Глава 20

А потом постепенно замедлил шаг и остановился. Сперва надо решить, куда вообще идти.

Самое простое лежало на поверхности. Комендант. Большой каменный дом у путей, караул при входе, телеграф, войска под рукой. Прийти, доложить, и пускай дальше думает начальство, на то оно и начальство.

Хорошая мысль, только плохая, как говорят на севере. Поэтому я ее и отбросил.

Комендант поднимет шум. Доложит генералам, те объявят тревогу, пошлют пехоту, целый полк, почти что с барабаном и горнистом. Оцепят квартал, начнут шарить по баракам, проверять бумаги, орать.

И что в итоге? А то, что у Рыжего Лиса в этом квартале глаз и ушей побольше, чем у всех генералов, вместе взятых. Донесут ему раньше, чем первая рота построится. Двести человек растают в Фуцзядяне за три минуты, будто и не было. Растворятся среди тысяч таких же синих курток, поди потом сыщи. А оружие просто перепрячут до другого раза. И выйдет, что я весь город на уши поставил впустую, а склад как был под угрозой, так и будет, только теперь они будут осторожнее.

Да и не только склад. Не получится с ним, перейдут на что-то другое. Японцы заплатят. У них деньги есть.

Нет. Шум и официоз тут враги. Нужна не лобовая атака, а тихая удавка. Тихо подвести, тихо обложить и взять разом, чтоб никто пикнуть не успел.

Стало быть, не армия. Армия умеет ходить строем и брать высоту, а ловить диверсанта в тылу не её дело. Этим занимаются другие люди. На дороге, при всей её казённой неразберихе, есть особый разряд людей, который только тем и жил, что выискивал японских лазутчиков, хунхузов под видом кули и прочую тихую сволочь.

Жандармы. Полицейское управление дороги, синие мундиры, охранка железнодорожная. Те самые, кого обыватель не любит и боится, но мне до их страхов сейчас нет никакого дела.

Где их искать, я не знал, но, думаю, это не самая большая проблема.

Прежде, однако, следовало избавиться от обузы. А именно — от золота, полученного за спасение юной жизни одного прекрасного человека. Правда, не очень юной, и человек тот не особенно прекрасен как внешностью, так и душой, но что сделано, то сделано. Возможно, эти деньги принесут человечеству много пользы. Особенно, если их у меня не отнимут.

Саквояж с золотом тянул руку, хотя и грел душу. Идти с целым состоянием к жандармскому начальнику и докладывать про заговор было верхом глупости. Вдруг на входе потребуют открыть чемоданчик. Тогда первое, о чём спросят, откуда у проезжего лекаря столько золота. И будут правы. Объяснять такое придется под протокол, а мне так нельзя, я обещал.

Да и вообще, имеет ли право военный хирург получать деньги от мафии, очень интересный вопрос.

Так что я завернул к себе.

Я отпер свою комнату. Половицу у окна я приметил ещё с вечера, она ходила под сапогом и поскрипывала. Поддел её ножом, выбил и выгреб из-под неё все и сунул туда кожаный мешок. Вроде нормально. Потом попробую положить в банк, но это будет не сегодня. Нынче нет времени, а сколько та процедура может занять — неизвестно. Пусть денек полежит здесь. Если меня сегодня убьют, золото достанется крысам, а если нет, разберёмся после.

Кольт — в кобуре. Охранная монета китайца — в кармане. Думаю, ее тоже не надо чтоб жандармы видели. Начнут их терзать смутные сомнения после такого однозначно.

Туман редел, проступали мокрые крыши, мусорные кучи по углам. Город просыпался — нехотя, но тем не менее. Мордатый дворник скрёб тротуар, зевая, как бегемот, во всю пасть. Молочник стучал бидонами. У переулка стоял заамурец с винтовкой, рослый, мрачный, и я решил подойти к нему.

— Любезный, не подскажешь, где тут жандармское управление? Которое при дороге?

Он смерил меня с ног до головы, не торопясь.

— А вам зачем?

— Затем, что надо. По службе.

Он подумал, пожевал губами и махнул рукой вдоль улицы.

— Туда ступайте. До второго угла, потом влево. Дом такой, серый, в два окна, без вывески. Найдёте.

