Глава 2

Дверь затворилась за мной без стука.

Ну вот. Доигрался. Письмо принца, вензель с короной на сургуче, подпись члена императорского дома. А уперлось все в бумажку, которой нет и взять негде. Свидетельство о четырех курсах. Не было его и не будет. И советник ведь кругом прав, вот что досаднее всего. По букве не подкопаешься. Сам бы на его месте уперся не хуже. Хотя нет. Не уперся бы. Но ладно. Что теперь.

До Тверской доехал быстро. В лечебнице поднялся прямо в ординаторскую и пальто снимать не стал.

Беликов перекладывал какие-то бумажки, Веденский писал рядом, низко склонившись над листом. Лебедев привалился к подоконнику с незажжённой папиросой, Кулагин грел ладони о чашку давно остывшего чая. Все четверо обернулись разом.

— Ну? — Беликов отложил перо. — Оформили?

— Нет.

— Как так нет? У вас же письмо.

— Письмо есть. Диплома нет.

Я сел на стул и коротко рассказал о том, что случилось. Зауряд-врача жалуют единственно тем, кто отучился минимум четыре курса, так записано в Положении с девяносто первого года. Советнику подавай свидетельство университета. Нет свидетельства, нет назначения. Письмо принца он прочитал, внимательно прочитал, развел руками и убрал в ящик стола.

Беликов снял очки. Помолчал. Я заметил, как у него отпустило плечи, словно сняли с него куль муки. Веденский тоже повеселел. У Лебедева в углу рта дрогнула усмешка.

— Вот и славно, — сказал Беликов, и в голосе прорезалось подобие радости. — Сама судьба вас отводит, Вадим Александрович. Сама. Без чьей-то помощи.

— Александр Павлович…

— Да вы послушайте сперва. — Он подался вперед через стол. — Ну какая вам Маньчжурия, голубчик? Что вы там забыли? Грязь по колено, вши, тиф в каждом бараке, шрапнель над головой. Одни едут и не возвращаются вовсе, другие возвращаются без руки или без ноги. А тут у вас наука. Внедрим их по столичным больницам, спокойно, толково, без единого выстрела. Неблагонадежность вашу рано или поздно снимем, так или иначе. Оставайтесь, и делу конец.

Лебедев поддакнул из угла, вынув папиросу.

— Дельно говорит. Я тебе, Вадим Александрович, то же самое неделю назад вдалбливал. Война эта никому не нужна, ни нам, ни японцу. А ты в нее головой вперед.

Кулагин поставил чашку.

— Никакой радости на войне нет.

Сам он недавно вызывался ехать, а теперь, видно, передумал или просто присоединился к общему хору. Веденский тоже тут как тут.

— Не вышла бумага, и слава богу. Хоть один разумный человек в управлении сыскался.

Все они смотрели на меня и ждали. Ждали, что я кивну. Что выдохну с облегчением, скажу: ну нет так нет, судьба, ничего не попишешь, остаюсь. И всем сразу полегчает.

Удобно ведь как. Все за тебя решили. И закон против, и начальство против, и совесть чиста. Сиди в теплом кабинете, выращивай плесень на дынях, мажь зеленкой. Работа врача не сахар, но на передовой в тысячу раз тяжелее.

— Нет, — сказал я.

Беликов вздохнул.

— Что нет? — спросил он. Хотя, конечно, все понял.

— Поеду. Решено, и переигрывать не стану. Принц обещал снять с меня неблагонадежность, если я поработаю там. Другого такого случая мне никто не поднесет, ни через год, ни через десять. А бумажку про четыре курса я как-нибудь перешагну.

— Через Положение Российской империи перешагнете? — хмыкнул Лебедев.

— Через принца. Поеду на прием.

Беликов смотрел на меня долго, поверх очков. Потом снял их, протер платком, надел снова. Уговаривать дальше он не станет, это было видно без слов.

— Железный вы человек, Вадим Александрович, — сказал он наконец. — На свою же голову железный.

— Какой есть.

— Ну, бог с вами. Раз напролом, так напролом. — Он отодвинул стул и грузно поднялся. — Тогда помогу вам, куда деваться. Не будем терять времени.

Беликов подошел к телефону, снял рожок, крутнул рычаг вызова.

