Глава 24

За воротами меня встретил не штаб, а базар. Офицеры, вестовые, писари и черт их знает кто еще. В первой половине фанзы, отгороженной циновкой, сидел за столом адъютант. Молодой поручик с усталым лицом человека, который вторые сутки не спит и уже не верит, что когда-нибудь ляжет. Перед ним стопка бумаг, чернильница и толстая книга в кожаном переплете, вроде амбарной. За внутренней перегородкой, в глубине, кто-то говорил, коротко и веско, и голос этот я узнал сразу. Мищенко. Слов было не разобрать, только рокот, но интонацию ни с чем не спутаешь.

— Зауряд-врач Дмитриев, — сказал я. — При сотне подъесаула Стрижака. Велено явиться.

Поручик поднял на меня глаза, кивнул, придвинул книгу и повел пальцем по строчкам.

— Дмитриев, Дмитриев… — Палец остановился. — Есть. Дмитриев, зауряд-врач, Красный Крест. Все верно, вас ждут. Только, наверное, не сегодня. Нынче генерал занят по горло, у него люди с самого утра, до ночи не разгребем. — Он глянул на перегородку, откуда доносился рокот, и понизил голос. — Завтра к одиннадцати сюда, в штаб. Не опаздывайте, он этого не любит. А пока устраивайтесь, где стали.

— Ясно, — сказал я.

Но ясно было только одно: зачем звали, никто мне сегодня не скажет. Я вышел во двор, забрал у солдата повод и поехал обратно через деревню, к северному краю, где становились уральцы и где-то за ними моя сотня.

Я нашел казаков в основном по громкому голосу Стрижака, который кого-то за что-то распекал.

Сотня стала основательно. Первым делом лошади. Расседлали, обтерли, осмотрели спины и ноги, нет ли потертостей и засечек. Только потом навесили торбы с овсом или сунули сена, добытого у интенданта. Кони хрупали в темноте, переступали, отфыркивались, и над коновязью стоял пар.

Себя казаки кормили после лошадей. Развели костры за фанзами. Где добыли дрова — не знаю. Артельные котлы, в котлах кулеш: пшено, сало, что бог послал из мясного. Бог послал немного, но все-таки. Кашевар помешивал деревянной лопаткой, пробовал, солил. Пахло дымом, чем-то немного горелым, и запах этот в мороз, на пустой желудок, лучше всякого ресторана. Сидели на корточках вокруг котлов, ели из общего, черпая по очереди, старший первый. Хлеб резали на весу, толстыми ломтями. Разговор шел ленивый, вполголоса, про дорогу, про то, куда занесло и зачем.

— Сгоняли, значит, из камышей в степь, — тянул пожилой казак с седеющим чубом. — Из грязи да в степь. Не пойму я нашего начальства.

— А тебе понимать не платят, — отозвался сосед. — Тебе платят коня седлать, да куда велят ехать.

— Оно так. Только под Инкоу, слыхать, гонят. К самому морю опять.

— Кто слыхал?

— Люди говорят.

— Люди много чего говорят. — казак посмотрел в костер. — Наше дело телячье. Куда конь, туда и мы.

Я слушал вполуха и жевал. Значит, и до казаков уже дошло слово «Инкоу». Ай да секрет. Про меня, впрочем, спрашивать не стали. Знали, что к генералу вызвали, и помалкивали. Казак насчет этого понятливый: если офицера в штаб тянут, лучше не лезть с расспросами.

Мне налили отдельно, как положено при офицерском звании. Но я поел из общего котла, рядом с казаками. Чины на морозе греют плохо.

Ночевать набились в три большие фанзы, всей сотней, как сельди в бочке. Дышать нечем, зато тепло. Кан, китайская лежанка с дымоходами внутри, оказался целым. Глина держала тепло всю ночь. Я расстелил шинель в углу, под стеной, подложил вещи под голову и уснул, едва вытянув ноги. Переход вымотал дальше некуда.

