Глава 19

Дверь за Завьяловым закрылась, и его стакан остался на столе, пустой, с чаинками на дне. Забыл допить сосед, заговорился. Человек хороший, болтливый, но хороший. Хотел напугать, хотя большую часть того, что он говорил, я уже слышал.

Каторжники, дезертиры, хунхузы под видом артельщиков, японцы под видом китайцев, простые грабители и убийцы. Многие накачаны ханшином или опиумом, с ножами и тесаками. Прострелишь его насквозь, а он тебя зарежет, и свалимся оба рядышком. Город нарядный сверху и гнилой снизу.

Я лег на койку.

Смит-вессон у меня был. Лежал в саквояже, заряженный, шесть патронов в барабане. Русская модель, третьего калибра, короткий ствол.

Но он дешевый и не слишком удобный.

А еще у меня были деньги. На хорошее оружие хватит, а на нем здесь экономить последнее дело. Подумав, я решил пойти и купить что-нибудь посерьёзнее. Чтоб если уж стрелять, так быстро и наверняка.

На том и заснул. Со смит-вессоном под подушкой.

Магазин Чурина и компании стоял в центре, в каменном доме в два этажа, под огромной вывеской. Внутри светло, чисто, пахло кожей да лаком. Не лавка, а магазин на петербургский манер. После уличной грязи я будто в другой город попал.

Оружейный отдел нашёлся в дальнем углу. За стеклом, на сукне, лежали револьверы и пистолеты, все новенькие, в смазке. Приказчик подскочил тут же, молодой, прилизанный, в крахмальном воротничке. Угадал во мне покупателя с деньгами и расцвёл.

— Чего изволите? Для самообороны? Для охоты? В дорогу?

— Для самообороны, — сказал я. — Для города. Чтоб надёжно.

— О, тогда у меня для вас именно то, что нужно. Минуточку.

Он нырнул под прилавок и выложил передо мной плоскую коробочку. В ней, в бархатном гнезде, лежал пистолетик. Маленький, изящный, вороненый, ладный, как игрушка.

— Браунинг, бельгийский, калибр семь и шестьдесят пять. Последняя модель. Извольте взвесить.

Взял я его. Лёгкий, в самом деле ладный. В любой карман и нигде не оттопырится, носи хоть с фраком.

— В кармане жилета вовсе не чувствуется, — ворковал приказчик. — Дамы и те берут. Семь патронов в рукояти, перезаряжать одно удовольствие. Бьёт кучно, отдача пустяковая. Незаменимая вещь в дороге, всякий нынче такой берёт.

— Кучно, говорите.

— Изумительно кучно!

Я повертел пистолет ещё, потом вернул в коробку. Вещь и впрямь хорошая. В первую очередь для тира. Пуля у него с горошину, лёгонькая, быстрая. Войдёт в человека и выйдет, дырочку оставит аккуратную. А человек этой дырочки сгоряча и не заметит, особенно если до краёв залит чем-то. Дойдёт до меня и достанет ножом. Как раз о чем я и думал.

— Нет, — сказал я. — Не пойдёт. Мне нужно, чтоб с одного раза с ног валило. Кто бы передо мной ни был.

Приказчик слегка скис, но виду не подал.

— А что у вас есть потяжелее? Желательно револьвер, крупного калибра.

Тут он оживился снова. Мощное в его магазине, видать, брали реже, зато и платили за него больше.

— Есть, как не быть. Извольте подождать.

Он отошёл, погремел чем-то за стеной и принёс другую коробку, побольше и потяжелей. Открыл.

Вот это вещь.

Кольт «Нью-Сервис», сорок пятый калибр. Большой, чёрный, увесистый, барабан длинный, на шесть гнёзд. Взял я его в руку, и та сразу ощутила вес. Фунта два, не меньше. Рукоять легла плотно, всей ладонью. Не игрушка. Машина смерти.

— Американская армейская модель, — сказал приказчик уже серьёзно, перестав суетиться. — Сорок пятый калибр. Пуля огромная. Бьёт, простите за грубое слово, как кувалдой. Их за океаном для того и делали, против всякого отчаянного народа, которого мелкой пулей не остановишь. Сказывают, на войне в Филиппинах прежние, малого калибра, не брали тамошних фанатиков, и придумали вот этот, чтоб с одного выстрела укладывал, как вы и просите.

Он знал, чем меня взять. Про Филиппины он не сочинял, там действительно было такое. Пуля сорок пятого калибра, тяжёлая, тупая, идёт небыстро, зато всю силу отдаёт в тело. Не прошивает навылет, а бьёт, опрокидывает. Кто получит такую в грудь, дальше не побежит, сколько б опиума в нем не было.

