Глава 3

Дел оставалось на один день, и пришлось расписать его по часам. Жаль, что все бегом, но деваться некуда.

Надо попрощаться кое с кем. Ехать не хочу, лучше записки. Написал коротко Татаринову, что еду на фронт с санитарным отрядом Красного Креста, дело решилось внезапно, подробности при встрече, если она когда-нибудь будет. Добавил, что после возвращения с меня обещали снять циркуляр. Больше ничего, хватит. Перечитал — нормально. Не любовное, черт побери, послание.

Лыкову написал в том же роде, но подлиннее. Поблагодарил за участие в моих делах, сообщил про отъезд и обещание снять неблагонадежность.

Мысль о третьей записке пришла в голову неожиданно. Сперва я даже засмеялся, потом решил, что все-таки напишу. Жак! Вот уж свела судьба! Отправил его в нокаут на арене цирка под вспышки магния, но через минуту он жал мне руку и цитировал Гюго. А потом пришел ко мне в больницу и предложил приходить в его спортзал. И вот теперь, когда я перебирал в уме, с кем стоит проститься, его широченная физиономия всплыла сама собой, и, к собственному удивлению, всплыла с теплотой. Странное, конечно, дело. Написал по-французски, коротко, в зал на Стремянную. Уезжаю надолго и далеко, на войну, как приеду, может, будет больше времени, научу его бить кулаками, а он мне расскажет, как правильно использовать адские удары савате. Подписался одним именем, без фамилии и без слова «доктор». Он поймет.

Записки унес мальчишка-посыльный. Сунул ему гривенник, велел разнести по адресам и на словах ничего не передавать. Парень кивнул, зажал монету в кулаке и убежал, прыгая через лужи.

Теперь аптека и лавки. Список довольно большой, и все, к сожалению, нужное.

В магазине на углу первым делом взял часы. Карманные, на цепочке-шателене, с белым эмалевым циферблатом и отдельной секундной стрелкой в окошке внизу. Продавец удивился, что мне нужна именно секундная, а не просто хорошие часы с боем.

— Считать буду, — сказал я. — Удары.

— Какие удары, позвольте?

— Сердечные.

Он не понял, но переспрашивать не стал, только кивнул и завернул покупку. Часы на цепочке. В операционной руки заняты, поэтому часы должны висеть на виду, и ронять их в кровь не годится. Пульс под наркозом считают каждую минуту, дыхание тоже. Легко можно прозевать, как человек уходит. А под эфиром или хлороформом это происходит тихо, без крика, дыхание делается реже, реже, и все. Без секундной стрелки можно не уследить.

Стетоскоп выбирал дольше. На прилавке лежали деревянные трубочки Лаэннека, гладкие, точеные, похожие на маленькие рюмки без дна. Хорошая вещь для тихого кабинета, где приложил ухо к одному концу, другой к груди, и слушаешь сосредоточенно, в полной тишине. На войне такая трубочка может быть бесполезна. В шуме, в суматохе, когда раненых несут одного за другим и кругом стонут, нужен гибкий, с двумя ушными оливами и резиновыми трубками, чтобы прижать и отрезать себя от грохота. Я попросил именно такой. Провизор покопался в шкапу и достал лучший (по его словам), немецкой работы, с черной мембраной и тугими пружинами на дужке. Я вставил оливы в уши, приложил к собственной груди, послушал. Тоны шли отчетливо, чисто. Беру.

Иглы и шприцы взял системы «Рекорд», стеклянные цилиндры в металлической оправе, с притертым поршнем, который ходит мягко и не пропускает. Несколько штук, разного объема, запасные иглы к ним, толстые и тонкие, и все это уложил в плоский металлический футляр, который заодно послужит стерилизатором. Залил воды, прокипятил прямо в нем на спиртовке, и готово, инструмент чистый. Казенные иглы тупятся о кость, ржавеют, ломаются в самый неподходящий момент. Шприцы бьются на неровной дороге, стекло есть стекло. Свой собственный набор в железной коробке на фронте стоит дорого. Это я понимал хорошо.

Резину брал придирчиво, перебрал чуть не весь запас. Трубки разного диаметра, жгуты, все немецкое, эластичное, дорогое. В деньгах я, слава богу, не нуждался. Дешевая казенная резина на морозе трескается и рвется в первую же неделю, а в Маньчжурии зимой, говорят, мороз лютый.