— Барышня. Приемную его высочества принца Ольденбургского. По очень срочному делу, жду. — Долгая пауза, треск, щелчки в трубке. — Потапов? Беликов беспокоит, городская лечебница на Тверской. Тот самый случай, изволите помнить. С Дмитриевым вышла заминка в управлении. Уперлись в Положение, отказывают в зачислении без диплома или обучения на нескольких курсах.

В телефоне что-то начали говорить. Беликов слушал, и брови у него лезли вверх.

— Так. Понял. Сей же час.

Он повесил рожок и обернулся.

— В приемной ответили без церемоний. Везите его сюда немедля, покуда его высочество не уехал. Извозчика я прикажу позвать. Езжайте, Вадим Александрович, и не мешкайте. Хотя лучше, конечно, не ехать.

Я назвал адрес, сел, и пролетка пошла по мокрому булыжнику, подскакивая на стыках. Дорогой я перебирал в уме, что и как говорить.

В приемной встретил меня сам Потапов.

— Помню вас. Его высочество примет, только говорите коротко, у него через четверть часа выезд.

Принц стоял над раскрытой папкой, в пенсне, и поднял глаза, едва я переступил порог.

— Аааа. — Он стянул пенсне. — Что у вас опять стряслось? Потапов докладывает, в управлении застряли. Я же письмо написал. Своей рукой! Чего им еще надобно?

— Свидетельства университета, ваше высочество. Положение девяносто первого года. По нему звание зауряд-врача дают единственно тем, кто прошел четыре курса. Ни диплома, ни свидетельства о курсах у меня нет. Письмо ваше он прочитал внимательно и убрал в стол. Сказал, что подпись на предписании ставит своей рукой, отвечать за лекаря без диплома будет тоже сам, а потому Нельзя никак.

Лицо принца стало наливаться кровью, медленно, от шеи вверх. Под бакенбардами заходили желваки.

— Нельзя никак, — повторил он негромко. — Я пишу личное предписание, а он мне «нельзя» говорят. Бумагу мою, говорите, в стол убрал?

— В стол, ваше высочество. И задвинул до упора.

Принц не ответил. Шагнул к столу, сдернул рожок с тяжелого деревянного аппарата и крутанул ручку сбоку так, что весь ящик дрогнул на сукне.

— Барышня! Главное управление Красного Креста. Живо, я жду!

Он прижал рожок к уху и дышал тяжело, аж с присвистом. Потапов у двери замер. Я отступил на полшага.

— Кто у аппарата? Узнали, кто с вами говорит? Я рад, что «конечно». А теперь слушайте и не перебивайте.

А потом в рамах задребезжали стекла. Подобного крика я, пожалуй, и не слыхал прежде, разве что на плацу, когда служил в армии.

— Вы там все чернилами отравились, что ли⁈ Устав у вас в голове вместо мозгов завелся⁈ Я пишу вам собственной рукой предписание, а какой-то столоначальник суется ко мне со своими четырьмя курсами! Молчать и слушать!

В трубке что-то пискнуло, но он не дал ничего толком сказать.

— Запоминайте, сударь, дважды повторять не стану. Если через час Дмитриев не будет зачислен зауряд-врачом, со всеми бумагами, прогонными и проездным свидетельством, то, клянусь честью, вся ваша канцелярия в полном составе поедет в Маньчжурию. Все, до последнего писаря. Со столами, чернильницами и счетами вашими. И будете вы там, господа хорошие, под японской шрапнелью перевязочные пакеты зубами рвать, раз уж руками работать не приучены!

Стекла дребезжали, будто рядом ехал поезд (преувеличиваю, но не сильно).

Потапов разглядывал паркет у себя под ногами. Хотя выглядел он абсолютно спокойно. Наверное, привык.

— И вот еще что себе зарубите. — Принц вдруг сбавил голос, и оттого слова легли еще внушительней. — Закон писан ради одного. Чтобы раненый человек получил помощь. Ради этого, и больше ни для чего на свете. Не для того, чтоб вам было удобно бумажки подшивать да спать покойно. Закон служит спасению, а не вашему перу. Уразумели? Час вам сроку, и ни минутой больше.