— Беру, — сказал я. — И патронов. Три пачки.

— Три? — приказчик чуть приподнял брови. — На войну собрались?

Неудачно пошутил. Очень неудачно. В принципе, он и сам это понял. Сказал и осекся.

— На войну и собрался. Да мы уже на ней, если вы не знаете. Запас карман не тянет.

Заплатил я прилично. Кольт, кобура к нему, три пачки патронов, всё вместе вышло в копеечку. Приказчик завернул покупку, спросил для порядка бумаги. Я показал своё красно-крестовое предписание с орлом и короной, он только головой покивал, никаких вопросов. Фронтовому доктору оружие положено.

В комнату вернулся я к обеду. Запер дверь, выложил покупку на стол. Зарядил кольт, все шесть гнёзд, защёлкнул барабан. Тяжёлая штука, ладонь оттягивает. Зато спокойнее.

Кобуру приладил к поясу, попробовал, как револьвер вынимается. Выходило с непривычки не очень быстро, но это дело наживное. Буду тренироваться. Остаток патронов спрятал в вещах. Смит-вессон, разумеется, выбрасывать не стал, мало ли что. Один в кармане, другой в саквояже. Так спокойнее.

На ночь сунул кольт под подушку. Привычка эта так себе, я знаю, можно ненароком застрелиться во сне. Но от риска никуда не денешься, такова жизнь, а тем более, жизнь в прифронтовом городе.

День прошёл пусто. Отоспался, отъелся в дешёвой кухмистерской при доме, прошёлся немного по чистой части города, не суясь в трущобы. К вечеру вернулся, почитал при лампе все того же Буссенара, лёг рано. Надо отдыхать, пока есть возможность.

Заснул я быстро.

Когда очнулся, было совсем темно. За окном глухая ночь, ни звука во дворе, зато в дверь стучали. Тихо, осторожно, костяшками пальцев. Негромко. Чтоб лишние люди не услышали.

Так, очень интересно. Сон слетел в одну секунду, как не бывало.

Я нашарил кольт под подушкой. Сел.

— Кто? — спросил негромко.

За дверью что-то залопотали. Голос тихий, чужой, выговор китайский, слов не разобрать. И опять стук. Такой же тихий. Чего стучать, если я понял, что кто-то пришел.

Я встал, подошёл к двери боком. Доски тут потолще петербургских, но от пули явно не спасут. Левой рукой откинул крючок, правой держал кольт у бедра, взведённый. Приоткрыл дверь на ладонь, не больше.

На пороге, в полумраке коридора, стоял китаец. Невысокий, в тёмной куртке, в круглой шапочке. Лицо обыкновенное, неприметное, из тех, что не запомнишь и через минуту. Руки он держал на виду, пустые, ладонями ко мне, чтоб я видел, нет оружия. Понимал, что пришел незваный и в какой час.

Затем он поклонился. Низко, в пояс.

— Докта, — сказал он. — Вы есть докта? Лекаль?

И откуда ты это узнал, а? Но отнекиваться смысла нет. Глупо.

— Доктор, — сказал я. — Что нужно среди ночи?

— Беда, докта. Большой беда. Уважаемый человек поймал свинцовый оса. Сюда. — Он ткнул себя в бедро, высоко, у самого паха. — Кровь нет наружу, нога толстый стал, как бочка. Хоросий лекаль нада. Нада ехать. Сильно нада.

Свинцовая оса. Пуля, стало быть. Поймал пулю уважаемый человек, и пуля сидит высоко в бедре, и нога раздулась. Картинка складывалась нехорошая. А почему уважаемый человек в больницу не направился? Или он уважаемый, как говорится, «в узких кругах»?

— Кто стрелял? — спросил я, решив зайти с этого конца.

Китаец качнул головой. То ли не понял, то ли как раз все понял, поэтому отвечать и не стал.

— Нада ехать, докта. Хозяин велел просить. Хоросо платить.

И тут он сунул руку за пазуху.

Я подобрался. Палец сам лёг на спуск. Но китаец вынул мешочек, кожаный, тугой, и положил на столик, зачем-то стоявший снаружи у двери. Мешочек звякнул о доску тяжело, увесисто. Такой звук ни с чем не спутаешь. Золото.

— Залог, — сказал китаец. — Докта едет, докта лечит, докта берёт ещё. Это так, малость. Чтоб докта верил.

Я взял мешочек. Тяжёлый, ладонь оттянул. Развязал, заглянул. В свете из коридора блеснуло жёлтым. Монеты, кружками, плотно набиты. Не серебро. Золото, как я подумал.

