Глава 1

Принц разглядывал меня так, будто прикидывал, во что я обойдусь казне. Потом обернулся к Беликову.

— А что… хороший он у вас врач?

— Очень хороший, ваше высочество. Один из лучших из всех, кого я знал за тридцать лет.

Приятно такое слышать. Хотя интонации были такими — хороший врач, будет жаль, когда погибнет.

Но сантиментами принц не страдал от слова совсем. Он шагнул к двери и гаркнул в коридор так, что в окне отозвались стёкла.

— Потапов! Живо сюда!

Адъютант влетел через секунду. Встал столбом у косяка. Так себе работа у человека. Я б не смог, честно говоря. Ни за какие деньги.

— Бумагу! Пиши предписание в Главное управление Красного Креста.

Адъютант метнулся к столу, обмакнул перо.

— Потапов, пиши! Сего господина, ввиду выдающихся практических познаний, зачислить в Общество со званием зауряд-врача. Направить на Дальний Восток, в распоряжение Главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурских армиях. По личному моему распоряжению! Пиши, Потапов, пиши!

Потапов писал.

Перо скрипело.

Принц черкнул внизу размашистую подпись, не присаживаясь и даже не перечитав.

Он остановился передо мной. Вблизи стало видно, что глаза у него в красных прожилках, но взгляд жесткий настолько, что дальше некуда. Их бы взглядами с нелидовской коброй свести, интересно, кто кого переглядит.

— Аппарат свой не растеряйте по дороге, доктор. И геройствовать под пулями не вздумайте. Геройствовать там есть кому и без вас. Вы мне нужны при раненых, а не в братской могиле.

— Постараюсь, ваше высочество.

— Не старайтесь. Сделайте.

— Когда могу ехать, ваше высочество?

— Чем скорее, тем лучше. Раненые помирают по своему расписанию, а не по вашему удобству. Ступайте.

На этом аудиенция кончилась.

Веденский уже укладывал прибор в кожаный футляр. Руки у него подрагивали. Беликов подхватил манометр-тренажёр, и вдвоём они понесли всё это к выходу. Я задержался.

Адъютант сложил бумагу, накапал сургуча, придавил печаткой и протянул мне конверт. На сургуче оттиснулся вензель с короной.

— Это вам лично от его высочества. С этой бумагой явитесь в управление общества, вас там оформят и определят.

Конверт я держал в руке, не решаясь спрятать в карман.

— Благодарю.

— Не за что, — ответил адъютант.

Кстати, очень могло оказаться, что действительно не за что. Война — штука такая.

Внизу ждала коляска. Беликов и Веденский уже сидели, держа ящик на коленях, будто гроб. Я влез, кучер тронул.

Ехали молча. Веденский разглядывал свои руки. Беликов смотрел поверх лошадиной спины в одну точку и за всю дорогу не сказал ни слова. Говорить было не о чем. Всё уже сказал принц… и как сказал!

В лечебнице мы поднялись в ординаторскую. Беликов, не снимая пальто, сел за стол и наконец произнёс:

— Поздравлять вас, Вадим Александрович, язык не поворачивается.

— А вы не поздравляйте.

Дверь хлопнула, вошли Лебедев и Кулагин. Лебедев с порога оглядел нас.

— Чего сидите как на поминках? Не пустили вас к принцу или он вашу дудку забраковал?

— Пустили, — сказал Веденский. — И не забраковал.

— Так радоваться надо.

— Нечему радоваться. Вадим Александрович едет на войну.

Лебедев остановился. Кулагин, стягивавший халат, замер с одним вынутым рукавом.

— Куда едет?

— В Маньчжурию. Зауряд-врачом. Принц обещал за это снять с него неблагонадёжность.

Лебедев сел на табурет, тот скрипнул под ним. Помолчал. Вытащил папиросу, но не закурил, мял её в пальцах.

— Дурак ты, Вадим Александрович. Прости за грубость, но дурак.

— Возможно.