Да, нашёл. Он и впрямь был серый и без вывески. Глухой каменный фасад, окна забраны решёткой, у крыльца топтался часовой в шинели, а во двор вели крепкие ворота. Заведение, которое не зазывает гостей.

Дальше началось то, что я и предвидел.

Дежурный за барьером выслушал меня с лицом человека, которому я очень мешаю. Я сказал, что желаю сообщить кое-что очень важное, по государственному делу, и лично старшему офицеру. Он покивал и спросил, что за дело. Дело такое, что только ему скажу, ответил я. Он покивал ещё и сказал, что их благородия принимают с девяти часов, а сейчас не было и семи, так что милости прошу обождать или прийти позже.

— Позже будет поздно, — сказал я. — К девяти с Харбином может случиться уже что угодно.

Дежурный, наклонив голову, еще раз внимательно на меня посмотрел.

Сумасшедшего во мне, должно быть, не разглядел, потому что молча ушёл за дверь и пропал там на минуту. Я стоял, считал трещины на стене. Вернулся дежурный не один, с молодым подпоручиком, заспанным и злым.

Тот отвел меня в какой-то кабинет. Я назвался, предъявил бумаги, сказал, что доктор, прибыл с эшелоном, и что дело очень не терпит. Подпоручик хмурился и не верил. В принципе, я понимал его. Сплетен и слухов он слышит в день много, но толку от них никакого.

— Послушайте, — сказал я ему наконец. — Я не прошу мне верить. Я прошу пустить меня к тому, кто решает. Десять минут. Если это все ахинея, я уйду, и все. А если нет, и вы меня сейчас завернёте, то завтра спросят, отчего жандармское управление все прозевало. И спросят в том числе и с вас, а не с меня.

Подействовало. Отвечать за большие и неведомые неприятности подпоручик не захотел. Скривился, велел ждать и ушёл наверх. Я подождал, куда деваться-то. Через четверть часа меня повели по лестнице, на второй этаж, в конец коридора, к двери без таблички.

Кабинет был тесный и накуренный. На столе грудились папки, серые, потёртые, перевязанные тесёмками, целая крепость из бумаг. За ними сидел человек лет сорока пяти, в синем мундире нараспашку, с расстёгнутым воротом. Лицо помятое, под глазами мешки. Подполковник. Он поднял на меня глаза, и глаза эти, как два буравчика. Когда на себя в зеркало смотрит, и то, наверное, подозревает увиденного там в чем-то.

— Ракитин, — сказал он, не вставая. — Андрей Платонович. Садитесь, доктор. Мне доложили, что вы сулите нам большие неприятности. Извольте, я слушаю. Только покороче, много дел. И если не сделать хоть одно из них, то неприятности точно будут.

Я сел и начал рассказывать. Обо всем, кроме подпольной операции.

Про третий пакгауз. Про двести человек, что засели там в бараках под видом артели землекопов, а на деле никакие не землекопы. Про то, что главарь у них Рыжий Лис, лесной человек, и что нынешней ночью к баракам подвезут оружие, японские винтовки и динамит, спрятанные на телегах под дровами и досками. Про то, что как раздадут оружие, так двинутся на главный артиллерийский склад, тот, что под боком, у тех же путей. Убьют охрану, заложат динамит и подымут на воздух весь запас армии, а с ним и пол-Харбина.

Ракитин слушал не перебивая. Лицо его не двигалось, только пальцы перебирали тесёмку на ближней папке, туда-сюда, нервно и машинально. Когда я закончил, он помолчал.

— Складно. — Он откинулся на спинку, стул скрипнул. — Очень складно, доктор. Так складно, что я бы вам аплодировал, кабы не одна закавыка. Вы сию минуту изложили мне то, над чем у меня тут двадцать человек бьются две недели. Что в город заходит крупная банда и метит во что-то серьёзное. А вот где именно она сидит, сколько их, когда и что они будут делать, не знают. А вы пришли с улицы и выложили в пять минут, с адресом и часом. — Он подался вперёд, и его глаза упёрлись мне в переносицу.

— Откуда у вас это?