Вот теперь надо было решать.

Думай, докта. И думай быстро. Глухая ночь, чужой город, незнакомый китаец зовёт неведомо куда, к неизвестному с пулей в ноге. Уважаемый человек, как же. Знаем мы этих уважаемых. Бандит, не иначе, главарь какой-нибудь. Стреляли в него, и стреляли за дело. Он наверняка и сам стрелял в ответ. В больницу не хочет, боится.

Ехать к нему чёрт-те куда, в ночь, одному. Может, ловушка? Заманят, разденут, выпотрошат, и привет, Сунгари, как Завьялов и говорил. Хотя на богача я не похож, с собой на такую поездку денег не возьму. Для грабителей овчина выделки не стоит.

Так что, скорее всего, не ловушка. Вероятно, и впрямь человек помирает.

Тут еще вот что. Откажусь, выгоню этого китайца, запру дверь, и что дальше? Уважаемый человек либо помрёт, либо нет, но обиду он или его люди затаят наверняка. Запомнят русского доктора, который отказался помочь. И не угадаешь ведь, что опаснее, пойти или не пойти. Тут куда ни кинь, всюду клин.

Пуля в бедре, высоко. Свинцовая оса. Нога стала толстая. Если там то, о чём я думаю, дело решится в течении нескольких часов, а может, и быстрее.

— Жди, — сказал я. — Собираюсь.

Оделся быстро. Натянул сапоги, накинул пальто. Проверил саквояж, всё ли на месте, хотя что там куда могло деться, сам собирал. Корнцанг, пинцеты, иглы, шёлк, кетгут, шприц, склянки. Кокаин, жгут, спирт, йодоформ. Метиленовая синька, та самая, в тёмном пузырьке, спасительница от щепок. Бинты. Скальпели в кофре, отдельно. Всё своё ношу с собой.

Кольт в кобуре. Если что, курс лечения будет такой. Короткий и надежный.

Китаец, кажется, понял, что я вооружен, но ничего не сказал, только поклонился опять. Дескать, дело твоё, докта, мы не в обиде, может, оно и правильно. Кто в этом городе ходит без железа, тот ходит недолго.

Внизу у дома стояла повозка. Крытая, на двух колёсах, лошадёнка мелкая, маньчжурская. Возница на облучке, тоже китаец, сидел не шевелясь, будто спал. Провожатый мой откинул полог, показал — садись.

Сел я внутрь, на жёсткую лавку. И тут провожатый, всё так же кланяясь и бормоча извинения, достал повязку.

— Не серчай, докта. Так нада. Хозяин не велит, чтоб дорогу знал. Ты лечишь, ты уходишь, дорогу не помнишь. Так всем спокойно. И тебе спокойно.

Логика своя в этом была. Не знаешь дороги, не наведёшь потом полицию. Меньше знаешь, дольше живёшь, это и мне не во вред. Я дал завязать себе глаза. Руку положил на кольт. Уж этого они мне не запретят. Опыт езды с завязанными глазами у меня, хм, уже есть. Там все закончилось вроде хорошо.

Повозка тронулась.

Ехали долго. Считал я повороты сперва, потом перестал. Налево, направо, опять налево, через ухабы, по доскам, по грязи. Колесо то проваливалось, то стучало по твёрдому. И всё гуще, всё ближе подступал запах, какой стоит в китайских кварталах. Уголь да помои. Фуцзядянь. Везли меня в самое его нутро, в трущобы, куда русские без крайней необходимости не суются.

Наконец повозка стала. Мне помогли слезть, провели через двор, в дверь, по какому-то проходу. Под ногами то земля, то доски. Где-то рядом говорили вполголоса, совсем не по-русски. Потом усадили и сняли с глаз повязку.

Комната была богатая, на китайский лад. Низкая, тёплая, с лежанкой-каном вдоль стены. По стенам пёстрые занавеси, на столике курильница, и от неё тянуло сладковатым тяжёлым дымом. Опиум. Накурено так, что хоть топор вешай, у меня даже слегка повело голову. Под потолком висел этот дым сизыми облаками, и сквозь него горели два бумажных фонаря.

У стен стояли двое. Китайцы. Крепкие, довольно высокие, в тёмном, у каждого за поясом ни много, ни мало — меч, короткий, широкий, и при мече ещё револьвер в кобуре. Смотрели на меня молча, не мигая. Охранники. Да уж. Эти и пристрелят, и зарежут без секунды сомнений.

А на кане, на циновках, под пёстрым одеялом лежал человек.

