Глава 3

Не знаю, что он имел в виду, но для меня (пока еще русского доктора) опомнившись, для начала выписали денщика (точнее, вестового, так будет правильней в кавалерии и казачьих частях).

Его я обнаружил в своей комнате поутру, спросонья, рука опять потянулась к кольту, но опять не дошла.

Он был широк в плечах, кривоног, а на скуластом лице с явной бурятской кровью под мохнатой забайкальской папахе прятались хитрые цепкие глаза.

— С добрым утречком, — сказал мне незнакомец. — Проснулись, ваше высокоблагородие?

— С добрым, — ответил я, рассматривая его и понимая, что на японского лазутчика он вроде не похож. — А кто вы, собственно?

— Приказный Терентий Бадмаев, — казак вытянулся. — Назначен к вам по личному приказу генерала Мищенко. — Хотите чаю?

— Наливай, Терентий, — махнул рукой я. — И рассказывай, что в округе делается.

С вестовым жизнь, как говорил кое-кто, стала лучше, стала веселей, но я был весь в мыслях о том, что будет дальше и на быт, признаюсь, особого внимания не обращал. Понять меня можно.

…Воздвиженского я увидел у коновязи. К штабу подтягивался небольшой обоз, подвод шесть, и с последней слезал человек в очках. Он слез, поправил папаху, снял с подводы чемодан и небольшой ящик, перевязанный веревкой. Потом протер очки и стал оглядываться, соображая, куда тут докладываются приезжие.

Я пошел к нему. Хорошо, что первым его встретил я, а не штабной писарь.

— Аркадий Игнатьевич.

Он обернулся, вгляделся и просиял.

— Доктор! Вадим Александрович! Вот так встреча. А я всю дорогу голову ломал. Выдернули с батареи, причин не объяснили, велели немедля и с вещами. Думал, под суд, что ли. Перебрал грехи, не нашел. Так это ваших рук дело?

— Моих. Отойдем. До того, как вы пойдете к генералу, нам надо поговорить наедине.

Он сразу посерьезнел. Умный человек, понимает быстро. Мы отошли за угол фанзы, к сложенным в штабель дровам. Ветер гонял там сухой снег, и никого не было.

— Слушаю, — сказал он.

— Сначала неприятное. Ваше имя генералу назвал я. Не спросив вас. Свинство, понимаю. Вас сорвали с батареи, везли через полфронта, и вы даже не знали зачем. Извините. По-другому не выходило: спрашивать было некогда и не через кого.

— Так. — Он нахмурился, посмотрел на меня внимательнее. — А зачем вы назвали генералу мое имя?

Я рассказал. Коротко, вполголоса, поглядывая по сторонам. Про Инкоу и про портовые склады, набитые всем, чем японец собирается воевать эту зиму и дальше. Про конный рейд, который готовится. Про то, что брать склады в лоб значит положить у пакгаузов сотни людей под пулеметы. И про двух немецких докторов, которые приедут в Инкоу раньше конницы и сделают так, что штурмовать станет почти нечего.

Воздвиженский слушал молча. Только очки поблескивали.

— Вторым доктором предлагают быть вам, — закончил я. — Взрывная часть целиком на вас. Расчет зарядов, укладка, взрыватели и прочее. Я в этом ремесле рядом с вами мальчишка. Отказаться можно, неволить никто не станет. Но сказать вам все я был обязан здесь, а не в штабе. При генерале отказываться труднее.

Он молчал с минуту. Смотрел на меня, вокруг, на дрова и что-то прикидывал. Я не торопил. Такое с ходу не решают. Откажется, пойму. Тогда буду думать заново, хотя что придумать, честно говоря, не знаю вообще.

— Знаете, что меня смущает? — сказал он наконец. — Не взрывчатка. И даже не то, что за такие дела вешают, хотя об этом вы деликатно умолчали. Немецкий меня смущает. Читаю я свободно, а разговорной практики давно нет. Начну запинаться на первой же заставе, и конец обоим.

— Не начнете. Я ваш немецкий слышал.

— Когда это?

— В отряде. Шел как-то вечером мимо вашей землянки, а вы читали вслух. По-немецки, страницу за страницей, с выражением. Что-то артиллерийское, сплошные углы и заряды. Выговор чистый. Я даже постоял немного, послушал.

Воздвиженский смутился. Кажется, покраснел, хотя на морозе не разберешь.

