Глава 2

Записку я отнес наутро, едва рассвело. Побрился, почистил шинель, спрятал лист в папку (у меня она была) и пошел через деревню, мимо дымящих кухонь и коновязей, туда, где над самой большой фанзой мерз на шесте генеральский знак.

В сенях толклись разные люди. Кто-то тряс сумкой с пакетами, кто-то будто дремал стоя, привалившись к стене. Обычный утренний хаос при штабе, когда всем надо и все спешат.

Адъютант сидел на прежнем месте, деваться ему было некогда. Тот самый поручик с невыспавшимся лицом, только за ночь оно сделалось еще более невыспавшееся. Перед ним росла гора утренних сводок, донесений, приказов. Он разбирал их по стопкам, макал перо, что-то помечал на полях и, судя по виду, давно делал это совершенно автоматически.

Я подошел и положил свой лист. Его в этой горе очень не хватало.

— Доброе утро. Прошу передать его превосходительству. Докладная записка, лично. И срочно.

Он поднял на меня глаза, узнал, кивнул. Взял мой лист, не разворачивая, и придвинул к себе. Разбирать его прямо сейчас, посреди этого потока, он явно не собирался.

— Передам, — сказал он. — Положу к остальным.

— Господин поручик, у меня к вам еще одно дело. Его превосходительство вчера назначил меня своим врачом и чиновником для особых поручений. Большая честь. Но где мне быть? Где мое место? Надо находиться рядом, а не бегать всякий раз через полдеревни, когда понадоблюсь.

Поручик задумался. Да, ситуация. Человека, которого генерал вчера при всех приблизил, нельзя просто отправить к казакам мерзнуть у костра. Да и искать его там каждый раз, когда он понадобится, будет по меньшей мере странно. А место при штабе для него никем не предусмотрено, потому что должность выдумали вчера вечером, между делом.

— Резонно, — сказал он наконец и вздохнул. — Верно говорите. Идемте.

Он подхватил мой лист, сунул его в отдельную папку с надписью на корешке, положил папку поверх стопки бумаг и поднялся из-за стола. Я успел прочитать надпись. «К докладу командующему». Стало быть, попадет генералу если не первым, то и не последним.

Мы пошли по узкому проходу вглубь фанзы. Здешние фанзы строят все на один лад: длинная кишка с каном вдоль стены и перегородками из циновок и глины, делящими ее на клетушки. Поручик шел впереди, отодвигая плечом занавеси, и наконец толкнул скрипучую дощатую дверь в самом конце.

— Вот, — сказал он. — Другого пока нет.

За дверью оказалась каморка без окна, тесная, как чулан. Собственно, чуланом она и была раньше. Ну или кладовой при кухне или еще чем-то таким. Внутри пахло мышами, пылью и старой кожей Будто я в сундук залез, который лет двадцать не открывали.

Половину каморки занимал хлам. Два старых кавалерийских седла. Кипы газет. Пузатый медный самовар с оторванным краном, побитый, зеленый от времени. Пустые бутылки в углу, штук десять. У стены нашлось шаткий китайский столик на гнутых ножках и колченогий табурет.

— Обустраивайтесь тут, Вадим Александрович, — сказал поручик. — Барахло это я велю вынести, когда руки дойдут. Дверь держите открытой и прислушивайтесь, чтобы я вас мог позвать. Теперь вы при штабе, как и положено. А я пошел к генералу, вашу бумагу кладу к остальным. Если он что-то скажет, сообщу.

Он ушел. Я остался один в своем новом кабинете.

Кабинет советника командующего. Личного врача его превосходительства. Чиновника для особых поручений. Крохотный чулан с мышами, разбитым самоваром и стопкой газет непонятно какой давности. Забавно.

Я смахнул со столика пыль, придвинул табурет и сел. Табурет качнулся, я поймал равновесие, но приноровился. Из-за перегородки, приглушенные глиной, доносились голоса. Мищенко слышно не было, а может, я не смог его разобрать. Я сидел, слушал и ждал. Больше делать было нечего.

Сидел я довольно долго, с полчаса, а то и дольше. Успел даже почитать газету. Писали там про какие-то маневры под Красным Селом. За перегородкой то входили, то выходили, хлопала входная дверь, кто-то докладывал, кто-то ругался вполголоса. Штаб жил своей жизнью, а я сидел в чулане, как домовой, и понемногу начинал думать, что про меня забыли.