С лампой вышло сложнее, тут пришлось подумать. Электрический карманный фонарь у меня уже был, тот самый, с которым я ходил в дом и к Извекову, и к Нелидову… фонарь взломщика, короче. Светил он неплохо, достаточно ярким пятном, но батарея садилась быстро, а где в Маньчжурии добыть новую, кто знает. На операцию ночью с ним не встанешь, погаснет на середине и привет. В лавке мне показали штормовую керосиновую лампу «летучую мышь», с жестяным рефлектором и плотным стеклом, которое не задует на ветру. Надежная, простая, керосин найдется в любой дыре, даже в той, в которую еду. Взял.

А рядом на полке стояла карбидная, новинка. Внизу резервуар, вода капает на карбид кальция, идет газ, и горит он ослепительно, белым ярким светом, не то что желтый керосиновый огонек. Для ночной операции вещь незаменимая, оперировать при таком свете почти как днем. Взял и ее, и связку карбида в жестянке впридачу. Пусть будет выбор. Электрический фонарь в карман, керосиновую в запас, на всякий случай, карбидную для серьезного дела.

Набор для войны почти собран. Забавная штука — собираться. Снимает напряжение, направляет мысли в нужную сторону. Не всех, конечно, но меня — именно так.

В хирургической лавке на Литейном добрал то, чего не нашлось в аптеке. Шелк и кетгут для швов, в запаянных стеклянных трубочках, чтоб не загнили в сырости. Хирургические иглы, прямые и изогнутые, разных номеров. Корнцанг, пару кровоостанавливающих зажимов, пинцеты, ножницы с тупыми концами. Все простое, проверенное, без чего на перевязочном пункте делать нечего, а казенного либо не дадут, либо дадут такое, что плакать хочется. Приказчик хорошо упаковал, перевязал бечевкой, такое впечатление, что понял, куда я собираюсь.

Оставалось оружие. И вот тут начиналось неприятное.

Револьвер у меня был, кобра Нелидова не даст соврать. Смит-Вессон, добытый незаконным путем через Николая. Но патронов к нему всего ничего. А на войне они могут расходоваться быстро. Нужен запас, с ним как-то спокойнее. Идти в оружейную лавку и спрашивать патроны человеку, на котором висит отметка о неблагонадежности, не хочется. Зачем тебе патроны, подумают, а то и спросят. Может, у тебя и револьвер есть? Лишняя бумага в личное дело. Принц хоть и обещал снять клеймо, если вернусь живым, но все равно, лучше не создавать дополнительных проблем.

Поэтому я зашел к Николаю. Постучал, он открыл в накинутой на плечи шинели, с неизменной папиросой в зубах.

— Заходи. Чего смурной? На войну надо ехать веселым! Смерть таких не любит. Хотя и к ним приходит, да. Уж я-то знаю.

— Дело к тебе, Николай Степанович.

Объяснил без подробностей, потому что он их и так знал. Нужны, сказал, патроны к Смит-Вессону, штук тридцать, а самому соваться неудобно, сам понимаешь.

Николай выслушал, прищурился сквозь дым, кивнул, будто давно ждал этой просьбы.

— Тебе лезть нельзя, это верно. А мне просто. Отставной прапорщик патроны купит, и ни одна собака слова не скажет. Бумаги мои в порядке, рожа честная. Деньги давай. Своих у меня нету, хахаха.

— Спасибо, — ответил я.

Хотя насчет честной рожи он немного погорячился. Хитрая она, и очень.

— Да брось ты. — Он затянулся, выпустил дым в сторону. — Правильно делаешь, что берешь с собой. Очень правильно.

— Думаешь?

— Не думаю, а знаю. Дорога-то какая, ты прикинь. Через всю империю, месяц пути, а то и больше. Народ в поезде поедет всякий. И шулера, что тебя за ночь оберут до исподнего и улыбаться будут, и воры, и просто лихие людишки, которым война как мать родна, потому что под шумок все можно, концов не сыщешь. А чем дальше на восток, тем хуже. Под самым Харбином хунхузы чувствуют себя, как дома. Да они там и есть у себя дома! Слыхал про хунхузов?

— Слыхал кое-что.