— Вот ведь. Слышали, значит. — Он потер переносицу под очками. — Это я нарочно вслух. Язык без разговора умирает, а говорить там не с кем. Я и проговаривал, чтобы не забыть. Со стороны, наверное, выглядело глупо.

— Выглядело умно. И, как видите, пригодилось.

Он вздохнул. Снял очки, подышал на стекла, надел обратно. Этот жест я за ним знал. Так он собирался с мыслями перед решением.

— Ладно, — сказал он. — Согласен. Дело нужное, а от нужного дела я еще не бегал. И потом, любопытно. Когда еще артиллеристу выпадет повоевать без пушки.

— Спасибо, Аркадий Игнатьевич.

— Одно жаль. — Он оглянулся в ту сторону, откуда приехал, будто мог отсюда увидеть свою артиллерию. — Полубатарею бросил на фейерверкера. Малый он толковый, но все же. Как они там без меня.

— Постреляют. Лихарев сделает так, что батарея не встанет.

— Лихарев обещал. — Воздвиженский хмыкнул. — Провожал он меня, знаете, как покойника. Сначала доктора у него забрали, теперь артиллериста. Он при мне сказал писарю: если из отряда затребуют еще и кухню, он лично поедет жаловаться Куропаткину.

— И вообще, погодите благодарить, еще неизвестно, чем кончится. — Он спохватился и кивнул на ящик у своих ног. — Чуть не забыл, голова садовая. Это вам, от Ростовцева. Шесть банок вашей мази. Он мне полчаса объяснял, как везти. Чтоб не в тепле и не на холоде. Днем я держал их в ногах, а на ночевках заносил в фанзу и ставил подальше от печки. Вез, как снаряды с дистанционной трубкой, честное слово. Целы?

Я присел, снял веревку и откинул крышку. Банки стояли в тряпках, все шесть, стекло целое. Одну я открыл и посмотрел на просвет. Мазь не расслоилась и не промерзла, цвет прежний. Молодец Ростовцев. И этот молодец, что довез.

— Целы. И вы очень вовремя. Даже не представляете, до какой степени.

— А что такое?

— Стрижак ранен.

Воздвиженский переменился в лице.

— Матвей Кузьмич? Как? Тяжело?

— Хунхузы обстреляли, с неделю назад. Пуля в плечо, это как раз ерунда, борозда по мягким тканям. Хуже другое. Коня под ним убили, он завалился и придавил ему ногу. Матвей часа три пролежал под тушей на морозе, пока нашли. Дивизионные хотели ногу пилить, я не дал. Пока отстоял. Но нога под вопросом до сих пор, и сегодня она мне не нравится. Идемте, сами его увидите. Он вам обрадуется.

Ящик с банками я забрал под мышку. Такое добро я теперь никому не доверю.

Внутри лекарни было натоплено, чадила лампа, пахло карболкой. Раненые лежали на канах вдоль стен, человек десять. Стрижака держали в дальнем углу, за пологом из палаточного полотна, на правах тяжелого и к тому же офицера.

Он услышал шаги и повернул голову.

— Доктор. Опять щупать пришел, мучитель… — Тут он разглядел второго и осекся. — Аркадий Игнатьич! Ты какими судьбами?

— Здравствуй, Матвей Кузьмич. — Воздвиженский подошел к нарам и осторожно пожал ему здоровую руку. — Вот, проездом. А ты, гляжу, устроился. Лежишь, тепло, кормят.

— Устроился, как же. — Стрижак завозился и приподнялся на локте. — Доктор меня загноил заживо и держит, как арестанта. Шагу ступить не дает, даже здоровой ногой. А ты здесь по какому делу? Батарею твою сюда перевели, что ли?

— Да нет, батарея на месте. Я сам приехал.

— Жаль. Я уж думал, опять что-нибудь топить будем, как ту лодку. Хорошее было дело, душевное.

— Ты сначала ходить заново научись, вояка, — сказал я.

— Стало быть, сам по себе. Через полфронта. Зимой. Просто так. — Стрижак перевел глаза с него на меня и обратно. — Ну молчите, молчите, конспираторы. У доктора на роже все написано, только прочесть нельзя. Опять чего-то затеяли, а меня, значит, побоку. Лежи, Матвей, скучай.

— Лежи, — согласился я. — Дай ногу посмотрю.