Утром я встал раньше всех и первым делом занялся физиономией. К генералу идти небритым нельзя, это понятно. Брился тщательно, скребя двухдневную щетину и матерясь про себя, когда бритва цепляла. Вроде чисто. Обтерся, расчесался, вытряхнул и отчистил шинель от соломы и грязи. Сапоги протер тряпкой. Вид получился не парадный, но человеческий. Сойдет. Лучше я уже не сделаю.

Казаки уже вставали, кряхтя и переругиваясь спросонок. Кто-то тянулся к котлу с остывшим кулешом, кто-то шел к лошадям. Стрижак спал, накрывшись буркой с головой.

К штабу я подошел немного раньше, без пяти одиннадцать. Утро выдалось ясное, с сухим морозом. Над деревней висел дым от сотен костров и стоял сплошной гул большого лагеря. Ржали лошади, где-то ковали, где-то ругались непонятно из-за чего. Тыл действующей армии, если приглядеться, похож не на войну, а на базар. Только на людях погоны да оружие.

Тот же адъютант, тот же двор, только коней рядом вроде меньше. Адъютант, увидел меня, кивнул, встал.

— Обождите минуту.

Он скрылся за перегородкой, доложил вполголоса. Вышел, отдернул циновку.

— Прошу. Их превосходительство ждет.

Я вошел.

Внутренняя половина фанзы была теплой и низкой, с закопченным потолком. На стенах карты, приколотые прямо к глине, стол, заваленный бумагами, походная кровать в углу, прикрытая солдатским одеялом. Мищенко стоял у стола, в расстегнутом кителе. Рядом второй человек. Его я видел впервые. Немолодой, лет за пятьдесят, сухощавый, с седыми висками и коротко стриженной бородкой. Полковничьи погоны, а на них — скрещенные топорики, знак инженерного ведомства. Военный инженер, и в немалом чине.

— А, доктор. — сказал Мищенко. — Заходите, заходите. Вот, полюбуйтесь, господин полковник, это и есть тот самый лекарь, про которого я вам толковал. Который японскую канонерку камышом на дно спустил. Дмитриев, Вадим Александрович. А это полковник Свешников, Порфирий Никитич, начальник инженерной части при отряде. По подрывному делу первый человек.

— Так это вы, — сказал он. — Наслышан. Мину подвели течением. Хитро придумано, ничего не скажу. Я, признаться, когда докладывали, не поверил сперва. Больно просто.

— Простое надежнее, — сказал я.

— Верно. — Он усмехнулся в бородку. — Очень верно говорите.

Мищенко хлопнул ладонью по столу, обрывая любезности.

— Ну вот и славно, спелись. Садитесь, доктор. Разговор будет недолгий, но серьезный. И запомните сразу: все, что услышите тут, при вас и умрет. Никому ни слова.

— Уяснил, ваше превосходительство.

— Тогда слушайте.

Он развернул ко мне карту, ткнул толстым пальцем.

— Инкоу. Порт. Оттуда японец кормится, туда ему возят и снаряды, и хлеб, и все прочее. Узел. Мы задумали по этому узлу ударить. Конным рейдом, глубоко, к нему в тыл. Пожечь склады, порвать дорогу, наделать шума, чтобы он с фронта силы оттягивал сюда, к нам. Дело большое, готовим давно. — Он помолчал, глянул на меня из-под бровей. — И вот я подумал про вас. Вы канонерку утопили одной хитростью, без единого выстрела. А в Инкоу, в порту, суда стоят. Транспорты, паровые катера. Можете вы мне и там устроить такое? Чтобы порт на дно, как ту лоханку? Вода еще не замерзла, зима была теплая.

Я ответил сразу.

— Нет, ваше превосходительство. Не выйдет.

Он нахмурился.

— Почему?

— В том и беда, что больше. С канонеркой все сошлось одно к одному. Река узкая, течение как в трубе, и лодка стояла на якоре в одном месте, каждую ночь. Я знал, куда мину нести, знал, за сколько минут ее донесет. Мина сама доплыла, ее вода принесла. А порт — это залив, простор, гавань. Куда там нести и что нести? Мину под каждый борт руками не подведешь, а сама она не дойдет. Порт — это не канонерка. Это совсем другое.