Немолодой, грузный, лицо широкое, желтоватое, в поту. Пот катил с него градом, рубаха на груди мокрая. Глаза полуприкрыты, дышал тяжело, с присвистом. Рядом сидели двое стариков в халатах, при них коробочки, иглы, пучки сушёной травы и даже медицинские инструменты — скальпели и прочее. Здешние лекари. Колдовали над больным и, по всему видать, доколдовались до ручки, раз послали за никому не известным русским.

При мне один из стариков поднялся, поклонился и отошел. Уступил место. Дескать, на тебя вся надежда, чужеземец.

Хорошенькое дело.

Толмач, тот самый, что меня привёз, встал рядом.

— Это хозяин, докта. Большой человек. Лечи его. Вылечишь, золота дадим много. Обязательно вылечи… обязательно…

Договаривать он не стал. Такое впечатление, если не вылечишь, обратной дороги не будет, и Сунгари, как я и думал, примет ещё одного в свои холодные объятия. Весело, конечно. Я кивнул, куда теперь деваться. Снял пальто, закатал рукава. Кобура с револьвером на месте, все ее видели, но никто ничего не сказал.

Я велел принести воды — кипячёной, горячей, и побольше, а еще таз и чистые тряпки. Толмач залопотал, в фанзе засуетились.

Затем подошел к больному и откинул одеяло. Открылась нога, правая, и сразу стало понятно, что случилось.

Бедро раздуло. Верхняя треть, у самого паха, вздулась туго, кожа натянулась и лоснилась, отливала багровым, почти чёрным. Входное отверстие отыскалось сбоку, маленькая тёмная дырочка, уже подсохшая. Крови снаружи не было ни капли. Вся ушла внутрь.

Я осторожно тронул я вздутие пальцами и чуть не отдёрнул руку. Под кожей била пульсация. Не дрожь, не дёрганье, а толчки, мощные, в такт сердцу. Будто внутри ноги сидел второй живой пульс и распирал её изнутри. Положил ладонь, переждал толчок, другой.

Шар. Под кожей наливался кровью тугой пульсирующий шар, и стенки у него тоньше бумаги.

Картина была ясная, причем хуже некуда.

Пуля прошла высоко и перебила бедренную артерию. Вернее, не перебила, а надорвала стенку. И теперь кровь из дыры в артерии хлестала не наружу, а в толщу тканей, под огромным напором, толчками. Накачала под кожей мешок, тугой, как мяч. Ложная аневризма. Точнее, пульсирующая гематома. Стенки у мешка живые ткани, мышца да кожа, и держатся они из последних сил. Толчок, другой, и лопнут. А как лопнут, кровь из бедренной ударит фонтаном, и человек вытечет за полминуты, у меня на глазах.

Китайские доктора это чуяли нутром, оттого и отступили. Резать побоялись, если даже они и умели (а наверняка как-то умели, не целебную травку ж заваривать их позвали). Правильно боялись. Сунься они сейчас прямо в этот мешок за пулей, вскрой его сдуру, давление вышибет всё к чёрту, и кровь хлынет в потолок. Хозяин помрёт раньше, чем они моргнут. А следом, надо думать, и они. Эти двое с мечами у стены очень расстроятся и захотят что-то сделать.

Так. Спокойно. Надо не лезть в мешок. Ни в коем случае не лезть в мешок.

Резать надо, но не там. Не где рвануло, а выше. Перекрыть артерию выше пробоины, остановить напор, а уж потом, на сухую, вскрывать. Перекрою кровь, мешок осядет, давление упадёт, и можно работать без фонтана. Простая мысль.

— Когда подстрелили? — спросил я, не оборачиваясь.

Толмач перевёл, старик ответил.

— Недавно, докта. Несколько часов как.

Несколько часов. Мешок копился несколько часов и до сих пор не лопнул. Чудом, похоже. Каждая минута теперь в долг. Тянуть нельзя.

Я разложил инструмент на чистой (по заверению толмача) тряпке. Велел держать фонарь ближе, к самой ноге, и одного из сторожей приставил светить. Тот глянул на хозяина, хозяин едва кивнул, и сторож взял фонарь.

Хлороформ давать я не стал. Помощника-анестезиолога нет, а в фанзе так густо несет сладким опиумным дымом, что босс и без того балансирует на границе с тем светом. Его зрачки сузились в игольное ушко и почти не реагировали на свет фонаря, дышал он пугающе редко и едва втягивал воздух. Китайцы, пытаясь унять его боль, влили в него столько опия, что добавь я сейчас хоть каплю наркоза — и его дыхательный центр просто отключится. Сердце встанет, и живым мне отсюда не выйти, если только с перестрелкой.