— Не возможно, а наверняка. Ты соображаешь, куда лезешь? Эта война никому не нужна. Ни нам, ни им. Наверху рассудили, что японца шапками закидаем, что он мелкий, узкоглазый и воевать толком не умеет. Думать поленились. А он, оказывается, умеет, да иногда и получше нашего. И теперь за барскую дурь русский мужик ложится в маньчжурскую глину. Тысячами. Как трава под зиму.

Он чиркнул наконец спичкой, затянулся. Вообще-то в ординаторской не было принято курить, но сейчас об этом никто ничего не сказал.

— И японский мужик ложится рядом. Ему эта война тоже даром не сдалась, помяни моё слово. Сидел бы дома, рис свой растил. А его погнали. И обоих в одну яму, рядышком. — Дым он выпустил в потолок. — Сидел бы и ты тут, где должен, делал свои штуки. От одной твоей мази с плесенью пользы больше, чем от всей этой войны с начала и до конца.

— Решено уже, Николай Сергеевич.

— Решено, — передразнил он. — Зауряд-врач! Знаешь хоть, кого этим званием жалуют? Студентов-недоучек, которых с третьего курса за хвосты погнали. Фельдшеру оно нос утрёт, спору нет. А человеку с твоей головой это плевок. Тебе кафедру надо держать, а не мотать бинты в товарном вагоне под Мукденом.

— Кафедру мне держать не дадут. А вагон, получается, дадут. Из двух зол выбираю вагон.

Хотя кафедра — не такое уж и зло. Но что сказал, то сказал.

Кулагин, до того молчавший, негромко произнес:

— А я бы тоже поехал.

Лебедев махнул рукой и тот замолчал.

Беликов постучал карандашом по столу.

— Хорошо. Поздно спорить. Давайте о деле. Вадим Александрович, вы уезжаете, и очень скоро. Остаётся всё ваше хозяйство. Давайте по порядку, чтоб ничего не растерять.

Сели за стол. Я рассказал, как выращивать пенициллин на дынях и не только, подробно объяснил, как очищать зеленку и активировать уголь. Беликов поставил заведовать всем этим Кулагина. У того вроде с химией было на отлично, и он еще и пообещал, если что-то непонятно, консультироваться у своих друзей, бывших студентов, инженеров и химиков. Думаю, все будет нормально. А там и я вернусь.

Затем из ординаторской я позвонил на завод. Барышня долго соединяла, в трубке трещало и подвывало, потом отозвался Шварц.

— Дмитриев говорит. Дело такое… у меня времени мало. Я надолго уезжаю из города. Может случиться так, что и насовсем.

— Как насовсем? А трубки? Вторая партия на сходе, третью закладывать собрались.

— Трубки пойдут, как шли. Только по всем делам производства обращайтесь теперь не ко мне, а к доктору Веденскому. Та же лечебница на Тверской. Все мои права на изделие, образцы, отчисления, всё передаю ему.

Шварц помолчал в трубке.

— Куда же вы, если не тайна?

— На войну. В Маньчжурию.

— Господи. Вам-то она зачем?

— Так вышло.

Детали объяснять я не стал и повесил трубку, не дожидаясь лишних вопросов.

— Запишите, Борис Михайлович, его телефон. Воевать с заведующим сбытом будете теперь вы вместо меня. Дело привычное, вы человек упорный.

— Вадим Александрович, — сказал Веденский. — Деньги эти, отчисления ваши, я себе брать не стану. Пусть капают на счёт и лежат. Вернётесь, всё до копейки ваше. А коли… — он запнулся, повертел карандаш. — Словом, полежат, не объедят. Я при них только сторож, и не более того.

— Спасибо, Борис Михайлович.

— Не за что спасибо. Это просто честно.

Беликов поднялся, прошёлся до окна и обратно.

— Ступайте домой, Вадим Александрович. Распорядитесь, чем нужно. В управлении на сборы много не дадут. А мы тут без вас не пропадём, не маленькие. — Он протянул руку. — Прибор берегите. Там он нужнее, чем вы думаете.

Я пожал его руку и отправился домой.