Началось. Я ждал этого вопроса, и всё равно под его взглядом сделалось неуютно.

— Это я вам сказать не могу, — ответил я.

— Не можете. — Он криво усмехнулся. — А придётся, доктор. Понимаете ли вы, в каком вы положении? Человек с улицы является в управление и в подробностях описывает заговор. С такими точными сведениями, какие добываются только агентурой, и то не всякой. Я обязан вас задержать сию минуту. И первое, что я стану выяснять, не вы ли сами при этой банде состоите. Может, прислали вас отвести нам глаза. Может, того хуже. Так что назовите источник. Иначе вместо благодарности получите камеру.

— Камеру так камеру, — сказал я. — Только чтоб потом проблем у вас не было. У вас и во всем Харбине. Источника информации я вам не назову.

— Я доктор, — продолжил я. — Меня ночью позвали к больному. От него и узнал. Я обещал больше ничего не говорить. Это во-первых. А во-вторых, и это для вас даже важнее, тогда мы с вами лишимся человека, который очень много знает. Сегодня он отдал нам одну банду. Завтра он отдаст другую. Если, конечно, доживёт. А он не доживёт, если я раскрою рот. Так что нет. Имени не будет. Хотите, считайте это врачебной тайной, хотите какой угодно, но только я молчу.

— Благородно, — процедил он. — И весьма кстати для вас. Удобно прятать незнание за медицинской тайной.

— Я вам предлагаю проще. — Я подался вперёд в свой черёд. — Не верьте мне на слово — проверьте. Пошлите своего человека к третьему пакгаузу, пусть глянет. Если там артель честных землекопов копает себе насыпь или что они там делают, значит, я неправ, и все это мне приснилось. А если там двести человек сидят на корточках и ждут оружия, тогда у вас будет работа. Что вы теряете? А выгадать можете полковничьи погоны и крест за спасённый город. Решайте, время идёт.

Повисла тишина. Где-то за стеной стучала пишущая машинка, в окно лез серый утренний свет. Ракитин глядел на меня долго, не мигая, но я выдержал этот взгляд. На меня гигантская кобра так глядела, а тут какой-то подполковник! Не трать время, у меня иммунитет. Ты меня все равно не укусишь, а если и укусишь, то не ядовитыми зубами.

Хотя я, может, не все знаю о жандармских начальниках.

Он отвёл глаза первым.

— Чёрт с вами. — произнес он. — Сыграем по-вашему. Попробуем. Но если обманули, не обижайтесь.

Он встал, прошёлся по тесному кабинету, заложив руки за спину. Половицы под ним скрипели.

— Проверим. Но проверять так, чтоб они ничего не учуяли. Тут вся загвоздка. Пошли я к баракам своих, хоть в мундирах, хоть в штатском, их вычислят с первого взгляда. У меня каждый на полверсты пахнет жандармом. А китайцы эти смотрят зорко. Чужого видят за версту. Сунемся, спугнём, и плакала наша затея.

— А зачем открыто, — сказал я. — Можно пойти так, что ничего не поймут. Есть хорошая идея.

— Это как же?

— А вот как. На дороге что нынче гуляет? Холера на юге, тиф по эшелонам, вшей не оберёшься. Санитарное начальство дрожит, как бы зараза в Харбин не вошла, потому всех приезжих шерстят. И есть такая вещь — санитарная комиссия. Ходит по баракам, по артелям, проверяет, нет ли больных, нет ли тифозных. Дело казённое, скучное, привычное, никого не удивишь. Я доктор, при мне саквояж и бумаги. Беру пару ваших людей, из тех, кто новый или мало кому известен, санитарами. Повязки на рукава, и идём в бараки артель глядеть. Открыто, средь бела дня, с медицинским осмотром. Они нас сами пустят, потому что отказать санитарной комиссии значит навлечь на себя подозрение. А как пустят, мы поглядим, что у них там за землекопы.

Ракитин остановился.

— А вы не дурак, доктор, — сказал он. — Совсем не дурак. Но я пойду с вами. Меня там, правда, многие в лицо знают. Ну да это поправимо. Загримируемся.

Часа через два мы вышли из управления, и нас было четверо.