Я отвернул одеяло и стал снимать повязку. Бинт лежал свободно, как я и велел, никто тут его не перетягивал, спасибо и на том. Под марлей открылись обе раны, длинные, во всю голень.

И то, что я увидел, мне не понравилось еще больше, чем утром.

По краю дальней раны шла краснота. Утром была полоска в палец, к вечеру она расползлась шире и погорячела. Края припухли, налились. Отделяемое стало гуще и помутнело. До гноя дело пока не дошло, но все шло именно туда. Ткань, три часа пролежавшая без крови, сопротивляется плохо, для микробов это готовый обед.

Я тронул кожу выше раны. Горячая. Пульс за лодыжкой бился, стопа оставалась теплой и живой, с кровотоком все держалось. Значит, воевать предстояло не с омертвением, а с заразой. Что ж, теперь мне есть чем.

В листок, который вел Березин, я тоже заглянул. Записи аккуратные, час за часом, старик в этом отношении золото. Утром тридцать семь и четыре. К вечеру тридцать восемь. Само по себе не страшно, после такой травмы жар положен. Но вместе с краснотой и мутным отделяемым картина складывалась понятная. Зараза окапывалась в ране и ждала подкреплений.

Плечо я тоже глянул, раз уж взялся. Борозда стояла чистая, края розовые, сухие, кое-где уже схватились. Через пару дней можно свести швами. Хоть тут без сюрпризов.

— Ну чего ты там сопишь? — спросил Стрижак сверху. — Плохо, что ли?

— Началось воспаление. Небольшое, но мне и такое не нравится. Лежи, сейчас лечить буду.

Ящик я поставил на табурет, открыл банку. Мазь легла на марлю толстым слоем, я распределил ее шпателем и уложил марлю на обе раны. Сверху сухая повязка, опять свободная, чтоб палец проходил.

За спиной у меня кашлянули. Березин. Подошел неслышно и стоял, наблюдая за моими манипуляциями. Рядом его молодой помощник.

— Позвольте полюбопытствовать, коллега. Что это вы ему кладете?

— Мазь моего состава. Противогнилостная. Я лечил ею раненых в своем отряде, а до этого в Петербурге, и результат был. Сейчас о ней пишутся научные статьи, проходят экспериментальные исследования. Теперь так. Меня в ближайшие дни, скорее всего, отсюда отошлют, надолго ли, не знаю. А перевязки должны продолжаться без меня. Раз в день, мазь на марлю, марлю в рану, свободно, как я сейчас. Банки хранить в сенях, не у печки и не на морозе. Здесь шесть банок, хватит надолго.

Березин пожевал губами.

— Вадим Александрович. Я вам отдаю должное, ногу вы повели красиво, спорить не буду. Но уж перевязочное дело мы как-нибудь знаем и сами. Иодоформ есть, карболовая повязка есть, все средства испытанные. А мазать раненого составом, о котором мне не известно решительно ничего…

Договорить ему не дал Стрижак.

— Так, — сказал он, и голос у него стал такой, каким он командовал сотней. — Всем слушать Вадима Александровича. Как он сказал, так и делать, слово в слово. Я через его руки два раза прошел, я знаю. А если вы его не послушаете и я без ноги останусь, то я и на одной до вас допрыгаю. С шашкой. Не убежите, ваше высокоблагородие, вы человек в летах.

— Больной, вы забываетесь…

— Тихо, тихо. — Я поднял руку, пока эти двое не сцепились всерьез. — Матвей Кузьмич, лежи спокойно. А вы, доктор, поверьте мне на слово. Через неделю сами увидите, что эта мазь делает с раной. Я не прошу ничего отменять, иодоформ ваш пусть остается для остальных. Я прошу одного: этому раненому класть эту мазь. Всего лишь.

Березин посопел, глядя то на меня, то на банку.

— Воля ваша, — сказал он нехотя. — Ногу вели вы, вам и отвечать… Но имейте в виду, коллега: класть в рану неведомо что противно всем правилам врачебного искусства. Я это делаю под вашу ответственность и запишу именно так.

— Записывайте. — Я вдруг почувствовал, как устал за этот день. — Поверьте, я знаю, что делаю.

Он ушел к другим раненым, не оборачиваясь, с прямой обиженной спиной. Молодой врач потянулся за ним, но у полога задержался.

— Вадим Александрович, — сказал он вполголоса. — А состав ваш… он на чем? Хотя бы в общих чертах.