Он с размаху бросил рожок на рычаг. Аппарат жалобно зазвенел.

Несколько секунд принц стоял, опершись кулаками о стол, и переводил дух. Потом выпрямился, одернул мундир, провел ладонью по бакенбардам. Обернулся ко мне.

— Ступайте обратно, доктор. Они все поняли.

— Благодарю, ваше высочество.

— Не благодарите. Езжайте.

Потапов проводил меня до дверей.

— Поезжайте с богом. После такого они по струнке ходить будут. — Он усмехнулся уголком рта. — Везет вам, доктор.

— Везет, — согласился я.

Очень везет. Попадаю на войну, где запросто могу быть убит или искалечен.

Советник сидел за тем же столом. Лицо у него сделалось белее казенной бумаги, на лбу проступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Перед ним лежал заполненный бланк.

Он поднял на меня глаза. Сказать ему было нечего, вот он и ничего не сказал. Только придвинул бумаги через стол, и пальцы у него подрагивали.

— Приказ о назначении зауряд-врачом, — выговорил он севшим голосом. — Предписание в распоряжение Главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурских армиях. Литерное свидетельство на проезд по железной дороге. Как получите форму и все остальное, вернитесь на минуту ко мне.

Он взял печать, обмакнул в подушку, прижал к приказу. Подержал несколько секунд. Потом поднял на меня взгляд. Во взгляде — скрытая ненависть. Так смотрят на того, кого трогать не велено, и кто это знает.

— Распишитесь. Здесь и здесь. Потом во вторую комнату по коридору, к секретарю. Подпишете обязательство. Без него на склад не пустят и в кассе ничего не дадут.

Коридор был тот же, что накануне, только народу поубавилось. Очередь растащили по комнатам.

Во второй комнате за столом сидел секретарь помоложе, в опрятном сюртуке, перед ним стопкой лежали печатные бланки. Он спросил фамилию, выбрал нужный лист и подвинул мне вместе с пером.

— Прочтите и подпишите внизу.

Лист был серый, плотный, с гербом наверху. Я прочёл.

«Я, нижеподписавшийся, вступая в число служащих Российского Общества Красного Креста, торжественно обязуюсь подавать помощь больным и раненым воинам без различия звания и подданства, не делая разницы между своими и неприятельскими; в точности соблюдать правила Женевской конвенции; беспрекословно подчиняться начальнику отряда и распоряжениям медицинского начальства; обязанности свои исполнять усердно, не щадя ни трудов своих, ни самой жизни.»

Ниже шли строки помельче. Про подсудность военно-полевому суду, ежели нарушу, и про лишение содержания. Эти я тоже прочёл, без них никуда. Подписал. Секретарь промокнул пресс-папье и спрятал лист в папку.

— Теперь на склад. По лестнице до самого низа, в подвал. Там Фомич. Со склада в кассу, она в той же половине. Касса до пяти. Не тяните.

Лестница в подвал была узкая, ступени сточены посередине. Внизу горела лампа в проволочной сетке, пахло нафталином и слежавшейся тканью. Вдоль стен до потолка тянулись полки, на них тюками лежало обмундирование, перевязанное бечёвкой. За дощатым прилавком стоял старик в фартуке поверх жилета.

Где-то наверху хлопнула дверь, и звук скатился по лестнице к нам вниз.

— Бумагу давай, — сказал старик.

Ее он читал, шевеля губами, и дольше всего разглядывал строку про звание.

— Зауряд-врач. — Он хмыкнул.

— Он

— Ну и ладно. — Он отвернулся к полкам. — Стой смирно, мерить не стану, у меня глаз вместо аршина. Сорок годов им меряю, ни разу в лужу не сел.

Зауряд-врачи занимали вакансии младших врачей и по всем положениям к ним приравнивались. Они носили погоны титулярного советника (узкий погон, один просвет без звёздочек), но с поперечным узким золотым галуном под пуговицей. Два просвета (две параллельные полоски сукна) носили штаб-офицеры, но я к их категории не отношусь.

На стол лег полукафтан серо-зелёного сукна, с гладкими металлическими пуговицами в один ряд.

Я накинул его. В плечах сел как влитой, в рукавах был чуть длинен, но настолько мало, что совсем не беда.