Мищенко слушал, и было видно, что ответ ему не по душе. Он-то, верно, уже нарисовал себе, как порт горит и тонет от одной моей выдумки. Пришлось разочаровать.

— Жаль, — сказал он и потер лоб. — Жаль. Ну да ладно. На нет и суда нет. Порт мы и так пожжем. А вы все ж останьтесь, послушайте. Может, и вам что на ум придет. Что-то наподобие подрыва той канонерки, только на суше. Нам какие-нибудь хитрости не помешают, а вы в этом деле человек проверенный.

Свешников придвинул к себе бумаги, разложил схему.

— Извольте, — он говорил совершенно спокойно и уверенно. — Тут все просто.

— Задача — прервать движение по железной дороге к югу от Инкоу, и надолго. Средство обычное, испытанное. Подрывные партии выходят к полотну ночью, в нескольких местах разом. Закладываем под рельсы пироксилиновые шашки, рвем путь на протяжении, сколько успеем. Отдельно бьем по мостам через речки: заряд под пролет, чтобы обрушить ферму в воду. Так рвали и в турецкую кампанию, и позже. Способ верный.

Я слушал и морщился. Способ, может, и верный для учебника, только толку от него на грош. Молчать я не стал. Раз уж позвали слушать, послушаю и скажу.

— Простите, полковник. Рельсы рвать — это зря взрывчатку жечь.

Свешников поднял на меня глаза. Какой-то врач-недоучка спорит с полковником, причем по его же профилю.

— Отчего же зря?

— Оттого, что прямой рельс — это просто кусок железа. Его меняют куском железа. У японцев вдоль всей дороги лежат запасные рельсы, костыли, шпалы, это все заготовлено. Выйдет ремонтная летучка, ваш порванный участок в полверсты они за несколько часов переберут и пустят поезда. Вы ночь в грязи проползаете, людьми рискуете, взрывчатку потратите, а японец назавтра только поморщится. Не стоит труда.

Свешников выпрямился. Ему это явно не понравилось.

— А что же вы предлагаете? — раздраженно спросил он.

— Бить не по рельсам, а по тому, что рельсом не заменишь.

Я потянул к себе лист бумаги и карандаш. Так проще объяснить, на пальцах.

— Первое. Стрелки. На станциях, на разъездах, где пути расходятся, стоят стрелочные переводы. Вот эта штука, где рельс раздваивается, а посередине крестовина. Так вот, это не кусок железа. Это точный механизм. Крестовину отливают целиком, на заводе, в Японии или в Англии, и везут морем. Запасной такой на станции обычно нет, а если и есть, то одна. Взорвите стрелки на узловой станции, все, сколько их там, — и станция встала. Поезда не развести по путям, состав со встречным не разъедется. Копится пробка. Один эшелон уперся, за ним второй, третий, вся дорога позади забита. Куском рельса такое не чинят. Надо везти новую крестовину за сотни верст, а пока везут, дорога стоит.

— Допустим, — сказал Свешников. — Дальше.

— Второе. Вода. — Я нарисовал на бумаге кривой цилиндр с трубой. — Паровоз пьет воду страшно. Без воды он мертвая железка. Проехать может верст пятьдесят, ну восемьдесят, и все, ему подавай полный тендер. А набирают воду на станциях, из водокачек. Стоят такие башни, при них паровой насос, качает воду из скважины в бак. Можно не трогать рельсы вовсе, а взорвать водокачки. Разбить насосы, паровые котлы, что качают воду, на нескольких станциях подряд. И все. Японские рельсы можно сдавать в лом. Паровозы встанут посреди степи с пустыми котлами, потому что воду для паровоза них так просто не натаскаешь.

В фанзе стало совсем тихо. Мищенко смотрел на меня, подавшись вперед, и не перебивал. Свешников хмурился и думал.

— В чем-то вы правы, — холодно сказал он.