Резать «наживую» тоже было нельзя — от резкой боли сосуды могли спазмироваться, а сам босс рефлекторно дернулся бы, подставив артерию под скальпель. Поэтому я достал из саквояжа шприц Праваца и ампулу кокаина. Местная анестезия — то, что доктор прописал (я, то есть). Кокаин заморозит ткани локально.

Объяснил толмачу: сейчас будут уколы, потом режу.

Тот объяснил хозяину. Хозяин посмотрел на меня мутными глазами и кивнул. Дескать, режь, докта, делай что надо. Делай хоть что-нибудь!

Спиртом я протёр кожу на ладонь выше вздутия, там, где пах переходит в живот. Прощупал. Под пальцами билась артерия, толстая, как мизинец, тугая. Здоровая, целая, выше места пробоины. Вот её мне и надо.

Взял скальпель. Ну-с…

Повёл разрез вдоль, неглубокий сперва, послойно. Кожа, под ней жёлтый жир, плёнка. Кровь пошла, но мелкая, из кожи, не страшная. Тампоном промакивал, шёл вглубь осторожно. Артерию задеть тут было нельзя, чуть не туда, и пропало дело. Раздвинул ткани пальцем и зондом, добрался до пульсации. Вот она. Артерия упругая, толкается под пальцем. Цела, не тронута.

Подвёл под артерию широкую шёлковую держалку, сложенную вдвое, и не завязал, а натянул, прижав сосуд к пальцу. Концы взял зажимом. Грубо, но не так убийственно, как тонкая нить узлом. Пульсация в ноге пропала. Тот живой толчок под кожей, что распирал бедро, разом смолк. Мешок опадал на глазах, будто из него выпустили дух. Нога стала будто мёртвая.

И тут за спиной лязгнуло.

Сторожа дёрнулись. Один потянул из-за пояса меч, другой схватил кобуру. Решили, что русский губит хозяина. Что зарезал.

— Стоять! — рявкнул я во весь голос. — Не лезь под руку! Так надо! Толмач, говори им, так надо! Тронете, хозяин помрёт! Что за дикие люди в охране, черт побери!

Толмач затараторил, торопливо и испуганно. Сторожа застыли. Смотрели на хозяина. И хозяин, мутный, в поту, поднял ладонь. Чуть-чуть. Дескать, не трожьте. Пусть делает.

Меч скользнул обратно в ножны. Я выдохнул. Спина была уже мокрая насквозь. Ладно. Дальше.

Теперь можно. Напора нет, фонтана не будет. Вернулся я к вздутию, протёр спиртом. Взял скальпель и вскрыл его, прямо по багровому, широко.

Из разреза вывалились сгустки. Тёмные, студенистые, комьями. Крови живой, бьющей, не было ни капли, и это значило, что петля держит хорошо. Я выгребал сгустки пальцами, тампоном, очищал полость. На дне, в глубине, открылась сама артерия, и на ней дыра. Рваная, не больше половины ногтя, края лохматые. Вот откуда хлестало.

Пулю нашёл рядом, в стенке мешка, в сгустках. Нащупал корнцангом твёрдое, ухватил, потянул. Вышла. Длинная, с округлой головкой, в медной оболочке, чуть смятая сбоку. Бросил её в таз, она звякнула. Винтовочная, похоже. Ладно, потом разгляжу.

Дыру в артерии надо зашить. Не перевязать наглухо, нет. Перевяжешь бедренную, и нога омертвеет ниже, отвалится, и спасать тогда нечего. Сшить. Восстановить русло, чтоб кровь снова пошла как ей положено.

Я взял самую тонкую иглу, какая была, и тонкую нить. Промыл рану кипячёной водой из шприца, дочиста, чтоб видеть края. И стал шить.

Шов этот клал тонко, частыми стежками, край в край, выворачивая стенки сосуда внутренней оболочкой друг к другу, чтоб сошлись гладко, без зазубрин. Чтоб кровь внутри шла по гладкому, не цепляясь, не сворачиваясь на шве. Стежок к стежку, по кругу, не затягивая в складку. Работа тонкая, муторная, а при паршивом свете да в прокуренной фанзе сложная вдвойне. Пот заливал глаза. Толмач вытер мне лоб тряпкой. Я его не просил, сам додумался, и на том спасибо. Стежок. Ещё. Ещё. Сошлись края. Завязал последний узел, обрезал.