Дома я первым делом выгреб всё, что было. Две тысячи ассигнациями. Те самые, что сунул мне Рахманов в благодарность. Сверх того в столе набралось рублей шестьсот с мелочью.

Денег, в сущности, выходило прилично. И тащить такие с собой на войну — чистое безумие. Там за половину этого зарежут в первой же канаве и фамилии не спросят. Деньги надо пристроить.

Русско-Китайский банк находился на Невском, в доме с гранитным цоколем и тяжёлыми медными ручками на дверях. Внутри было тихо и прохладно, как в церкви. По мраморному полу неслышно ходили служащие в чёрном, под потолком висела бронзовая люстра в три яруса.

Молодому чиновнику за конторкой я объяснил, что мне надо открыть текущий счёт, внести две тысячи, на руки получить чековую книжку.

Чиновник привычно кивнул.

— По чеку получать изволите в Петербурге?

— Нет. В Харбине. Еду в Маньчжурию.

Он поднял на меня глаза. Впервые посмотрел с чем-то похожим на интерес.

— В Харбине у нас крупное отделение, при самой дороге. Предъявите книжку да паспорт, выдадут по любому чеку, хоть всю сумму разом, хоть по частям. Курс серебра в тех краях, правда, скачет, война его треплет. Но это уж не наша забота.

Бумаги мы заполнили в четверть часа. Я расписался, где он указывал пальцем, получил тощую книжку в коленкоровом переплёте. Чиновник пересчитал мои две тысячи не торопясь и спрятал в железный шкаф. На том всё и кончилось.

Через полчаса я вышел на Невский. Деньги остались тут, в прохладном мраморном доме, и должны будут ждать меня на другом краю империи, за тысячи вёрст. Доеду, если будет нужно, сниму до копейки. Не доеду, пускай тут лежат. Банку лишний прибыток. Что бы он без меня делал! Разорился б, наверное, честное слово.

Вечером я постучался к Николаю. Он сидел в одной рубахе у стола, чинил ремень, и обрадовался мне, как радовался всякому, кто согласен его слушать. Поговорить Николай любил, как никто другой.

— А, Вадим. Садись. Чаю налью? У меня варенье есть, брусничное, сосед с верхов принёс.

— Не до чая, Николай. Я, наверное, проститься зашёл. Уезжаю.

Он отложил ремень и шило.

— Это куда же, на ночь глядя?

— Не на ночь. На войну. На Дальний Восток, с Красным Крестом.

Николай посмотрел на меня долго, потом крякнул и полез в шкафчик за штофом.

— Такой разговор всухую не идёт. — Он плеснул в две рюмки, одну толкнул ко мне. — Я ведь сам воевал, на Кавказе. Знаю эту музыку. — Он постучал себя по простреленной груди. — Вот, привёз гостинец. Дышу с тех пор на половину лёгкого, другая половина не работает.

Я пить не стал. Николай не обиделся.

— Ты слушай сюда, раз уж едешь. Героя из себя не строй, это первое. На войне герой обыкновенно в земле лежит, а живёт тот, который похитрее. Воду пей только кипячёную, хоть умри, а кипячёную. От сырой там народу гибнет побольше, чем от японца. Дизентерия да тиф роты выкашивают подчистую, я такого насмотрелся. Ноги держи в сухости. И вперёд не суйся, твоё дело резать да зашивать, вот и режь себе в сторонке, в палатке.

— Спасибо

— И вот тебе ещё совет, задаром. Деньги в один карман не клади. Часть в сапог, часть за пазуху, часть в подкладку зашей. Обчистят в дороге, так не разом всё. На чугунке народ ушлый, а трястись тебе до Харбина недели три или больше, насмотришься на разных людей, все что угодно может приключиться.

— Да, ты прав.

— То-то, запомни. — Он помолчал, подвигал рюмку по столу. — А всё же на кой ты едешь? Тебя тут вроде не гонят.

— Гонят. Только тихо, никому не говори. Иначе мне неблагонадежности не снять, а с клеймом я не смогу лечить. Негласно, как сейчас — не дело совсем, и долго так не получится.

Он покивал, будто всё понял.