Потом в проходе застучали быстрые шаги. Занавесь отдернулась, и в дверь заглянул тот же адъютант.

— Доктор. К командующему. Срочно.

Я поднялся, одернул китель и пошел за ним. Значит, прочитал. И, похоже, быстро.

Мищенко стоял у стола, а на столе лежал мой лист. У стены, чуть в стороне, сидел на табурете еще один человек. Немолодой, подтянутый, с жестким сухим лицом, полковник. Его я раньше не видел.

— Явился, — сказал Мищенко вместо приветствия. — Заходи, доктор, заходи. Вот, полковник Загряжский, начальник штаба отряда. Николай Петрович. А это тот самый лекарь.

Загряжский встал, коротко поздоровался. Глаза у него были умные и холодные.

Мищенко постучал согнутым пальцем по моему листу.

— Прочитал я твоё послание. — Он положил лист на стол, разгладил ладонью. — Занятно. На бумаге у тебя все гладко выходит, доктор. Партия в два человека, лекари европейские, зашли, спалили, ушли. Красиво. А на деле? Ты хоть понимаешь, что там кордоны? Как ты через них пройдешь? Японец не дурак, он на подходах к порту всех шерстит.

— Понимаю, ваше превосходительство. Потому я и хочу все тщательно спрятать, и не любым лекарем идти, а немецким.

Мищенко поднял бровь.

— И это что-то даст?

— Японцы немцам верят. Всю свою медицину, всю армейскую науку они у немцев брали. Их военные врачи учились в Берлине, в Мюнхене. Немецкий диплом для них не бумажка, а почти святыня. Немецкий доктор для японского офицера человек уважаемый, почти начальство. Явится на заставу господин в хорошем платье, с саквояжем, заговорит по-немецки, покажет паспорт и диплом какого-нибудь университета, и офицер на заставе, скорее всего, козырнет и пропустит. Обыскивать такого человека всерьез, лезть в его баулы ему в голову не придет. Побоится обидеть. А если и сунется, то так, для порядка.

Загряжский слушал, чуть склонив голову. Пока молчал.

— Допустим, — сказал Мищенко. — Немец так немец. А в баулах у тебя, значит, диверсионная химия.

— Да. Под видом медицины. Так, чтобы досмотрщик заглянул и ничего не понял. Составы для поджога рассовать по аптечным банкам под видом порошков от горла, от кашля, от чего угодно. Все прочее — керосин, паклю, оболочки, ракеты для запалов, я куплю уже в самом Инкоу, у китайцев, за серебро. Этого добра там навалом, китайцы без фейерверков жить не могут. Заряды соберу на месте, в номере гостиницы.

— Любопытно, — вздохнул Мищенко.

— В гостинице поближе к станции. Немецкий доктор приехал наладить торговлю, предложить лекарства, дело обычное, в порту таких хватает. Снял номер, ходит по городу, приглядывается. А как ваша кавалерия завяжет свою демонстрацию на западной окраине и оттянет охрану на себя, я в этой суматохе подожгу склады изнутри и уйду вместе с китайцами, которые побегут кто куда. В панике на одного лишнего человека никто не смотрит.

Я замолчал. Мищенко смотрел на карту, на меня.

— А как ты туда попадешь для начала? В сам Инкоу? Не по воздуху же.

— Конечно. Через нейтральную китайскую землю. Ваши люди тайно выведут меня со вторым человеком за линию фронта, вот сюда, в сторону Синьминя. А оттуда мы уже въедем в Инкоу открыто, законно, поездом или в наемной повозке, как иностранные гости. Никто не хватает европейца, который спокойно сходит с поезда с чемоданами.

За столом стало тихо. Мищенко думал, и я его не торопил, да и как торопить генерала. Загряжский тоже молчал, но молчал как-то по-другому, будто уже прикидывал, во что это выльется, если генерал скажет «да».

— Складно, — произнес наконец Мищенко. — Складно, черт возьми. Рисково до дури, но толково. Одного человека потеряю, то есть двоих, если провалится. А если выгорит, сберегу сотни. Тут и считать нечего. — Он побарабанил пальцами по столу. — Одно плохо, доктор. Своими руками мы такое не сделаем. Не наше это ремесло. У меня лошади, шашки, пулеметы. Мы налетаем, рубим и уходим. А тут паспорта поддельные, дипломы, костюмы, бланки заграничные. Где я тебе это возьму? У меня в отряде типографии нет и портного из Берлина тоже.