Ракитина было не узнать. Синий мундир он сменил на потёртый сюртук дорожного чиновника, нацепил пенсне, подклеил бородку и сделался вылитый железнодорожный крючкотвор из тех, что ездят по линии с бумагами. Даже походку переменил, шёл теперь вразвалку, с толстой папкой под мышкой. С нами шли двое его людей, оба молодые, неприметные, в простых тужурках, с белыми повязками на рукавах. Вся наша компания выглядела весьма убедительно. Положено проверять — вот и пошли, куда деваться. А так желания никакого.

— Главное, держитесь просто, — инструктировал я их по дороге. — Санитар не таращится по сторонам, он смотрит, нет ли сыпи да вшей, и морщится. Ему всё надоело. Зайдём, я буду глядеть людей, спрашивать про все на свете. А вы смотрите аккуратно.

Третий пакгауз стоял у самой реки, длинный, кирпичный, и перед ним раскинулась стройка. Насыпь, шпалы, кучи вынутой земли. Тут и впрямь будто копали. Бараки лепились в стороне, длинные дощатые сараи, крытые толем, и возле них толпился народ. Китайцы в синих куртках, в широких штанах, кто на корточках, кто прислонясь к стене.

Вот тут, ещё на подходе, у меня и засвербело под ложечкой.

Тут должен стоять шум. Землекопы орут, ругаются, смеются, кто-то спит в тенёчке, кто-то ест, кто-то режется в кости на медяки. В общем, жизнь. А тут как-то тихо. Не совсем, но все-таки. Работу, допустим, еще не начинали, потому что утро, но люди на улице почти что молчали. Никто не играл, не шутил, не смеялся. Лопаты были воткнуты в землю как попало, словно для виду.

К нам вышел китаец, видимо, старший здесь, с жидкой бородкой, в куртке почище прочих. Лицо плоское, гладкое, и улыбка приклеена. С ним толмач. Тот затараторил, закланялся. С чем пожаловали, дорогие гости, мы безмерно счастливы вас тут видеть.

Я объяснил. Санитарная комиссия дороги. На юге холера, по линии тиф, велено осмотреть все артели на предмет заразных. Простая формальность, не беспокойтесь, четверть часа, и мы уйдём. И двинулся к баракам, не дожидаясь, пока разрешат. Никто не спрашивает разрешения на казённое дело!

Старший дёрнулся было, да тут же сдержался. Понял, что упираться себе дороже. Залопотал что-то, заулыбался еще шире, повёл рукой, мол, милости просим, смотрите, у нас всё чисто. Быстро согласился. Честный артельщик стал бы ныть, что работа стоит, что время теряем. А этот сразу пустил.

Мы вошли.

В бараке было сумрачно, душно, пахло немытым телом, дымом. Нары в два яруса, тряпьё, котелки. Я пошёл вдоль нар, как и положено доктору, с важным и умным видом, наклоняясь к людям, оттягивая веко одному, другому, щупая лоб, спрашивая через толмача про жар, про ломоту. Люди отвечали послушно.

А я смотрел на руки. Брал руку будто пощупать пульс, а сам глядел на ладонь. У землекопа мозоль ложится поперёк ладони, у основания пальцев, от черенка лопаты, грубая, широкая.

А у некоторых (хотя и не у всех) мозоли были не там. Жёсткая кожа на сгибе указательного, на подушечке большого. Так набивает руку не лопата. Стрелковая мозоль, причем, такое впечатление, ее хотели свести какими-то отварами или черт их знает чем еще, потому что иногда светлели пятна на ладонях. А сами мозоли едва заметны.

Ракитин шёл за мной, при папке, и вид имел самый чиновничий. Прям в палату мер и весов его, под стеклянный колпак, и надпись «мелкий чиновник». Но я видел, как он скользит глазами по углам, и как у него под пенсне напряглась скула. Один из его людей нагнулся, будто поправить сапог, а сам заглянул под нары, в дальний угол, где тряпьё было свалено горой. Что он там высмотрел, я не знал, но обратно он распрямился медленно.