Теперь снять петлю. Самое страшное. Зашить-то зашил, а как держит шов под напором, узнаю только сейчас. Лопнет, и всё впустую. Кровь в потолок и привет.

Я ослабил узел на верхней артерии. Медленно. По ниточке. Стянутый сосуд дрогнул, наполнился, кровь толкнулась вниз, в ногу. Смотрел я на шов во все глаза. Шов держал. Из-под стежков проступило чуть, по капле, и встало. Сукровица, не кровь. Прижал тампоном, переждал. Чисто. Держал шов крепко.

Снял петлю совсем, вытянул шёлк из-под сосуда. Положил пальцы ниже, на ногу, к подколенной складке, нащупал. Пульс. Слабый, но был. Под пальцами толкалось. Кровь снова шла по ноге, по всей, до самого низа, по зашитому руслу. Нога ожила. Порозовела на глазах, потеплела.

Готово.

Толмач смотрел на ногу, потом на меня, и в глазах у него стоял ужас. Благоговейный, какой бывает перед колдовством. Старики-лекари и вовсе попятились. Один забормотал быстро и сложил руки, будто молился. Они тоже видели всё. Как нога померла под моими руками, посерела, и как потом ожила, налилась кровью — живой, не такой, как раньше. Для них это было не лечение, а воскрешение. Доктор умертвил ногу и оживил её обратно. Чудотворец.

Пускай думают что хотят. Мне с того ни жарко, ни холодно. Я закрыл рану. Полость вычистил, промыл, заложил марлей с йодоформом, наглухо зашивать не стал, оставил отток, чтоб не копилось. Сверху повязку. Верхний разрез, у паха, тоже зашил, там чисто. Перевязал. Всё.

Теперь ждать. Я велел сменить ему мокрую рубаху и поить понемногу чем-нибудь тёплым и безалкогольным. Жар держался, но дыхание стало легче, ушёл свист. Через час с небольшим хозяин очнулся как следует. Открыл глаза, повёл ими, нашёл свою ногу, пошевелил пальцами на ступне. Пальцы слушались. Он понял, что нога цела, и вообще, что он жив.

Сказал что-то слабым голосом. Толмач перевёл.

— Хозяин говорит, ты великий лекарь. Хозяин говорит, он был у темного порога, но ты его вернул. Хозяин не забудет.

— Передай, пусть лежит смирно, — сказал я. — Ногу не тревожить, не вставать. Повязку менять через день, рану держать в чистоте. Три недели покоя, не меньше. Первые сутки смотреть каждый час: не холодеет ли стопа, не синеет ли, не пропадает ли пульс, не раздувает ли снова. Жар будет спадать понемногу. Если опять раздует или почернеет, дело худо, тогда искать меня снова… если буду еще здесь. Запомнил?

Толмач закивал, перевёл хозяину.

Хозяин поманил толмача, шепнул ему. Тот метнулся за занавесь и вернулся не один, с ещё одним китайцем, причем тот нёс поднос. На подносе горкой лежали монеты. Золотые. Их высыпали на столик передо мной, и они раскатились, жёлтые, тяжёлые, с двуглавым орлом. Полуимпериалы. Русское золото. Горка вышла изрядная, я столько разом не видел никогда. Сколько ж тут денег⁈

Хозяин опять поманил толмача. Тот подал ему что-то с ладони, и хозяин протянул мне это сам, своей рукой, слабой и потной. Монета. Не золотая, простая, с квадратной дыркой посередине, на красном шёлковом шнурке. И шнурок завязан хитро, особым узлом, каких я не видал, весь в петлях и завитках.

— Это охранный знак, докта, — сказал толмач, и сказал с почтением, тише обычного. — Большой знак. Кто его носит, того наши не тронут. По всему городу. Покажешь узел, всякий поймёт, чей ты гость. Это дороже золота, докта. Золото всякий имеет. Этот узел не всякий. Очень не всякий!

Взял я монету. Поблагодарил, наклоном головы. Сунул в нагрудный карман, к сердцу. Кто его знает, может, и пригодится. В этом городе охранная грамота от здешней мафии может стоить дороже нагана с кольтом вместе взятых. Бумага от градоначальника местным бандитам не указ, а вот этот узелок…

Пулю я вынул из таза, обтёр, поднёс к фонарю. Любопытно стало, чем же стреляли в уважаемого человека.

Пуля была не наша. Длинная, тонкая, в мельхиоровой оболочке, целая почти, только бок смят. Наши, из трёхлинейки, потяжелей да потупее. А эта узкая, длинная, чужой работы. Японская. Из арисаки, винтовки японской армии.