— Сукно доброе, не гляди что казённое, — сказал Фомич и разгладил полукафтан ладонью. — Это тебе не земство. Общество богатое, на сукне у нас не крадут. Воруют в другом месте, повыше. А сукно справное, носи не жалей.

Затем на прилавок легли брюки, за ними пара высоких сапог из юфти, тяжёлых, с твёрдыми голенищами.

— Шинель. Папаха. В Маньчжурии, брат, не Ницца, к зиме ещё спасибо скажешь.

Шинель была суконная, на крючках, тяжёлая на руку. Сапоги пришлись впору, я притопнул, прошёлся вдоль прилавка. Жали в подъёме самую малость, но точно разносятся.

— В какой отряд-то тебя определили, не сказали? — спросил старик.

— Пока нет. В Харбине решат.

— В Харбине, — повторил он и хмыкнул. — Ну-ну. В Харбине тебе так решат, что взвоешь. В скатку шинель сворачивать умеешь?

— Не приходилось.

— Научат. На походе всему научат, чему дома не выучился.

Папаха была чёрная. Я надел, поглядел в мутное зеркальце, прибитое сбоку к стойке. Смотрел оттуда кто-то военный и чужой. Снял, сунул в общую кучу. Привыкну.

Фомич тем временем доставал из ящика под прилавком самое главное.

— А вот это слушай и запоминай. — Он положил на сукно фуражку. На околыше тускло блеснула кокарда с красным крестом.

— Фуражка с нашей кокардой. И вот ещё.

Рядом легла белая холщовая повязка с нашитым красным крестом, аккуратно прихваченным по краю мелким стежком.

— Повязка на рукав. Без неё ты на войне никто. С повязкой ты под Женевской бумагой. Таких, как ты ни стрелять, ни в плен брать не велено, ни нашему, ни японцу. На бумаге. А на деле… сам понимаешь, как бывает.

Он подвинул повязку ближе.

— Носи не снимая. Снимешь не вовремя, потом пеняй на себя.

Белая тряпка с красным крестом, вот и вся моя броня. Японец, может, грамотный, конвенцию читал. А шальная пуля читать не обучена. Ну ладно. Хоть что-то.

На воротник полагались петлицы. Фомич отыскал их в коробке с пуговицами и прочим прикладом, выложил в ряд, пощёлкал по ним ногтем.

— Петлицы пришьёшь к воротнику сам или отдашь портному, у нас тут в углу сидит.

Всё это он сноровисто увязал в один тюк, перехватил бечёвкой крест-накрест, затянул узлом и подтолкнул ко мне через прилавок.

— Держи своё царство. Распишись вот тут, что получил сполна и претензий не имеешь, — он развернул засаленную ведомость, ткнул карандашом.

— И ступай в кассу, пока не закрыли. Деньги получишь, тогда совсем человеком станешь.

— Спасибо, — улыбнулся я.

— Не на чем. Ты вот лучше живым воротись.

Затем дошел черед до остального (перчаток, портянок и прочего). Я расписался в ведомости, взвалил тюк под мышку. Весил он изрядно, но нести можно.

Касса была через две двери, за решётчатым окошком. Кассир, лысый, в чёрных нарукавниках, сверил мои бумаги, заглянул в книгу и повёл пальцем по строке.

— Зауряд-врач Дмитриев. Литерный билет и прогонные, — он выложил в окошко плотную книжицу.

— Билет литерный, по нему едете в воинских поездах, по Сибирской дороге и по Восточно-Китайской, до самого Харбина. Воинский поезд всегда впереди прочих идёт, так что довезут скоро, насколько на войне вообще бывает скоро. Билет берегите. Потеряете, нового не выпишут, поедете на свой счёт, а это вёрст восемь тысяч, посчитайте сами.

Восемь тысяч вёрст. Месяц дороги. да ещё Байкал посередине, через который как-то перебираются. Как именно, я толком не знал. Но узнаю.

Потом он отсчитал деньги. Не ассигнациями, золотом.

— Прогонные и подъёмные, двести пятьдесят рублей. Бумаге в Маньчжурии веры мало, золото берут везде. — Монеты он выкладывал столбиками, десятки и пятёрки, и они тихо звякали о мрамор подоконника. — Распишитесь. И в дороге за пазухой их не держите, наука простая. Кто поумнее, тот в подкладку зашивает.