И еще глаза. Землекоп или простой крестьянин глядит на доктора со страхом или с тупым терпением. А эти глядели иначе. Тяжело. Снизу вверх, исподлобья, и в глазах ни страха, ни почтения. Не у всех, только у нескольких. Другие более или менее успешно притворялись. Но «не верю», как говорил Станиславский.

Я осмотрел сколько надо, велел толмачу передать, что заразных не нашли, что барак содержать в чистоте, что воду кипятить. Казенным голосом, насколько смог его изобразить. Затем мы вышли, не торопясь, как вошли. Я даже остановился у двери, записал что-то в книжечку. Старший провожал нас улыбкой и недовольными глазами.

Ворота стройки мы прошли спокойным шагом. И только когда бараки далеко скрылись за углом пакгауза, когда нас уже нельзя было видеть оттуда, Ракитин стянул пенсне и вытер лоб платком. Рука у него чуть дрожала.

— Ну, доктор, — сказал он сипло. — Снимаю шляпу. Двести землекопов, у которых под ногтями чище, чем у меня. Преувеличиваю, но все же. И всего несколько игральных костей на весь барак. Я китайца без костей в руках отродясь не видал, они режутся даже на каторге, даже перед казнью. А эти сидят, как в монастыре. Вы правы кругом. Дай им сегодня винтовки, и завтра мы тут кровью умоемся.

Он сунул платок в карман и поглядел на меня уже другими глазами, без буравчиков. Я хотел сказать, что так не узнаю его, но передумал.

— Идём в управление. Будем думать.

…Карту разложили на большом столе. План пакгаузов, путей, бараков. Ракитин водил по ней карандашом, и теперь это был не помятый невыспавшийся чиновник, а хитрый и умный человек на своём месте, который знает дело назубок. Меня оставили в кабинете. Наверное, решив что я что-то смогу еще припомнить.

— Сначала определимся, что делать, — сказал Ракитин всем присутствующим, — а потом я доложу, кому надо. Если есть возможность продумать все самим — надо это делать. Мозги генералов думать не приучены. Преподнесем на блюде план операции — пусть одобрят, а остальное не их дело.

— Короче, первое и главное, — добавил он, постучав карандашом по воротам стройки. — Телеги пропустить. Слышите, господа? Ни на въезде, ни на путях не трогать. Пусть проедут к баракам как ни в чём не бывало. Возьмём их тогда, когда они полезут в телеги. С поличным. У нас будет совсем чуть чуть времени, когда оружие будет почти у них, но воспользоваться им они не успеют. Чтоб потом не кричали, что мы здесь мирных людей постреляли, чтоб не начался международный скандал.

Трое его офицеров кивали. Один помечал что-то в книжке.

— Дальше. — Карандаш пополз к соседним пакгаузам, тем, что стояли по бокам от бараков. — Огневой мешок. Сюда, на крыши, за углы, в проходы, в окна — людей. Осторожно, чтоб не заподозрили. Как стемнеет. Двор ляжет под перекрёстный огонь целиком. Как начнётся, бьем со всех сторон, им и деться будет некуда. У заамурцев здесь есть «Мадсен», с ним удобно, его легче пронести так, что никто не заметит.

— А не положим заодно своих? — спросил тот, что с книжкой. — Опасно получается.

— Будем рисковать. Пока будут сопротивляться — бьем без жалости. Барак простреливаем насквозь. — Ракитин не поднимал головы от карты. — Кто захочет сдаться, того в плен. Кто не захочет, того в расход. По-другому с этой публикой нельзя, сами знаете. Они пленных не берут, и нам с ними любезности не с руки. Да они и особо не заходят сдаваться. Знают, что с ними никто миндальничать не будет.

Я слушал и помалкивал. Не моё дело учить жандарма, как брать банду… Моё дело было привести его к этой банде, а уж это я сделал.

— Резерв. — Карандаш переехал к станционным воротам. — К путям подгоним маневровый. К нему прицепим платформу, на платформу взвод и трёхдюймовку на прямую наводку. Если, не приведи бог, что-то случится, картечью в упор. Это на самый чёрный случай. Но пусть будет. Лучше пусть пушка стоит без дела, чем понадобится, а её нет.

Он выпрямился, обвёл карту глазами, прикинул ещё раз.