— Бандиты китайские. Шайками ходят, иногда по сотне и больше. Хуже японца, ей-богу. Япошка хоть по правилам воюет, в плен берет, раненого не добивает, хотя и там бывает всякое. А этим правил нету никаких. Налетят на разъезд или на обоз, и поминай как звали. — Николай выпустил дым в потолок и помолчал. — Так что бери, бери. И поближе держи, не в чемодан суй на дно, а к телу, в карман. Чтоб в любую секунду рука легла.

— Учту.

— То-то. — Он снова помолчал, потом сказал, глядя в сторону. — Жаль, что уезжаешь. Привык я к тебе. Сосед попался не из болтливых, нынче редкость.

Это от Николая, который сам болтал за десятерых и сплетни разносил по дому быстрее почты, прозвучало почти трогательно.

Скоро он принес обещанное. Вошел, прикрыл за собой дверь, высыпал на стол из бумажного кулька патроны. Желтые гильзы раскатились по сукну, блеснули в свете лампы.

— Тридцать. Считай.

Считать я не стал. Сколько есть, все мои. Сгреб ладонью в коробку.

— Верю.

Остаток вечера ушел на сборы. Форма, прочая медицина. Дыхательная трубка, резиновый мешок, тренажер. Нужен ли он на фронте? Черт его знает. Но, в принципе, отчитаться, что пригодился, можно. И даже нужно. Был на войне, испытывался там. Значит, все хорошо, по мнению чиновника. Уложил все очень осторожно.

Ну и, разумеется, активированный уголь и зеленку. У меня этого довольно большой запас. Удастся ли там его восполнить — кто знает. Зависит от того, где буду находиться. Активированный уголь при отравлениях средство незаменимое, а оно и в дороге отравиться можно чем угодно.

Дольше всего возился с пенициллином. Высушенные культуры я хранил двумя способами, чтоб совсем надежно. Пробирки с прокаленным песком, в который вмешаны споры, плотно закупоренные и залитые сверху свечным воском, чтоб ни капли сырости. И полоски фильтровальной бумаги, пропитанные бульоном со спорами, высушенные на тарелке и упрятанные в конверт. Часть забрал с собой, пробирки на дно саквояжа, конверт зашил под подкладку, ближе к телу. Часть оставил в квартире, спрятал по разным углам. Пусть ждет меня.

Потом начал подшивать свою форму (благо, умею). Закончил к полуночи. Сел на кровать, обвел глазами комнату. Письмо Анны лежало в ящике стола. Пусть лежит. Вернусь, достану и еще раз посмотрю на него. Или не посмотрю. Или не вернусь, и тогда все уже совсем просто.

Лег. Уснул быстро, без снов. Даже удивился сам себе.

Утром простился с Николаем еще раз. Он вышел на площадку в той же шинели, протянул руку, пожал крепко, от души. Похоже, совсем зауважал из-за моего отправления на фронт.

— Ну, бывай. Не лезь там, куда не просят.

— Постараюсь.

— Знаю я твое «постараюсь». — Он криво усмехнулся. — Вернешься, расскажешь, как там и что. Я буду тут. Меня туда не возьмут. А так бы конечно…

Аграфену застал внизу. Она распекала истопника за сырые дрова. Увидела меня с саквояжем, истопника отпустила взмахом руки, повернулась ко мне.

— Уезжаете все-таки.

— Уезжаю, Аграфена Тихоновна.

— Квартиру за вами держу. — сказала она.

— Благодарю вас, — ответил я и подумал — еще б ты не держала, деньги я заплатил, как за проживание.

— Сочтемся после. — Она оглядела меня с ног до головы. — Берегите себя там. Вы человек хороший и нужный, я таких за всю жизнь по пальцам пересчитаю. Руки мои помните? Никто помочь не мог, а вы за неделю.

Большего от нее ждать не приходилось, и этого было довольно. Я поклонился и вышел на улицу.

С прочими соседями прощаться не пошел. Купец Смородин с женой Варварой, чиновник Крестов, вдова Ольга и другие, я и здоровался-то с ними чуть ли не через раз, кивком. Незачем разводить церемонии.

На Николаевском вокзале с раннего утра творилось столпотворение. Народу набилось столько, что носильщики с тележками проталкивались боком и переругивались, расталкивая публику локтями. Под закопченными сводами стоял несмолкаемый гул, перекрытый время от времени паровозным свистком и лязгом сцепок. Пахло дымом. Я пробрался через толпу к платформе, отыскал свой поезд по номеру и сперва просто стоял, разглядывая его.