Потом я зашел к Аграфене.

— На войну? Вы? — она вытаращила на меня глаза.

— Я.

— Господи помилуй. — Она перекрестилась. — Молодой ведь. И врач какой хороший. Куда вас несёт, Вадим Александрович, там же убивают почём зря.

— Там и лечат, Аграфена Тихоновна. Кому-то надо и лечить.

Губы она поджала и помолчала. Потом заговорила деловым голосом.

— А с квартирой как? Съезжаете, стало быть?

— Нет. В том и дело, что нет. Вот, возьмите. — Я выложил на стол деньги, годовую плату вперёд. — Квартира остаётся за мной. Жильцов не пускайте, вещей не трогайте, пусть всё стоит как стоит. Вернусь, хочу найти на местах.

Она поглядела на деньги, потом на меня.

— А коли не вернётесь? — сказала она тем же тоном. Потом поняла, что так нельзя, глубоко вздохнула, такое впечатление, что даже попробовала прослезиться, но не получилось.

— Тогда делайте, что хотите. Мебель, что я покупал, себе заберете.

Деньги она сгребла в книгу, заложила ими страницу, как закладкой, и больше ничего не сказала. Только проводила меня до двери и постояла на пороге, пока я не свернул к себе.

Спать я лёг поздно. Лежал на спине, в темноте, и слушал, как где-то капает вода. Кап. Кап. И опять.

Вдруг вспомнилась Анна.

Не лицо. Лицо почему-то не складывалось, расплывалось. Вспомнилась её акварель из Италии, та, что пришла в конверте без единого слова. Пустое кресло у раскрытого окна. Солнце на половицах. И больше ничего.

Смотри, мол. Тебя здесь нет.

Я повернулся к стене.

За окном проехала и стихла поздняя пролётка.

…Извозчик попался скверный. Кляча еле тащилась, и я успел продрогнуть до костей, пока мы добрались до Инженерной. Надо было одеться все-таки потеплее. Ветер тянул с Невы, заползал под воротник. Со всех карнизов капало. Ноябрь.

У дома номер четыре было не протолкнуться. Перед подъездом стояли подводы, и грузчики таскали с них деревянные ящики, наспех помеченные красным крестом прямо по сырой доске. Бинты, должно быть. Йодоформ, консервы, все остальное. Лошади переступали в луже, курьеры сновали между подвод с бумагами под мышкой, кто-то орал, чтобы освободили проезд. Военный муравейник. Бестолковый и громкий.

Где-то там, за тысячи верст, эти ящики распакуют под Мукденом или Ляояном, и каждый бинт пойдет в дело. А пока их швыряли в подводы, как мешки с картошкой. Один уже треснул по углу, и пакет лез наружу мокрым куском.

Внутри было не лучше. В вестибюле толпа, пар от мокрых шинелей. У одной стены за длинным столом записывали дам в попечительницы. Две хорошо одетые барышни склонились над книгой, третья что-то выговаривала чиновнику, тыкая в строку пальцем в перчатке. У другой стены толкались офицеры, чего-то ждали. Где-то в углу два интенданта переругивались из-за накладных, причем такими словами, что попечительницы могли бы упасть в обморок, если б услышали.

Хотя, может я и плохо знаю попечительниц.

Мимо прошла сестра милосердия в косынке с красным крестом, пронесла под мышкой стопку папок, и толпа на миг расступилась перед ней сама собой. Хоть какой-то порядок в этом бедламе. К сестрам милосердия отношение особое.

Очередь добровольцев тянулась вдоль всего коридора. Рабочие, какие-то мещане в потертых пальто, мужик с котомкой. Стоять с ними я не собирался. У меня в кармане лежала бумага, ради которой все это и затевалось, и мариновать ее в общей очереди было бы попросту глупо. Мне некогда. Принц сказал «собираться бегом».

Канцелярию я нашел в конце коридора, по табличке. Толкнул дверь. Тесная комната, два стола, на одном гора папок чуть не до потолка. За ней сидел человек в вицмундире, бледный, с воспаленными глазами, и что-то писал, не поднимая головы. Но чин хороший, надворный советник, судя по петлицам. Правда, замотанный вконец.