— Есть у кого взять, — подал вдруг голос Загряжский.

Мищенко повернулся к нему.

— Ну?

— Ракитин. Жандармское ведомство. Он сейчас недалеко, в Тяньчжуантае, спиртовую мафию давит. У него на такие дела и мастера, и бланки, и опыт. По части бумаг и переодеваний это первый человек. Своеобразный господин, хитрый, скользкий, но толковый. Если попросить с умом, поможет.

Фамилию эту я знал слишком хорошо. Да уж! Не уйти от нее, не убежать. Ракитин. С которым мы били по рукам в той фанзе, как на ярмарке подельники, черт побери. Вслух я, разумеется, ничего не сказал. Незнакомая фамилия, услышанная впервые. Кое-чего господам военным лучше не знать. Жандармов они не слишком любят. И их знакомых.

— Есть такой, — протянул Мищенко без особой радости. — Но он — другое ведомство. Приказать ему я не могу, он мне не подчинен. А если через Петербург просить по команде, бумага год будет ходить по инстанциям, к тому времени мы Инкоу либо возьмем, либо ляжем под ним все.

— Приказывать и не надо, — сказал Загряжский. — Попросить. По-товарищески. А в награду посулить долю славы. Выгорит дело, отпишем наверх, что провернули совместно с жандармским ведомством, с его личным участием. Ему за такое орден. Жандарму боевой орден на дороге запросто не лежит. За это он постарается.

Мищенко хмыкнул.

— Умно. Люблю, когда чужими руками да к общей пользе. — Он повысил голос, обернувшись к перегородке. — Поручик!

Адъютант возник в проеме мгновенно, будто стоял и ждал.

— Пиши письмо жандармскому подполковнику Ракитину. В Тяньчжуантай. Приглашаю, дескать, пожаловать к нам по делу чрезвычайной важности, не терпящему отлагательства. Учтиво пиши, но чтоб понял, что дело серьезное и что тут ему интерес. И бегом отправляй, с нарочным, пока Ракитин в Харбин не укатил. Бросай все прочее, это вперед.

— Слушаюсь, — сказал поручик и исчез.

Мищенко снова повернулся ко мне.

— Теперь второе. Одного я тебя не пущу. Ты и сам написал: партия в два человека. Серьезные лекари поодиночке не ездят, при них либо слуга, либо секретарь, либо младший коллега. Так оно и есть, я в столицах видал. Значит, нужен тебе второй. И такой, чтоб по-немецки говорил хорошо, без запинки, а то весь маскарад рухнет на первой же заставе. Есть у тебя такой на примете?

Я подумал. Немецкий, хорошее лицо, толковая голова, желательно понимание во взрывном деле. У Мищенко, как я понимаю, таких нет, и где искать его, он не знает. Печально. В одиночку идти нельзя, один такое не провернет никак. И тут я вспомнил.

— Есть, ваше превосходительство. Поручик Воздвиженский. Артиллерист, командует полубатареей у подполковника Лихарева, в Приморском отряде. По-немецки говорит почти без акцента, я слышал. Лицо интеллигентное, за приезжего европейца сойдет легко. И, что важнее всего, во взрывчатке и во всяком таком деле разбирается лучше меня. Артиллерист как-никак. Заряды собрать, рассчитать, где рвануть, чтобы наверняка, тут его знания дороже золота.

— А Лихарев не расстроится? — усмехнулся Мищенко.

— Поворчит, ваше превосходительство. Но батарея без него не встанет. У него там есть толковые унтеры и фейерверкер, кто орудийное дело знает не хуже. А для нашего дела Воздвиженский незаменим.

Мищенко переглянулся с Загряжским. Тот едва заметно кивнул.

— Ладно. Будь по-твоему. — Генерал опять повернулся к перегородке. — Поручик! Еще бумага. В Приморский отряд, подполковнику Лихареву. Предписываю откомандировать в мое распоряжение поручика Воздвиженского, командира полубатареи, немедленно, с личными вещами. Причин не объяснять. Коротко сделай.

— Ваше превосходительство, — сказал я. — Позвольте к той бумаге приложить мою записку. Короткую, личную, для тамошнего врача.

Мищенко посмотрел на меня с удивлением.

— Это еще зачем?