Не хотелось соглашаться, но пришлось. Не знаю, что у него творилось внутри, но держался невозмутимо.

Вернее, почти невозмутимо.

— И третье, — сказал я. — Мосты. Мосты рвать надо, тут вы правы. Но не так, как вы сказали. Вы кладете заряд посередине пролета и надеетесь на силу. Это ошибка. Мост переломится и провиснет вот так.

Я нарисовал две черты, сходящиеся вниз углом, буквой «V».

— И что японец сделает? Пригонит ремонтный поезд, накидает под провал в реку клетку из шпал, поставит домкраты, подопрет мост снизу, положит новые рельсы. И через сутки или двое пустит поезда. На малом ходу, но поедут. Провисший мост подпереть недолго.

Я перевернул лист и нарисовал ферму. Треугольники, опоры по краям, каменный бык под пятой фермы.

— Мост — это не рельс на балке. Это конструкция. Она держится узлами. Вот тут, — я ткнул карандашом в угол, где ферма ложится на быка, — опорный узел. Вся тяжесть моста стоит на нем. И вот тут, — я обвел крайние диагонали, — раскосы, что этот узел держат. Бейте сюда. Один заряд в опорный узел, два — под крайние раскосы. И мост не прогнется. Он сорвется с опоры и рухнет в реку целиком, перекрутившись под своим весом. Ляжет грудой железа поперек русла. Чтобы такое поднять, нужны тяжелые краны. У японца их тут нет и взять негде. Пока подвезут — месяц пройдет. А то и два.

Я положил карандаш.

Молчали долго. Мищенко глядел то на мою бумажку, то на меня. Свешников смотрел в сторону. Ему, кадровому инженеру, всю жизнь клавшему заряд под середину пролета, штатский лекарь только что перевернул все с ног на голову. И хуже всего, что перевернул складно.

Мищенко видел, что полковник прижат к стенке, и, как человек умный, дал ему уйти достойно.

— Так, — сказал он. — Порфирий Никитич, вы вот что. Ступайте пока к себе. Обмозгуйте на свежую голову. А в три часа приходите ко мне, доложите, что из этого выйдет по вашей инженерной части. Что годится, что нет. Толком, с расчетом. Идет?

— Да, ваше превосходительство. Тут есть о чем подумать. Много о чем.

Он вышел. Мы остались с генералом вдвоем.

Мищенко прошелся по фанзе от стены к стене, заложив руки за спину и наклонив голову. Косился на меня на ходу, будто прикидывал что-то, взвешивал. Я стоял и ждал. Не мне было начинать новый разговор.

— А вы, доктор, умный человек, — сказал он наконец, остановившись. — До чего ж умный, просто на удивление. Вы, гляжу, во всяком деле разберетесь. Рельсы, мосты, насосы эти. Удивительно.

— Читал, ваше превосходительство.

Тут я не соврал. Читать я действительно очень любил. Много всего, и очень разного. По военной технике в частности.

— Читал он. — Мищенко хмыкнул. — Мои штабные тоже читали, полки книг перечитали, а толку от некоторых… — Он остановился напротив, глянул в упор. — Вот что я надумал. Мне такая голова при себе нужна. Не в лазарете, а тут, рядом. Чтоб слушать вас по разным делам. Хуже точно не будет, а скорее выйдет лучше. Так что сделаем так.

Он загнул палец.

— С завтрашнего дня вы назначаетесь офицером для особых поручений при мне, при командующем отрядом. Это раз. И два: вы мой личный врач. При особе командующего. Будете при мне почти неотлучно, на всех советах будете сидеть. Спросят, зачем при генерале лекарь торчит… а затем, скажете, что генерал старенький, недужный, за ним глаз да глаз нужен, чтоб не помер невзначай. — Он засмеялся. — Согласны?

Будешь тут не согласен, ага. Не тот вопрос, который спрашивает.

— Согласен, ваше превосходительство. Служить рад.

— Вот и добро.

Он повернулся к перегородке и повысил голос.

— Поручик! Зайди-ка.

Адъютант возник в проеме.