— Я к вам по делу о зачислении, — сказал я.

— Все по делу, — отозвался он, не отрываясь от бумаги. — Очередь в коридоре. Записывают там же. Ступайте.

— Мое дело особого рода.

— У всех особого. — Он обмакнул перо. — Вдов с детьми трое за утро, и у каждой особого. Очередь, милостивый государь.

Спорить было без толку. Я молча достал конверт и положил перед ним поверх папки. Плотный, белый, с гербовым вензелем в углу. Тот самый, что мне вручили в особняке на набережной.

Он скользнул по конверту глазами. Потом еще раз, медленнее. Перо остановилось. Советник взял конверт, повертел, поднес вензель к свету и принялся вскрывать его ножом для бумаг, осторожно, будто боялся повредить. Развернул лист. Прочитал. Я следил, как меняется его лицо. Сначала недоверие, потом что-то вроде испуга, и наконец он поднялся со стула.

— Так вы… — Он откашлялся. — Прошу прощения, сразу не разглядел. По личному предписанию его высочества. Сию минуту все устроим.

И заметался. Сунул лист обратно в конверт, конверт прижал к груди, выглянул в коридор и кликнул курьера, мальчишку в потрепанной форме с медной бляхой.

— Господина на освидетельствование. Вне очереди. Бегом!

Курьер повел меня обратно через коридор, мимо очереди, из которой на меня покосились с ненавистью. Я их понимал. Стой тут с рассвета, а кого-то проводят за рукав в обход. Ну что поделаешь.

Все упиралось в эту бумагу с вензелем. Без нее я был никто, проситель в хвосте очереди. А с ней меня вели под локоть мимо десятков таких же просителей. Смешно видеть, как один лист меняет в человеке вес.

Комната для осмотра оказалась просторная, с двумя высокими окнами, запотевшими изнутри так, что улицы было не разглядеть. Надышали, однако. За день тут перебывало, верно, человек сто или больше. Два стола, ширма, кушетка под клеенкой. Два доктора, оба очень пожилые, в сюртуках, при крахмальных воротничках. Один сидел и писал, другой стоял у кушетки и заканчивал с предыдущим, рослым парнем, который натягивал рубаху через голову.

— Следующий. Раздевайтесь до пояса.

Я снял сюртук, жилет, стянул сорочку. В комнате было душно, но деревянная трубка, которую доктор приставил мне к груди, оказалась холодной. Простая деревянная воронка, трубка Лаэннека. Доктор прижал ее, прильнул ухом, велел дышать глубже. Слушал верхушки, потом спину, потом снова грудь. Чахотку искали. На фронт чахоточных не берут, там они помрут раньше всякой пули, только провиант зря переведут.

— Дышите. Еще. Не задерживайте.

Перешли к животу. Он промял мне подреберье, потом ниже, велел покашлять. Теперь искал грыжу. Грыжа на войне дело скверное, ущемит, и человек уже не боец, а обуза, которую надо везти. Грыжи не нашлось.

Смотрели меня деловито, без церемоний, вроде лошади на конной ярмарке. Только что по крупу не похлопали.

— Зубы.

Открыл рот. Он заглянул мельком, кивнул.

— Считайте отсюда, — второй ткнул пером в таблицу на стене, у окна.

Я прочел нижнюю строку без запинки.

— Довольно. Зрение хорошее.

Второй доктор все это время что-то писал, не поднимая головы, и через раз макал перо в чернильницу. Чистый конвейер. У двери на стуле ждал своей очереди следующий, парень лет двадцати, мял в руках картуз и косился на деревянную трубку, словно на змею.

Все это заняло минут пять, не больше. Их не занимало ничего, кроме одного: дойдет ли этот человек до Маньчжурии своими ногами и не свалится ли по дороге раньше срока. Фронт требовал людей, и докторам было не до тонкостей. Свежее мясо, годен или негоден, следующий.

Тот, что слушал, отступил на шаг и оглядел меня разом.