— В общих чертах: он убивает гноеродных микробов, не трогая живую ткань. Больше пока не скажу. Следите за раной и записывайте, что увидите. Через неделю сравните с любой карболовой повязкой в этой лекарне, и разговор у нас пойдет другой.

Он кивнул и ушел. Этот еще не закостенел, этому интересно. Может, будет мазать как следует.

Стрижак проводил их взглядом и хмыкнул.

— Ученые. Пилить меня они были горазды, а как лечить, так по правилам. Ты, Игнатьич, слыхал? Отошлют его. — Он кивнул на меня. — В самое, значит, интересное время доктор нам ручкой сделает. И ты тут проездом. Хорошие дела творятся, ничего не скажешь.

— Поправляйся, Матвей Кузьмич, — сказал Воздвиженский. — Вернемся, все расскажем. Что можно будет, то расскажем.

— Ага. Вернутся они. Откуда, интересно… — Стрижак махнул здоровой рукой и лег. — Идите уж. Конспираторы.

На улице Воздвиженский какое-то время молчал. Потом спросил, не глядя на меня:

— Выкарабкается он? Только честно.

— Сам он выкарабкается, он двужильный. Вопрос в ноге. Три часа под конской тушей на морозе это очень много, там мышца пострадала всерьез. Первую угрозу мы прошли. Теперь вторая. Если мазь сработает так, как работала в отряде, ногу он сохранит. Хромать, скорее всего, какое-то время будет.

— Хромать. — Воздвиженский покачал головой. — Матвей Кузьмич и хромать. Он же с седла не слезает.

— В седле хромота не видна. Сидеть в седле он точно сможет, за это я почти спокоен. Ходить пешком казаку не так уж и нужно, сам он вам это первый скажет.

— Это да. Это он скажет. — Воздвиженский невесело усмехнулся. — А хорошо получилось, с мазью. Березин, конечно, надутый индюк, но перевязывать будет, я видел, как он на Стрижака смотрел. Побаивается. Шашка, одна нога, зверская рожа, и все это прыгает за ним. Картина жуткая. Убедительно.

— На то и расчет.

Договорить нам не дали. По улице бежал вестовой, запыхавшийся, красный. Искал, видно, по всей деревне.

— Ваше благородие, господин поручик. Обоих к командующему. Срочно.

По дороге Воздвиженский одернул шинель и поправил очки. Раз, потом другой.

— Волнуетесь?

— Волнуюсь, — признался он честно. — Одно дело согласиться в разговоре с вами, у дров. Другое дело сказать это генералу в лицо. Слово, сказанное генералу, обратно не забирают.

— А вы собирались забирать?

— Нет. Но знать, что уже нельзя, все равно неуютно.

Возразить было нечего. Мне самому это чувство было знакомо, и не понаслышке.

В штабной фанзе было тесно. Мищенко сидел за столом, Загряжский стоял рядом, Ракитин расположился сбоку на табурете, нога на ногу, как в гостиной. Воздвиженский с порога вытянулся и доложился по форме, назвал себя, чин и часть.

Мищенко немного поразглядывал его. Обошел бы кругом, наверное, если б не сидел.

— Хорош, — сказал он наконец. — Очки, лицо, стать. Немец немцем. Доктор, ты его уже просветил? По глазам вижу, что просветил. Шустер. Ну, тем короче выйдет. — Он повернулся к Воздвиженскому. — Но я повторю. Суть такая, поручик. Пойдете вдвоем с доктором в Инкоу, под видом германских врачей. Впереди моей конницы. Ваше дело склады. Дело смертное, страшное, вербовать на него силой я не имею права и не стану. Потому спрашиваю один раз: согласны?

— Согласен, ваше превосходительство. — Воздвиженский ответил сразу, без паузы. — Доктор мне объяснил, что к чему. Я взвесил и согласен.

— Взвесил он. — Мищенко покосился на меня. — Быстро у вас, у молодых, весы работают. Ну, добро.

Ракитин поднялся с табурета. И без всякого перехода заговорил по-немецки, быстро, тихо-тихо, глядя Воздвиженскому в лицо. Спросил что-то длинное. Я разобрал только «Херр доктор» и что-то про университет.

Воздвиженский моргнул. Одну секунду мне казалось, что он поплывет. Но нет! Ответил, сначала медленно, потом разогнался, с придаточными, с вводными словами, и под конец даже позволил себе что-то вроде шутки. Ракитин слушал, наклонив голову.