— Готовь бумаги. Зауряд-врача Дмитриева, вот его, назначаю офицером для особых поручений при мне и состоять при мне же врачом. С сегодняшнего числа. Оформи честь по чести, я подпишу.

— Слушаюсь. — Поручик глянул на меня уже с иным выражением, чем вчера. Вчера я был лекарь при казачьей сотне. Сегодня — человек, которого генерал приблизил.

— Бумаги будут готовы, ваше превосходительство. Господин доктор, — обернулся он ко мне, — вам теперь и стоять не с казаками. Есть фанза для господ офицеров штаба, там вам место определят. Зайдите через полчаса за предписанием, тогда и провожу.

— Благодарю, — сказал я.

Мищенко махнул рукой, отпуская. Я вышел на мороз, во двор, где топтались кони и сновал народ.

Вот так. Утром был зауряд-врач при сотне, к обеду — офицер для особых поручений при командующем правым крылом. Быстро тут делают карьеру. Слишком быстро, чтобы радоваться без оглядки. Приблизил генерал — хорошо. Только у приближенных и врагов заводится намного больше.

Я пошел к Стрижаку. Про Инкоу ни слова, а про назначение надо сказать.

— Ну что, Матвей Кузьмич, — сказал я. — Как бы не вышло так, что отвоевался ты со мной. Забирают меня от твоей сотни.

Стрижак нахмурился.

— Это как забирают? Куда?

— В штаб. К генералу. Офицером для особых поручений при нем. И вроде как личным его лекарем.

Стрижак смотрел на меня и молчал. Потом покрутил головой, медленно, будто не верил ушам.

— Вон оно как повернулось. — Он присвистнул. — При самом Мищенко. Слыхал я, доктор, что ты у нас непростой, но чтоб эдак… За один день от сотни до генеральской свиты. Ловок.

— Так вышло. — Я развел руками. — Само собой сложилось, я и не хотел.

— Само вышло, — повторил Стрижак с усмешкой. — Как же. У тебя все само выходит, доктор. И канонерка сама утопла, и это вот само. — Он покачал головой. — Ну, дай тебе бог. Хоть и жаль. Привыкли мои к тебе. Спокойнее с лекарем, который мертвых с того света ворочает.

— Лазарет остается, — сказал я. — А я недалеко. Свидимся.

— Свидимся, — согласился он. — Тут все рядом ходят. Ну, ступай в свои штабы. Только помни, доктор: там, наверху, паркет скользкий. Оступиться легко.

— Учту.

— Уж учти. — Он хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью. — Мы тебя тут в грязи знали, а ты нас не забывай в чистом.

Я кивнул.

— Конечно.

Через полчаса, как и было велено, я вернулся в штаб. Предписание было готово, поручик отдал мне бумагу с генеральской подписью и печатью и кликнул вестового проводить. Моя офицерская фанза стояла на другом краю деревни, поприличнее большинства тех, которые я видел здесь, с целыми стенами и бумагой на окнах вместо драного тряпья. Мне отвели отдельную комнатушку, крохотную, но с каном и отдельную. После ночной тесноты это был дворец.

Я бросил в углу свои вещи. Из-за стены, из соседней комнаты, слышались голоса и звяканье стекла. Кто-то там сидел и явно не скучал.

— А я говорю — за Инкоу! — долетело сквозь стену. — За то, чтобы сгорел этот проклятый порт! Наливай!

Вот тебе и великая тайна. Не казакам говорить, ни в письмах, под трибунал за длинный язык. А тут, за стенкой, господа офицеры пьют за погибель Инкоу. Славно у нас берегут секреты. Ай да штаб.

Я стянул сапоги, растер ноги и уже прикидывал, не лечь ли сейчас, как в дверь без стука сунулась голова. Молодой офицер с румянцем во всю щеку. Пьяный, и весьма.

— Сосед! — произнес он. — Идемте к нам, доктор. Вы ведь доктор? Идемте, идемте, у нас коньяк. Настоящий, не пойло.