Двести пятьдесят золотом. На какое-то время хватит. Это именно для Маньчжурии, в дороге буду тратить свои, бумажные.

Деньги я ссыпал в кошелек и упрятал его в карман. Двести пятьдесят оттянули полу так, что её повело набок.

Монеты были новенькие, тяжёлые, с орлом. Я перебрал их пальцем в кошеле, привыкая к весу. Бумажку сунул и забыл, а золото чувствуешь всё время, оно тянет карман и о себе напоминает. Может, оно и к лучшему. Не забудешь, не посеешь.

Кассир задвинул окошко, и решётка щёлкнула. На том казённая часть кончилась. Оставалось забрать наверху последнюю бумагу, и можно домой, собираться.

Тюк я перехватил поудобнее и пошёл к лестнице. Подниматься с этакой ношей было неудобно, но куда деваться.

* * *

Столоначальник сидел у себя один.

Он вытащил из кармана платок, обтёр лоб, потом шею под воротничком. Руки понемногу унимались. Кровь возвращалась к лицу, а вместе с ней возвращалась и способность соображать.

Через него перешагнул мальчишка без диплома, у которого по закону не было никаких прав.

Страх ушел. Поднималась злоба.

Он отпер шкаф и достал плотную папку. Формулярный список зауряд-врача Дмитриева, заведённый нынче утром, пока тощий, в три листа. Сюда полагалось вписать всё по предписанию. Это столоначальник и сделал, аккуратным почерком, ничего не упустив. Приказ есть приказ. С приказом спорить он не станет, не дурак.

Он поступит иначе.

Из нижнего ящика он вынул особый бланк. Не из тех, что лежали в общей стопке, а другой, для внутренней переписки меж канцеляриями. Бумага серовато-синяя, с водяными знаками, в левом верхнем углу тиснёный герб Общества. Такие листы ходили от стола к столу, минуя посторонний глаз, и читали их только свои.

Он обмакнул перо. В комнате было тихо, и скрип по плотной бумаге слышался отчётливо. Слова он подбирал не торопясь, будто смакуя их. Приказ он не нарушал ни единой буквой. Зачислен, направлен, всё как велено. Но можно кое-что добавить еще от себя.

МИНИСТЕРСТВО ИМПЕРАТОРСКОГО ДВОРА

Главное Управление Российского Общества Красного Креста

Канцелярия. Отдел личного состава.

Конфиденциально.

Его Высокоблагородию, Заведующему распределением медицинского персонала Общества при Маньчжурских армиях.

Милостивый государь!

Препровождая при сём формулярный список и подорожные документы подателя сего, господина Дмитриева, имею долг уведомить Ваше Высокоблагородие о нижеследующих обстоятельствах, требующих сугубого внимания при назначении означенного лица.

Господин Дмитриев зачислен в списки Общества в звании зауряд-врача по экстраординарному настоянию свыше, ввиду чего Канцелярия была лишена возможности применить к нему законные требования. Довожу до сведения Вашего, что означенный господин не имеет подтверждённого университетского ценза и не представил свидетельства об окончании курса наук.

Сверх того, при личном сношении господин Дмитриев выказал нрав крайне дерзкий, к субординации не склонный и авторитета начальствующих лиц не признающий.

Дабы избежать нежелательных инцидентов и не компрометировать репутацию Ведомства в центральных госпиталях Харбина и Мукдена перед лицом армейского командования, Канцелярия настоятельно рекомендует направить сего господина в самые отдалённые и тягостные участки театра военных действий.

С совершенным почтением и преданностью,

Столоначальник Главного Управления,

надворный советник Борщов Н. Т.

Он перечёл написанное дважды. Добавил одну запятую. Идеально. Лучше не скажешь.

Он сложил лист вдвое, потом ещё раз, и сунул в плотный казённый конверт серой бумаги, надписал адрес и ведомство.

На краю стола стоял подсвечник с огарком. Чиновник зажёг свечу, подержал над пламенем палочку сургуча и, когда тот закапал, прошёлся им по клапану конверта густой красной нашлёпкой. В сургуч, пока не застыл, он вдавил казённую печать. Оттиснулся герб с крестом. Конверт сделался неприкосновенным.