— Годится, — сказал он по-русски. — Язык книжный, суховатый, но для ученого немца это как раз то, что надо. Теперь о деле. Сегодня к ночи, самое позднее завтра, мои люди привезут из Тяньчжуантая все хозяйство. Паспорта, дипломы, рекомендательные письма, платье, белье с правильными метками, багаж, деньги. Бумаги будут настоящие, вернее сказать, неотличимые от настоящих. Имена узнаете из паспортов, раньше времени и вам их знать незачем. Вживетесь, я проверю каждого. С той минуты, как получите бумаги, между собой только по-немецки, даже наедине, даже во сне. Привычка вырабатывается заранее или не вырабатывается вовсе. Потом мои проводники, люди верные и не раз испытанные, переправят вас за линию, китайской территорией, и доведут до Инкоу. Дальше вы сами. Вопросы?

— Пока нет, — сказал я. — Появятся, когда увижу бумаги и остальное.

— Разумно. — Ракитин чуть усмехнулся. — Бумаги появятся, появятся и вопросы.

Мищенко пристукнул ладонью по столу.

— Все, господа, на этом закончили. Поручик, вам отведут комнату в офицерской фанзе. Ступайте, отдыхайте с дороги, вы мне нужны свежим. Поручика проводить! — крикнул он за перегородку, и там сразу зашевелились.

Воздвиженский откозырял и вышел. Ракитин потянулся за ним.

— И я пойду, ваше превосходительство. Надо встретить своих, распорядиться. Честь имею.

Я тоже шагнул было к двери, но Мищенко поднял бровь.

— А ты куда собрался? Останься. Ты у меня кто, советник или мебель? Сейчас начальники колонн соберутся, будем рейд считать. Сядь вон там и слушай. А где увидишь глупость, говори. Для того и держу. Забыл, что ли?

В углу нашелся ящик, накрытый попоной, на него я и сел. Мебель, значит, все-таки. Но мебель с правом голоса.

Офицеры собрались за несколько минут. Их было шесть человек: один генерал, немолодой, кряжистый, полковник с драгунскими усами, полковник без драгунских усов, войсковой старшина из забайкальцев, еще двое, которых я не знал. В фанзе сразу стало не продохнуть. На меня покосились, кто с любопытством, кто с недоумением. Мищенко перехватил один такой взгляд.

— Доктор мой, — сказал он коротко. — Советник. При мне состоит, и пусть вас это не заботит.

Заботить их это, судя по лицам, не перестало. Но спорить с Мищенко желающих не нашлось.

Загряжский встал к карте и заговорил. Сухо, по делу, тыкая карандашом в точки. Отряд собирается в кулак, задача глубокая, идти по западному берегу Ляохэ, китайской стороной, в обход японских заслонов. Расчет на внезапность и на скорость. Верст двести с лишним в один конец, зимой, по чужой земле.

Я слушал и смотрел на офицеров. Кивали. Возражений по маршруту не нашлось, обсуждали рабочие вещи: где какая колонна ночует, где колодцы не вымерзли, где брать проводников. Поспорили о ковке. Дороги местами стояли голым льдом, и кто-то из генералов потребовал перековать всех лошадей на шипы до выступления. Ему возразили, что кузнецов не хватит, порешили ковать хотя бы головные сотни. Обычная штабная арифметика, где всего мало и все нужно вчера.

А потом полковник с драгунскими усами дождался паузы и сказал то, что, видно, держал с самого начала.

— Все это прекрасно, господа. Один вопрос. Обоз.

— Что обоз? — спросил кто-то из генералов.

— А то, что он нас похоронит. — Полковник подошел к карте. — Посчитайте сами. Фураж, сухари, патроны, санитарная часть. Выходит до полутора тысяч подвод. Полторы тысячи, господа. Такой хвост растянется верст на десять, а на переправах собьется в пробку на полдня. Конница делает рейд одним: скоростью. Мы должны валиться японцу на голову раньше, чем он поймет, откуда мы взялись. А с этим хвостом мы будем ползти, как пехота. Кавалерия без обоза прошла бы шестьдесят, а с ним будет в разы меньше. Телеграф у японца работает, считать он умеет не хуже нашего. К Инкоу он подтянет все, что успеет, по железной дороге это день пути. И встретит нас у складов готовый.