— Оцепление по всему кварталу, цепью, в две линии. Внешняя никого не выпускает из города, внутренняя держит сам квартал. С заамурцами я сам договорюсь. К ночи всё стянем, тихо, по одному, чтоб не догадались. Главное теперь не спугнуть. До темноты сидим как мыши. Они должны довезти своё оружие и поверить, что всё гладко.

Он отложил карандаш и поглядел на меня.

— А вам, доктор, тут делать больше нечего. Спасибо. Сведения ваши Дальше работа наша, грязная и не для гостей. Ступайте к себе, заприте дверь и носа не высовывайте до утра. Под утро пришлю человека сказать, чем кончилось.

— Нет, — сказал я. — Не пойду.

Он поднял брови.

— Это отчего же?

— Оттого, что у вас к ночи будут раненые. Вы думаете, всё пройдёт гладко, по плану? Не пройдёт. На бумаге всегда чисто, а как начнётся пальба в темноте, так и полетит к чёрту всякий план. Кто-то должен быть тут же, рядом, а не за версту в лазарете, куда их ещё довезти надо. Раненный в живот живёт минуты, доктор от него в полуверсте ему не доктор, а поп. Я разверну перевязочный пункт прямо за цепью оцепления, в укрытии. И буду там. Это моё дело, не ваше.

Ракитин смотрел на меня, и в глазах его опять зашевелились буравчики, только теперь в них было ещё что-то.

— Вы понимаете, что под пули лезете? — сказал он. — Это не лазарет. Тут шальная найдёт и доктора.

— Найдёт так найдёт. — Я пожал плечами. — Мне не впервой под пулями людей штопать, на дороге успел привыкнуть. А отсиживаться, когда из-за моих слов начнётся такое, я не стану.

Раз уж я вошёл в это по самые уши, надо было досмотреть до конца, чем оно обернётся. С кольтом в кармане я чувствовал себя вовсе не беспомощным, хоть и понимал, что тут игра совсем другого уровня. Не поножовщина в темном переулке.

Ракитин подумал и махнул рукой.

— Чёрт с вами. Упрямый вы человек, доктор. Поставлю вас в крайней конторе, у западного пакгауза. С вами будут пулемётчики, при них и сидите. Только под ноги им не лезьте и команды слушайтесь. Хорошо?

— Хорошо, — сказал я.

День тянулся бесконечно. Я вернулся к себе, проверил инструмент, снова перебрал саквояж до последней склянки. Все на месте.

К вечеру за мной пришли.

Контора у западного пакгауза была низкая, тесная, заваленная пустыми ящиками. Я расчистил угол. Окна глядели прямо на двор бараков, на тот самый пустырь. Стекло я не трогал, только приоткрыл створку на палец, чтоб слышать.

Рядом, у окна, двое пулемётчиков. Молодые заамурцы, очень спокойные. Одеты в гражданское. «Мадсен» пока спрятан. Один из солдат жевал сухарь. Не торопясь, будто и не на дело пришёл, а отдохнуть. Другой постоянно глядел в окно.

Стемнело быстро. Огни в городе один за другим гасли, квартал погружался в черноту. Где-то далеко, у центра, ещё играла музыка из ресторана, и эта музыка делала тишину вокруг нас только глуше. Двор бараков лежал чёрный, мёртвый. Ни огонька. Будто и нет там никого. А там сидели двести человек и тоже ждали своей ночи.

Заморосило. Мелкий дождь зашуршал по толевой крыше, по лужам во дворе. Холод полез в приоткрытое окно. Пулемётчик, что жевал сухарь, доел, обтёр рот рукавом и начал вытаскивать пулемет из ящика. Второй помогал ему. Все молча, никто ничего не говорил.

Я сидел на ящике, в темноте, и слушал.

И тогда, сквозь шорох дождя, я услышал то, чего ждал.

Далеко, со стороны китайского квартала, в темноте заскрипели несмазанные оси. Тяжело, со стоном, гружёные телеги выползали из Фуцзядяня и катились сюда, к пакгаузам. Скрип приближался. Медленный, упрямый и неотвратимый. Пулемётчик у окна замер. Я нащупал в темноте рукоять кольта.

* * *