— Тут у меня пациент, подъесаул Стрижак. Тяжелый. Я перед отъездом лечил солдат особым составом, у меня такой заготовлен, а с собой его я не увез. Хочу попросить нашего врача, Ростовцева, чтобы прислал сюда несколько баночек этой смеси. Стрижаку она нужна, иначе рана загниет. Дело двух строк.

Про то, что смесь эта пенициллиновая и что другой такой на всем фронте нет, я распространяться не стал. Ни к чему это генералу.

— Пиши свою записку, — махнул рукой Мищенко. — Приложат. Все, доктор. Иди пока. Ждем. Приедет, тогда и разложим все по полочкам.

Я записку написал тут же, за адъютантским столом, коротко и по делу. Сложил, отдал поручику, тот присоединил к пакету.

Ракитин не заставил себя ждать. Я думал, дня три-четыре, дорога дальняя, зима. А он явился на второй день. Быстрый человек, ничего не скажешь. Видно, письмо Мищенко зацепило его чем надо, или он сам учуял, что запахло делом покрупнее спиртовых бочек.

Эти два дня я жил в своем чулане, который так до конца и не разгребли, только вынесли седла да часть бутылок. Ну точно домовой. Хоть завывай оттуда и пугай людей. На совещания Мищенко пока меня не звал и лечить его меня не просил. Видать, забыл о своих мыслях насчет меня, или просто не до этого. Ну да ладно. Мне и в чулане хорошо. Тепло и работать не заставляют.

К Стрижаку я ходил несколько раз в день. Нога держалась. Отек понемногу спадал, серое мясо, что я оставил под вопросом, местами прижилось, местами омертвело, и это омертвевшее я при очередном осмотре срезал. Моча шла светлая, почки работали. Березин, старик дотошный, вел все записи аккуратно, час за часом, и смотрел на ногу уже без прежнего скепсиса, а скорее с удивлением.

— Здоровеет нога, — сказал он мне, разглядывая раны. — Против всех правил. Крепко вы меня озадачили, коллега.

Стрижак, к слову, оживал на глазах. Лежать спокойно он не умел, скучал, ругался, гонял санитаров и требовал, чтоб ему рассказывали, что творится в лагере. Про мое предприятие он, разумеется, ничего не знал, а я и не заикался. Знал он только, что я теперь при генерале, и по этому поводу отпускал шуточки про паркет и скользкие места.

— Ты, доктор, гляди, — сказал он, приподнявшись на локте здоровой руки. — Затевается что-то очень скоро. А ты у генерала торчишь с утра до ночи, и не знаешь.

— Лечу его, — пожал плечами я. — Стар генерал.

— Стар он, как же. — Стрижак хмыкнул. — Мищенко твой любого из нас в седле пересидит. Ну молчи, молчи. Знаю я тебя. У тебя опять что-то на уме, и опять такое, от чего у людей волосы дыбом. Только меня-то возьми, когда нога срастется. Скучно тут без твоих затей.

— Куда тебе, Матвей Кузьмич. Тебе месяц лежать, не меньше.

Срок я сильно преуменьшил, чтоб не расстраивать.

— Месяц, — проворчал он и откинулся на подушку. — Загноил ты меня тут заживо, доктор. Другой бы отпилил да отпустил, а ты держишь. Не, не надо, шучу.

Я проверял повязку, щупал пульс за лодыжкой. Бился все увереннее, стопа теплая. Дело шло на поправку, тьфу-тьфу.

На второй день, когда я был как раз у Матвея, за мной прибежал вестовой. В штаб, срочно, командующий требует.

Ракитин стоял посреди штабной фанзы, в дорожном полушубке, еще не отряхнув с плеч снег. Мищенко что-то ему говорил, Загряжский стоял рядом. Когда я вошел, Ракитин обернулся, и на короткий миг глаза у него полезли на лоб. Узнал меня, как не узнать. Но справился с собой мгновенно, за долю секунды лицо вернулось на место, разгладилось, стало вежливо-нейтральным. Только я успел заметить, а больше, надеюсь, никто.

— А вот и наш доктор, — сказал Мищенко. — Дмитриев, Вадим Александрович. Тот, кто все это затеял. Знакомьтесь.

— Ракитин, — сказал жандарм, протягивая руку.

— Очень приятно, — ответил я, пожимая ему руку, и мы посмотрели друг другу в глаза с одинаково честными, незнакомыми лицами. Артисты.