— Сложение крепкое, — сказал он с явным удовольствием, будто сам меня таким вырастил. — Здоров. К походу в Маньчжурию годен. Одевайтесь.

Сел, обмакнул перо и расчеркнулся на бланке широко, без раздумий. Подвинул лист ко мне.

— Несите в канцелярию. Там оформят остальное.

Оделся, взял лист и пошел обратно. Дело, считай, сделано. Оставались одни бумаги, а бумаги это уже не страшно. Так мне думалось.

В канцелярии советник встретил меня уже иначе. Привстал, придвинул стул, чуть ли не сам усадил. Медицинский лист принял в обе руки, пробежал глазами, удовлетворенно покивал.

— Превосходно. Годен, и слава богу, а то нынче многих заворачиваем. Теперь оформим назначение, выпишу вам прогонные деньги, литерное свидетельство на проезд по железной дороге и направление на склад за обмундированием. — Он говорил и доставал из стопки чистый бланк, разглаживал его ладонью. — С таким предписанием все в один день делается. Не извольте беспокоиться.

Перо забегало по графам. Звание, имя, отчество, фамилия. Он переписывал из конверта, поглядывая то в письмо, то на бланк.

— Год рождения… сословие… так. — Не отрывая глаз от бумаги, он протянул свободную руку ладонью вверх. — А теперь извольте ваше свидетельство.

— Какое свидетельство?

— Правления Императорского университета. Об окончании полных четырех курсов медицинского факультета. Мне нужно переписать номер и подшить копию к делу. Без этого никак, такой порядок.

Вот оно. Я знал, что где-нибудь да зацепит. Слишком уж все шло гладко, прямо как по маслу, а так не бывает.

— Свидетельства у меня нет, — сказал я.

Перо замерло. На бумаге набухла капля и расползлась кляксой.

— Как нет?

— Так. Нет. Я не оканчивал университета.

Чиновник медленно поднял голову. То, что было на его лице минуту назад, вся эта готовность услужить и прочее, сошло разом, будто стерли мокрой тряпкой. Лицо изменилось напрочь. Он отложил перо в сторону, аккуратно, чтобы не запачкать пальцы, придвинул пресс-папье и промокнул кляксу. Делал он это не торопясь, и по одному этому я понял, что разговор очень переменился.

— Позвольте уточнить, — голос стал казенным. — Вы желаете получить звание зауряд-врача. Не имея при этом университетского диплома. И даже свидетельства о четырех курсах.

— Его высочество в письме все указал. Зачислить, направить в передовой отряд.

— Я читал письмо. — Он чуть повысил голос, но тут же сдержался. — Согласно Положению о Российском Обществе Красного Креста от тысяча восемьсот девяносто первого года, звание зауряд-врача присваивается единственно лицам с подтвержденным университетским цензом. Студентам старших курсов. Лекарским помощникам при дипломе. А вы кто? По бумагам вы для медицины никто. Пустое место.

— Я практикую. В городской лечебнице на Тверской, под началом старшего врача. Это можно проверить, телефон у вас есть.

— Меня не касается, где и что вы там практикуете. — Он собрал бланк, конверт и медицинский лист, сложил аккуратной стопкой и убрал в ящик стола. — Меня касается бумага. А бумаги у вас нет.

Ну вот. Приехали. Все продумал, все устроил. Банк, квартира на год вперед, производство на Кулагине, трубки и отчисления на Веденском. А сам споткнулся о бумажку, которой нет и взять ее негде. Самое смешное, что чиновник прав. Кругом прав.

— Назначение исходит от его высочества лично. Не от меня и не от вас. Вы предлагаете мне вернуться к нему и доложить, что его предписание исполнить отказались?

— Докладывайте кому угодно, — он и не дрогнул. — Хоть его высочеству, хоть выше. Закон один для всех. Пусть выправят вам диплом установленным порядком, тогда милости прошу. А до того места для вас у меня нет.

И встал.