Поезд был длинный, в полтора десятка вагонов, и составлен из чего попало. Эдакий поезд — франкенштейн. В середине виднелись теплушки, товарные вагоны под солдат, с раздвижными дверями. Они были открыты настежь, из них валил махорочный дым, свешивались ноги в сапогах, слышались какие-то песни на разные лады. Еще были вагоны зеленые, третьего класса, уже забитые бородатыми мужиками, бабами с узлами и корзинами, чьими-то ревущими детьми. В конце тянулись хозяйственные платформы под брезентом, увязанные веревками, ящики, бочки, тюки прессованного сена. В самый хвост загоняли лошадей. Их вели по дощатым настилам в особые вагоны с зарешеченными окошками, кони упирались всеми четырьмя копытами, храпели, прядали ушами, косили налитыми глазами. Конюхи орали, тянули за поводья, кто-то сзади подталкивал. Одна гнедая кобыла встала намертво у самого входа, и вокруг нее уже собралась небольшая толпа советчиков, каждый знал, как надо, но толку особого не было.

По платформе текла толпа провожающих. Бабы голосили, цепляясь за солдатские рукава, кто-то совал в теплушку узелок, кто-то торопливо крестил вслед. Прошли две сестры милосердия в серых платьях и белых косынках с красным крестом, деловитые, с одинаковыми саквояжами, и я подумал, что, может, с ними и придется работать там, на той стороне. Офицер в новенькой шинели стоял у синего вагона, прощался с красивой дамой под вуалью. Держал ее за обе руки и говорил что-то вполголоса, она кивала, но глаза у нее были заплаканные. Поодаль денщик нервно караулил груду чемоданов и со злобой поглядывал на часы.

А ближе к голове стояли вагоны поприличнее. Синий, первого класса, для важных господ, с белыми занавесочками на окнах. И два желто-коричневых, второго.

Мне был нужен второй из них, второй вагон второго класса, так значилось в штампе на литере. Желтоватый кузов с темной коричневой полосой понизу, высокие окна с откидными форточками наверху, медные поручни у входа, начищенные до блеска проводницкой тряпкой. На крыше торчали жестяные вентиляторные грибки. Рядком, как шляпки. У подножки стоял проводник в форменной тужурке с бляхой на груди, проверял документы у входящих. Неспешно, с большим уважением к себе и своему труду.

Я подал ему литерное свидетельство и приказ о назначении. Проводник прочел не торопясь, скользнул взглядом по мне. А потом почему-то засуетился, отвел взгляд.

— Красный Крест?

— Врач. На фронт.

— Доброе дело, доброе. — Он вернул бумаги и как-то странно, будто с испугом, закивал. — Раненых-то с той стороны везут и везут, конца не видать, что ни день, то санитарный с Дальнего. Купе по штампу, третье от входа. Проходите, устраивайтесь, путь неблизкий.

Внутри вагон, к моему удивлению, оказался очень опрятный, чистенький. Узкий коридор, окна прикрыты занавесками с фирменной монограммой дороги, под ногами ковровая дорожка, потертая до основы, но выметенная. Двери купе из лакированного дерева, с латунными номерками. Похоже, мыли перед рейсом. По коридору сновали пассажиры, заталкивали чемоданы, переговаривались, кто-то требовал у проводника чаю, хотя проводник был на улице.

Я протиснулся по коридору, задевая чужие локти.

В одном купе уже резались в карты офицеры, на столе лежали монеты. В другом — три молоденькие сестры милосердия. Еще в одной седой мужчина в мундире молча и мрачно курил в окно, не обращая внимания на суету.

В четвертом семейство раскладывало на столике еду. Каждый устраивался, как умел. Кому здесь жить неделю, а кому ехать до конца. Кому как повезло в жизни.

Третье купе. Я взялся за ручку и отодвинул дверь.

Купе было на четверых, два дивана друг против друга, обитые красным плюшем, складной столик у окна, зеркало в простенке. И все это пространство, рассчитанное на четверых пассажиров, занимал собой один-единственный человек.