Повертел я её в пальцах. Откуда у харбинских лихих людей японские армейские пули? Вопрос не праздный.

— Чем это в хозяина стреляли, не знаешь? — спросил я толмача, показав пулю. — Пуля-то японская, армейская. Откуда такая?

Толмач глянул на хозяина. Тот, услышав про пулю, чуть приподнялся на локте. Видно, тема была ему близкая и злая. Заговорил, медленно, с придыханием, и толмач переводил следом.

— Хунхузы стреляли, докта. Банда Рыжего Лиса. Знаешь такого? Нет, откуда тебе знать. Злой человек, лесной разбойник. Хозяин держит лодки на реке, на Сунгари, возит товар. Рыжий Лис приходил, требовал лодки. Для своего дела, тайного. Хозяин не дал. Свои лодки, своё дело, с русскими ссориться не хотел. Тогда они стреляли. Думали, убили. Не убили.

Хозяин говорил, и желтоватое лицо его, при всей слабости, наливалось злобой. Мести хочет, ага. Старая, как мир, история. Желание отомстить толкает его на язык.

— Хозяин говорит тебе важное, докта, — продолжал толмач и понизил голос совсем, до шёпота, хоть в фанзе и так были одни свои. — Слушай хорошо. Рыжий Лис и его люди, они теперь не в лесу. Они в городе. Здесь. В Харбине.

— Зашли тихо. Двести человек. Под видом артели. Землекопы, чернорабочие, наняты будто на дорогу, на насыпь, еще куда-то. Кто их считает, кули да кули, все на одно лицо. А они не кули. Они хунхузы Рыжего Лиса, и каждый воин.

Двести человек. Я переспросил, не ослышался ли. Толмач кивнул. Двести.

— Сидят в бараках. У реки, возле большого пакгауза, третьего по счёту. Там их гнездо. Ждут.

— Чего ждут? — спросил я.

Толмач выслушал хозяина, ответил.

— Оружия ждут, докта. Винтовок и взрывчатки. Своих при них пока нет, попрятаны, пронести в город трудно, на въезде смотрят. Винтовки японские, и взрывчатка, динамит. Завтра ночью повезут наверное, долго ждать им нельзя, опасно. На телегах, под дровами и досками. Спрячут и ввезут к баракам, к третьему пакгаузу. Как привезут, раздадут оружие, и тогда…

Толмач замолчал.

— И тогда что? — спросил я тихо.

— Большой склад, докта. Главный. Где у русских снаряды, порох, патроны на всю армию. Он рядом, у тех же путей. Рыжий Лис подведёт людей и взорвёт. Двести человек с винтовками да динамитом, ночью, врасплох. Охрану убьют, склад на воздух. Весь Харбин тряхнёт. И поезда встанут, и снаряды на юг не пойдут, и армия без огневого припаса. Японцам того и надо. Им Рыжий Лис и служит, за их золото. Понял, докта?

Понял. Чего тут не понять. Я понял слишком хорошо, и от этого понимания по спине пополз холодок.

— Когда привезут оружие? — спросил я. Голос вышел немного чужой.

— Завтра ночью. До света. К рассвету раздадут. А на следующий день начнут.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я толмача, хотя ответ знал наперёд.

Толмач усмехнулся, нехорошо.

— Хозяин зол на Рыжего Лиса. Хочет, чтоб того не стало. Сам не может, людей у Лиса много. А ты русский. У тебя свои солдаты, свои начальники. Скажешь им, они и накроют Лиса. Лис пропадёт, хозяин отомстит, а руки чистые. Хозяин умный. — Толмач помолчал. — А ты, докта, не дурак. Сам понимаешь, что делать.

Меня вывели тем же порядком. Завязали глаза, усадили в повозку, повезли назад через ухабы. Я не считал поворотов. Не до того. В голове стучало одно. Двести человек. Третий пакгауз.

Повязку сняли где-то на пустыре, на краю русской части. Толмач указал рукой, туда, мол, прямо, выйдешь к домам. Поклонился в последний раз и канул в темноту вместе с повозкой, будто и не было его.

Я остался один. Над землёй стелился туман, седой, низкий. Сырость пробирала до костей. Где-то далеко загудел маневровый на станции.

В саквояже у меня лежало целое состояние золотом и охранная монета китайской мафии. А в голове тикало. Времени оставалось всего ничего. Надо было отыскать в спящем чужом городе нужного человека. Не простого. Толкового офицера, который умеет слушать и за хунхузами охотится. Найти, убедить, что я не сумасшедший, и захлопнуть капкан, пока двести вооружённых людей не подняли Харбин на воздух.