— Без обоза нельзя, — возразил генерал, тяжело поворачиваясь. — Край нищий, зимой в этих деревнях фуража не возьмешь, сами китайцы голодные сидят. Не будет обоза, через четыре дня конница встанет. Кони не люди, терпеть не умеют.

— Я не говорю без обоза. Я говорю, что с таким обозом рейд теряет смысл.

— Дороги стоят мерзлые, гладкие, — подал голос кто-то сзади. — Накатаем. Пройдут подводы, не впервой.

— По тридцать верст в сутки и пройдут. Об чем я и говорю.

Разговор пошел по кругу. Одни напирали на скорость, другие на фураж, и оба довода были верные, оттого и спорить можно было до утра. Мищенко слушал, не вмешиваясь, и катал по столу карандаш.

А я сидел на своем ящике и думал про подводы. Колесо по снегу идет тяжело. Оно проваливается, режет наст, набирает на обод смерзшийся ком. Лошадь тянет такую подводу и выматывается вдвое против летнего. А по этому же снегу деревенская кляча везет на розвальнях воз дров и не замечает. Трение другое, вот и вся наука. Об этом знает любой мужик из северной губернии. Похоже, не знает только военное ведомство, раз обоз до сих пор на колесах.

Влезать в разговор начальников колонн со стороны, конечно, наглость. С другой стороны, меня сюда для того и посадили. Где увидишь глупость, говори. Я видел.

— Ваше превосходительство. Разрешите?

Все головы повернулись ко мне. Мищенко прихлопнул карандаш ладонью.

— Говори.

— Поставьте обоз на полозья.

Стало тихо. Полковник поднял бровь.

— То есть как?

— Снять колеса, поставить подводы на санный ход. Зима, снег лег и лежит до весны. Сани по снегу идут втрое легче телеги, любой крестьянин это знает. Лошадь меньше выматывается, значит, суточный переход длиннее. И тянуть та же лошадь на полозьях может больше, значит, часть подвод вообще не понадобится, груз уплотнится. Обоз станет короче и быстрее разом.

— Сани, — повторил полковник. Было видно, что мысль он примеряет и она ему не то чтобы противна. — А не подтает? Оттепель ударит, снег сойдет, и полозья по грязи станут мертвым грузом. Колесо пройдет везде, а сани только по снегу.

— И потом, это же полторы тысячи подвод переделать, — добавил генерал. — Где столько саней взять? Где кузнецы, лес, время? У нас каждый день на счету.

— Готовые сани можно скупить у населения, — сказал я. — Китайцы зимой на санях возят, я видел. Скупить, реквизировать за плату, что найдется. Остальное переделать: полоз из жерди гнется за час, обозные мастера справятся и даже казаки смогут. Кто хочет надежнее, пусть подобьет полоз железной полосой, лом старых шин в обозе всегда есть. И не все полторы тысячи. Хотя бы половину, хотя бы треть. Кто не успеет постоянно за конницей, тех встретим на обратном пути. На нем лошадей кормить тоже надо.

— Складно у вас выходит, доктор, — сказал генерал явно без большой приязни. — Только вы человек медицинский. Обоз это наука своя, тут одним здравым смыслом не обойдешься. Упряжь под санный ход другая, оглобли другие. Начнем перекраивать, запутаемся и потеряем больше, чем выгадаем.

— Упряжь почти та же, — пробурчал войсковой старшина себе под нос, но так, что услышали все.

— А оттепель?

Тут влез войсковой старшина, забайкалец, до того молчавший в своем углу.

— Не будет оттепели. Тутошняя зима как наша, ляжет и стоит. У нас в Забайкалье до апреля весь извоз санный, и никто еще на грязи не застревал. По мерзлой дороге сани и без снега скользят, лишь бы мороз немного держался.

— А мороз тут есть, — согласился Мищенко.

Он встал из-за стола, подошел к карте и постоял, глядя на синюю жилу Ляохэ.

— Так. Спорить закончили. Мысль дельная, и я ее беру. Все полторы тысячи перекраивать скорее всего не будем, времени нет, тут полковник прав. Но что успеем, поставим на полозья. Скупить сани по деревням, платить не скупясь. Обозным мастерам заняться сегодня же. Интендантскую часть посчитать заново, под санный груз. — Он обвел глазами офицеров. — А растаять оно не растает. Здешняя зима надежнее иного союзника, уж такая она стоит. Все, господа. По местам.