Толстый господин в шелковом стеганом халате поверх рубашки развалился на нижнем диване, закинув ногу на ногу. Перед ним на столике стояла наполовину пустая бутылка коньяка и пузатая рюмка. Чемоданы, баулы, картонные коробки и какая-то корзина с провизией были расставлены по обоим диванам, на столике и на верхних полках так плотно, что свободного места не оставалось вовсе, ни для меня, ни для кого. Лицо у господина было сытое, гладкое, красное, с маленькими быстрыми глазками и капельками пота на лбу, несмотря на утреннюю прохладу. Подрядчик, сразу видать. Из тех, что наживаются на казенных поставках, гонят на фронт гнилое сукно и тухлую солонину, а война для них золотое дно, дай бог подольше. На пальце золотой перстень, на животе цепочка от часов толщиной в палец. Хорошо человек устроился, едет с комфортом.

Он поднял на меня глаза, неспешно отпил из рюмки, поцокал языком и поставил рюмку обратно на стол.

— Вам что угодно, милейший?

— Третье купе. — Я показал ему литеру со штампом. — У меня сюда место.

Господин усмехнулся, колыхнувшись всем телом.

— Позвольте, сударь. Это купе выкуплено мной целиком. Все четыре места, до самого Иркутска. Здесь никого не будет, кроме меня. Выходите и закройте дверь.

* * *

Одно из самых поразительных и парадоксальных явлений Русско-японской войны 1904–1905 годов заключается в том, что две могущественные империи вели полномасштабную индустриальную бойню почти исключительно на суверенной территории третьего государства — Империи Цин (Китая), а также частично в Корее.

Для истории войн это был беспрецедентный случай, который во многом определил логистику, дипломатию и тяжелейший моральный фон этой кампании.

Юридический и геополитический парадокс

Официально Китай (Империя Цин) объявил о своем строгом нейтралитете в конфликте между Петербургом и Токио. Однако Пекин был настолько слаб политически и военно, что не мог защитить собственные границы.

Русские и японские армии маневрировали, рыли окопы, строили редуты и стирали с лица земли целые китайские деревни, абсолютно игнорируя тот факт, что находятся в гостях. Маньчжурия превратилась в гигантский, искусственно изолированный «колизей», куда две державы ввели миллионные армии для выяснения отношений.

Почему именно Маньчжурия?

Корнем конфликта стали зоны влияния. Россия арендовала у Китая Ляодунский полуостров (с Порт-Артуром) и построила через китайскую территорию Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) — становой хребет русского присутствия в регионе. Японцы же рассматривали Корею и Маньчжурию как свою естественную зону экспансии и буфер безопасности.

Ни один русский снаряд не упал на территорию Японских островов, и ни один японский солдат (до захвата Сахалина в самом конце войны) не ступил на исконно русскую землю. Вся кровь лилась в чужих сопках и на чужих полях гаоляна.

Своеобразие театра военных действий

Ведение войны в Маньчжурии создавало уникальную, чужеродную атмосферу, которая ломала привычные военные шаблоны:

Чужой быт и природа: Армиям приходилось выживать в экстремальном климате. Летом — удушающая жара, муссонные ливни, тропические болезни и непролазная грязь, в которой тонули артиллерийские упряжки. Зимой — ледяные штормовые ветра и промерзшая земля. Жили солдаты и располагались лазареты в китайских глинобитных фанзах, которые приходилось с боем отбирать у местных жителей. Даже в Петербурге климат будет получше!

Фактор хунхузов: Война шла посреди густонаселенной страны. Местное китайское население страдало от реквизиций, насилия и разрушений. Из-за этого расцвело массовое бандитское движение — хунхузы. Японская разведка активно скупала услуги этих банд, щедро снабжая их оружием и золотом, чтобы те нападали на русские обозы, перерезали телеграфные провода и убивали отставших солдат или одиноких санитаров.

Валютный хаос: Как следствие нахождения на чужой территории, классическая военная экономика давала сбои. Местные крестьяне отказывались принимать кредитные билеты Российской империи, требуя за провиант, скот и фураж исключительно серебро или золото.

Морально-психологический слом

Именно территориальный фактор стал одной из главных причин падения морального духа русской армии.

Русский солдат, традиционно стойкий в обороне своей родины, банально не понимал, за что он воюет. Мотивация защищать «царя и Отечество» разбивалась о суровую реальность: отечество находилось за восемь тысяч верст отсюда. Умирать от японской пули или холеры ради амбиций лесопромышленников на реке Ялу, ради чужой земли с непонятными желтолицыми крестьянами и полями чужой жуткой кукурузы — эта мысль подтачивала армию изнутри не меньше, чем снарядный голод и ошибки генералов.

* * *