Я застегнул пальто, нащупал в кобуре кольт и пошел дальше.

* * *

К началу Русско-японской войны Харбин представлял собой уникальное явление — русский город-миллионер, выросший посреди китайской Маньчжурии всего за несколько лет благодаря строительству КВЖД. Город был разделен: благополучные европейские районы (Новый город, Пристань) контрастировали с китайским районом Фуцзядянь, где царили свои законы и своя иерархия.

Там сформировалась мощная организованная преступность, которая кардинально отличалась от лесных разбойников-хунхузов.

Китайская городская мафия того времени выросла из традиционных «тайных обществ» (братств, триад или так называемых бан). Это были жестко структурированные теневые синдикаты, которые часто маскировались под купеческие гильдии, артели грузчиков или транспортные компании.

Их главные статьи доходов:

Мафия контролировала сотни курилен в Фуцзядяне, куда заглядывали и китайцы, и русские солдаты. Торговля наркотиками приносила колоссальные деньги.

Китайские рабочие-кули были невероятно азартны. Мафия держала игорные дома (фан-тан, ма-джонг, кости), выкачивая из работяг заработанные на железной дороге копейки.

Ни один кули не мог получить работу на русской стройке без одобрения мафии. Синдикаты выступали подрядчиками, забирая себе огромный процент от жалованья чернорабочих.

Река Сунгари была главной транспортной артерией. Мафиозные боссы владели флотилиями джонок и лодок, контролируя контрабанду золота, пушнины, оружия и алкоголя.

2. Мафия (Город) против Хунхузов (Лес) Отношения между городскими криминальными боссами и таежными хунхузами были крайне напряженными и часто переходили в кровавые войны.

Разница интересов: мафиози были, по сути, жестокими, но прагматичными бизнесменами. Им был нужен стабильный денежный поток. Хунхузы же были налетчиками — они грабили, жгли, похищали людей и уходили в лес.

Рэкет: хунхузы регулярно пытались обложить данью богатых китайских купцов и теневых боссов Харбина или требовали от них транспорт и логистику для своих нужд. Городские авторитеты не терпели чужаков на своей территории и отвечали пулями.

3. Китайскую мафию устраивала русская власть

Это один из самых интересных парадоксов Харбина. Китайские синдикаты не испытывали к русским чиновникам и генералам особой любви, но экономически Российская империя была для них «золотой антилопой».

Экономический бум: русские принесли в Маньчжурию колоссальные деньги. Строительство дороги, а затем война означали бесконечный приток золотых империалов. Армии требовалось продовольствие, фураж, транспорт, развлечения и рабочие руки. Мафия зарабатывала на этом миллионы.

Заинтересованность в стабильности: случись что, экономика города рухнула бы. Военное положение и жесткие зачистки ударили бы по опиумным притонам и контрабанде.

Симбиоз с полицией: городским авторитетам было невыгодно воевать с Заамурским округом пограничной стражи или жандармами. Более того, мафия часто использовала русскую полицию, чтобы чужими руками устранять своих врагов. Для русской администрации это тоже было удобно: китайский авторитет держит Фуцзядянь в порядке, не допускает бунтов и сдает опасных диверсантов.

Интересный факт.

Тайный язык чайной посуды (Бачжэнь / Чжэньча)

Члены маньчжурских тайных обществ общались в переполненных харбинских чайных и опиумных курильнях, не произнося ни слова. Они использовали «чайную криптографию» — систему расстановки чашек (гайваней), крышечек и чайников.

Поиск защиты: Если человек заходил в фанзу и искал покровительства местного босса, он наливал чай, а крышечку от гайвани клал на стол рядом с блюдцем, перевернув ее ручкой вниз. Для любого члена триады это читалось как крик о помощи: «Я брат в беде, прощу защиты».

Тайный торг: Если крышечка была лишь наполовину сдвинута с чашки и опиралась на ее край — это означало: «Пришел с деньгами, ищу запретный товар» (оружие или контрабанду).

Знак враждебности: Если половой в ресторане (который почти всегда был человеком синдиката) приносил чайник и ставил его на стол так, что носик чайника смотрел точно в грудь гостю, это было прямым оскорблением и угрозой. На языке мафии это означало: «Ты здесь нежеланный гость, убирайся, или прольется кровь». Своим гостям носик чайника всегда отворачивали в сторону.

Так что, уважаемые читатели, если вы зашли к соседу в гости, пьете с ним чай, а носик чайника направлен на вас, то знайте: ваш сосед — китайский мафиози и он вам не рад.

Глава — 27 тысяч знаков, справка — 4 тысячи.

* * *