Выходило ладно. Господин Дмитриев сам, своими руками, повезёт эту бумагу через всю империю, восемь тысяч вёрст, бережно, как велено, не смея тронуть печать. Повезёт за пазухой собственный приговор и сдаст его по назначению в целости и сохранности. Лучше и не придумать.

Ждать пришлось недолго. Дмитриев вошёл, держа под мышкой тюк с обмундированием, бечёвка врезалась ему в ладонь. Чиновник встретил его уже спокойно, лицо разгладилось, голос сделался казённо-любезным.

— А, господин Дмитриев. Со всем управились? И касса, и склад. Вот и прекрасно.

Он положил перед ним запечатанный конверт и придвинул двумя пальцами.

— Это ваше личное дело и сопроводительная бумага к нему. Повезёте сами. Сдадите в Харбине заведующему распределением, лично в руки, под расписку.

Палец его лёг на сургучную нашлёпку.

— Печать казённая. Вскрывать конверт в пути вы не имеете никакого права. За то спрос особый. Доставите как есть, в целости. Счастливого пути, господин Дмитриев.

* * *

Историческая справка: Бюрократический аппарат и правовые нормы Российской империи начала 20 века

Правовое государство и пределы власти высших особ

В восприятии эпохи начала 20 века часто преобладает стереотип о Российской империи как о государстве абсолютного волюнтаризма, где приказ высокопоставленного лица (вплоть до членов императорской фамилии) мог мгновенно отменить действие любых законов. В действительности государственная машина империи представляла собой предельно жесткую, формализованную бюрократическую систему. Мелкое и среднее чиновничество функционировало на основе многотомного «Свода законов Российской империи» и строгих ведомственных уставов, нарушение которых каралось независимо от титула просителя.

Ценз для назначения «зауряд-врачом»

Звание зауряд-врача не являлось произвольным или декоративным наименованием. Это был четко регламентированный статус Военного ведомства. Согласно «Своду военных постановлений», зауряд-врачами в период военных кампаний могли назначаться исключительно студенты медицинских факультетов Императорских университетов или Военно-медицинской академии, прослушавшие не менее четырех курсов. Назначение на эту должность лица без документального подтверждения соответствующего медицинского ценза могло квалифицировалось как должностное нарушение.

Государственный контроль и система «начетов»

Главной причиной бюрократического сопротивления при попытках продавить незаконное назначение был страх должностных лиц перед Государственным контролем — независимым ревизионным органом, обладавшим колоссальными полномочиями.

Статус зауряд-врача давал право на получение казенного жалованья, а также значительных командировочных и подъемных сумм при отправке на театр военных действий. Если в ходе плановой ревизии Госконтроль обнаруживал, что делопроизводитель оформил назначение в обход уставных требований, финансовая выплата признавалась незаконной. В таких случаях применялась жесткая практика «начета» — вся неправомерно выплаченная сумма (достигавшая сотен рублей) принудительно вычиталась из личного жалованья и будущей пенсии чиновника, поставившего подпись. Отказывая в незаконном назначении даже влиятельному покровителю, столоначальник в первую очередь защищал себя от финансового краха и даже от уголовного преследования.

Компромисс

Даже такие фигуры, как принц А. П. Ольденбургский (Верховный начальник санитарной и эвакуационной части, курировавший Красный Крест), чья властность и крутой нрав были хорошо известны в столице, де-юре не имели полномочий единолично отменять пункты Военного устава. Письмо или неформальное распоряжение от покровителя воспринималось бюрократией как недостаточное основание, подлежащее возврату с формулировкой «за неимением законных оснований».

Принудить чиновника к нарушению инструкций мог лишь крайний уровень непосредственного, физического или карьерного давления со стороны «высокого лица» (угроза немедленного увольнения с «волчьим билетом», отправка на фронт и т.д.), когда этот страх перевешивал страх перед возможной ревизией. Однако даже в случаях вынужденного подчинения бюрократический аппарат стремился придать нарушению какую-нибудь более-менее легальную форму.

* * *

Неисторическая справка (в виде картинки)