— Благодарю, — сказал я. — Устал я нынче, с дороги. В другой раз.

— Да какой другой раз! — Он замахал руками. — Вы гляньте только, что за коньяк. Контрабанда, в Харбин завезли, французский, настоящий. Не та бурда, что в подвалах гонят из спирта да чая. Ну хоть на четверть часа, за знакомство.

За его спиной появился второй офицер, постарше, с усами и красным лицом.

— Идите, доктор, идите, — позвал он с каким-то безбашенным весельем в голосе — Такого добра вы в своем лазарете не нальете. Это вам не спирт для протирки. Это, милостивый государь, вещь. Я — Николай Саблин, ротмистр драгунского полка, он — Андрей Чернецов, поручик.

Теперь я решил не отказываться, и тому были причины.

Два офицера, коньяк, языки развязаны, и пьют за то, о чем мне велено молчать под страхом трибунала. А мне бы не мешало знать, во что я вляпался и что тут вообще затевается на самом деле, а не по бумаге. Грех упускать.

— А впрочем, — сказал я, потянувшись за сапогами обратно, — четверть часа отчего не посидеть. За знакомство.

— Правильно! — кивнул первый офицер и посторонился, пропуская меня в дверь. — Давайте торопиться жить, насколько нам предоставляет судьба, потому что скоро мы все будем неизбежно мертвы!

— Это почему же — мертвы? — я поднял брови. По пьяне он это говорит, или…

— А вы что, не знаете, куда мы идем? Нам предстоит абсолютно безнадежное дело, из которого мы не вернемся.

Саблин плеснул мне коньяка в эмалированную кружку. Настоящий это коньяк или появившийся в результате спиртовых афер, к которым я имел некоторое отношение, сказать не могу. В этой области я не совсем не эксперт. Хотя самогон, как показала практика, гнать умею, и очень даже.

— Вы, лекари, люди святые, но слепые, — усмехнулся Саблин, поднимая свою кружку. — Инкоу, доктор. Станция и порт. Мы идем жечь их главную базу. Об этом все знают! Ну, кроме, разве что только прибывших докторов.

— Рейд, значит, — осторожно заметил я. — Но отчего же непременно мертвы? Налетели, спалили, ушли. Все, как положено.

— Налетели? — отозвался Чернецов. — Это при Суворове налетали, доктор. А сейчас колючая проволока натянута. Это бойня. Лошадь падает, бьется, задние налетают на передних… Все! Если в пешем строю… но и то, легче будет ненамного.

— И пулеметы, — продолжил Саблин. — Японцы, наверное, в каждом окне по пулемету поставили. И что будет? Спешат нас и бросят по голому снегу на проволоку… Сотни шагов по открытому месту под перекрестным огнем. Вы когда-нибудь видели, что пулемет делает с цепью?

— И ладно бы внезапно ударили! — сотник ударил кулаком по столу. — Так ведь секретности — ноль! Вся Маньчжурия гудит, что Мищенко кулак собирает. Японцы сидят и ждут нас, потирая руки. И обоз… как мы его потащим? Скорости никакой! Говорят, Куропаткин заставляет Мищенко взять его с собой. Куропаткин умный, но слишком осторожен… столько раз от этого только хуже становилось!

Я не нашел, что ответить. Сказал что-то вроде «посмотрим, поживем-увидим». От меня большего и не требовалось. Разговор зашел на посторонние темы, я старался молчать. Мы потихоньку допили коньяк (я выпил совсем чуть-чуть), и я отправился спать. Что хотел, то узнал, и новости были нерадостные. А что придумать, пока не знаю.

Проснулся я задолго до наступления утра.

В комнату кто-то зашел. Я по привычке потянулся к револьверу, но потом сообразил, что свои. Казак из сотни Матвея Стрижака, не помню, как его зовут. Глаза у него печальные и растерянные.

— Ваше благородие… Я за вами…

— Что случилось?

— Матвея подстрелили…

— Он жив?

— Жив, но…

Конец 6-го тома, но не конец цикла! Приключения продолжаются!