конверт. Почерк Ады.

Неужели еще один литературный вечер? Что-то я устал от поэзии Бальмонта. Хотя нет, Бальмонта мы уже прошли. Может, теперь Брюсов? Или Мережковский? Кого еще она не успела мне показать? Как у них с вредными привычками?

Я вскрыл записку.

«Дорогой В. А. Приходите сегодня вечером. Просто так. Мне хочется вас видеть. Ваша А.»

Ни стихов, ни вечеров, ни поэтов. Просто так.

Ну хорошо. Просто так. Что бы это ни значило.

Рабочий день закончился. Я переоделся, причесался. На извозчике доехал до Потемкинской. Знакомый дом, пять этажей, запущенный подъезд, шатающиеся перила. Четвертый этаж, налево.

Позвонил.

Ада открыла не сразу. Ждал с полминуты. Потом дверь отворилась.

В квартире было темно. Ни одной лампы. Зато на пианино горели свечи, на подоконнике горели свечи, на столе горели свечи. Штук десять, не меньше. Огоньки отражались в стеклах окна, в лаковой крышке пианино, в бутылках из-под вина, которые служили подсвечниками. Комната выглядела совсем иначе, чем обычно. Мягче. Теплее.

Ада стояла в дверях. На ней был шелковый халат, темно-бордовый, с широкими рукавами. Волосы распущены, падали на плечи. Лицо без пудры, без румян. Темные глаза, тонкие брови.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Закрыла дверь. Повернулась.

Смотрела на меня. Молча. Секунду, две, три.

Потом халат соскользнул с ее плеч на пол. Шелк упал бесшумно, мягкой волной. Под халатом ничего не было.

Свечи горели. Тени играли на стенах, на потолке с осыпавшейся лепниной, на стопках книг у стены.

* * *