— Поймите меня правильно, милостивый государь. Его высочество могут приказывать что угодно, на то они и его высочество. Но подпись на предписании ставлю я, своей рукой. И если я отправлю на войну, в действующий отряд, лекарем человека без диплома, а он там кого-нибудь залечит насмерть, отвечать буду я. Свидетельства у вас нет. Значит, и звания зауряд-врача не будет. И ехать вам, стало быть, некуда. Честь имею.

* * *

Во время Русско-японской войны Российское общество Красного Креста (РОКК) превратилось в колоссальную структуру, фактически дублирующую, а зачастую и превосходящую по эффективности официальное Военно-санитарное ведомство.

Покровительницей Общества выступала императрица Мария Фёдоровна, а на театре военных действий и в тылу огромную роль играли Главноуполномоченные и такие деятельные фигуры, как принц Александр Петрович Ольденбургский. РОКК обладало собственным бюджетом, формируемым из частных пожертвований и государственных дотаций, и действовало с небывалым размахом: формировало санитарные поезда, плавучие госпитали, тыловые бараки и передовые летучие отряды.

Миф о «женском лице» Красного Креста

В массовом историческом и культурном сознании Красный Крест традиционно ассоциируется с образом сестры милосердия -женщины в белом косынке с красным крестом, выносящей раненых с поля боя или ухаживающей за тифозными больными. Этот образ активно тиражировался на плакатах, открытках и в прессе того времени.

Однако реальную основу, управляющий аппарат и большую часть медицинского персонала РОКК составляли мужчины.

Кадровый состав и иерархия РОКК

Функционирование Красного Креста на Дальнем Востоке обеспечивала жесткая, преимущественно мужская структура:

Мужчины-врачи (хирурги, терапевты, эпидемиологи): Именно они составляли ядро квалифицированной медицинской помощи. Женщин-врачей в Российской империи было еще мало, и военное ведомство относилось к их допуску на фронт крайне неохотно. Вся тяжелая хирургия (ампутации, извлечение пуль, полостные операции), сортировка раненых и руководство лазаретами лежали исключительно на плечах врачей-мужчин, включая студентов старших курсов, спешно мобилизованных в статусе «зауряд-врачей».

Военные чиновники (администраторы и логисты): Медики и управленцы Красного Креста и армии не являлись строевыми офицерами. Согласно Табели о рангах, врачи и столоначальники РОКК носили гражданские чины (титулярные советники, надворные советники, коллежские асессоры). Это часто создавало трения со строевым армейским офицерством, которое смотрело на медиков свысока.

Санитары, братья милосердия и носильщики: Эвакуация раненых с сопок Маньчжурии, переноска тяжелых носилок по колено в грязи, погрузка в поезда и установка палаток требовали большой физической силы. Эту работу выполняли мужчины -добровольцы, наемные рабочие или прикомандированные солдаты. Женщинам-сиделкам таскать на себе взрослых солдат в полной амуниции было физически не под силу.

Инженеры и техники: РОКК отвечало за дезинфекционные камеры, паровые котлы, рентгеновские аппараты и полевые кухни. Обслуживанием всей этой сложной техники занимались исключительно инженеры-мужчины.

Роль сестер милосердия

Сестры милосердия (Общины Святого Георгия, Иверской общины и др.) выполняли важнейшую, но строго очерченную функцию. Они ассистировали хирургам при операциях, занимались перевязками, раздачей лекарств, кормлением тяжелораненых и поддержанием чистоты в палатах. Их присутствие имело огромный психотерапевтический эффект для солдат, однако юридически и фактически они находились в строгом подчинении у старших врачей-мужчин.

Конфликт систем

Красный Крест на Дальнем Востоке постоянно находился в состоянии ведомственной войны с кадровыми армейскими медиками.

Врачи РОКК часто были лучше экипированы, имели доступ к новейшим медикаментам и не были так скованы военной субординацией. Летучие отряды РОКК, состоявшие из энергичных молодых докторов, инженеров и студентов, нередко прорывались на самые опасные участки фронта (вроде Мукдена или Ляояна), действуя смелее и оперативнее неповоротливой армейской санитарной машины.

* * *