Загряжский коротко и толково изложил Ракитину суть. Про Инкоу, про склады, про опасность лобовой атаки, про мою затею с немецкими лекарями и адской химией в саквояжах. Ракитин слушал, не перебивая, чуть склонив голову набок, и по лицу его я видел, что задумка ему по вкусу. И область это его, и если получится, ордена не миновать. А если не получится — так то военные все затеяли, я здесь вообще мимо проходил.

— Что ж, — сказал он, когда Загряжский закончил. — Задумано лихо. Помочь можно. Бланки, паспорта, дипломы, рекомендательные письма, все на приличном немецком, все с настоящими печатями или неотличимыми от настоящих… все сделать можем. Костюмы, часы, саквояжи, солидный вид. Валюту дадим, золото, иены, мексиканские доллары, чтоб в порту не считать копейки. Людей, чтоб вывели за фронт, тоже найдем.

— Вот и славно, — сказал Мищенко.

— Славно, да не совсем, — Ракитин поднял палец. — Одна закавыка, ваше превосходительство, и серьезная. Господин доктор у нас кто? Красный Крест. Лицо, по международным законам неприкосновенное, не имеющее права в драку ввязываться. И вот это неприкосновенное лицо мы наряжаем, суем ему в баулы взрывчатку и посылаем жечь неприятельский тыл. Если он попадется, это не просто провал. Это международный скандал. Японцы раструбят на весь свет, что русские используют Красный Крест для диверсий, прикрываются им, как щитом. Нам этого не простят нигде, ни в Женеве, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке. Позор на всю империю.

Мищенко нахмурился. Об этой стороне дела он, похоже, не думал. Я, кстати, тоже.

— И что делать?

Ракитин помолчал, обвел нас взглядом и произнес:

— Бумагу. Прямо сейчас вы, ваше превосходительство, ее подпишите. Зауряд-врач Дмитриев пишет прошение об отчислении из Красного Креста. «Прошу отчислить меня по причине крайнего расстройства здоровья и нервного истощения, препятствующих дальнейшему исполнению врачебного долга». И еще кое-что. Очень грязное, но деваться некуда, коли речь зашла о жизнях сотен людей. Сейчас вы подпишете приказ по Сводному отряду. О том, что зауряд-врач Дмитриев подлежит изгнанию из него в связи с порочащим поведением. Датируем задним числом. Приказ этот мы положим под сукно, в отдельную папку.

Я нахмурился. Мищенко удивленно и разгневанно поднял брови.

— Даже так⁈

— Да. Для усиления. Если доктор вернется, мы при нем эту бумагу сожжем в пепельнице, и он снова герой, офицер и лицо Красного Креста, весь в белом. Но если он провалится и попадет к японцам, приказ немедля уйдет в штаб Куропаткина. И тогда официально доктор Дмитриев никакой не военный и не при Кресте. Он просто лекарь, которого вышибли из армии, а он с горя или сдуру напялил чужой костюм и по своей воле полез взрывать японцев. Империя от него отказывается. Никто за него не вступится, военнопленным его не признают. Повесят как шпиона и уголовника, и правильно сделают, скажем мы. Российская империя тут ни при чем. Грустно, но других вариантов нет. Напоминаю еще раз, что стоит на кону.

В фанзе стало тихо. Я обдумывал сказанное. Спасибо тебе, дорогой друг. Назвал все своими именами, ничего не скрывая. Меня приносили в жертву заранее, чтоб в случае чего было чем откреститься. Я бы на их месте поступил так же… или нет.

— Логично, — произнес я. — Возразить нечего.

— Рад, что понимаете. — Ракитин чуть наклонил голову.

— А что же я сделал такого… порочащего? Просто интересно. Для сведения. Вдруг кто-то спросит.

— Например, хищение казенного имущества. Спирта, скажем. С целью продажи перекупщикам. Дескать, попался доктор на том, что тащил из лазарета спирт и сбывал на сторону. Дело обыкновенное. Таких на войне пруд пруди. Возбуждать дело или нет — это уже потом.

Как мне кажется, он хотел таким образом пошутить, и чтобы шутка была понятна только нам двоим. Тонко, дальше некуда.

— Отличная мысль, — закивал я. — Правдоподобнее не придумаешь.

Я посмотрел ему в глаза, и мне показалось, что уголок рта у него едва заметно дрогнул. Вот такой у человека юмор. Черный-черный.

— Значит, договорились, — сказал Ракитин и повернулся к генералу. — Пишите приказ, ваше превосходительство. А я пока прикину, что мне понадобится выписать для нашего немецкого доктора.