Глава 19

Рассыльный явился на следующий день, в начале двенадцатого, и Семён доложил о нем почти с испугом, будто пришел пристав: с пакетом, при бляхе, требует расписки в книге. По дороге в переднюю я успел решить, что Беседин чудит. Но это было не от него. Пожилой человек в темном пальто с медной бляхой на груди держал в одной руке толстую разносную книгу, в другой пакет. На меня он посмотрел сурово и устало.

— Господину Дмитриеву, Вадиму Александровичу. Из Главного управления Российского общества Красного Креста. Извольте расписаться.

Я расписался. Пакет был плотный, казенный, с печатью управления на сургуче, и адрес на нем писали дважды. Сначала кто-то вывел «Суворовский проспект», мою старую каморку на четвертом этаже. Потом эту строку перечеркнули и ниже, другой рукой и другими чернилами, приписали нынешний адрес.

— Долго искали? — спросил я.

— Долго, — ответил рассыльный.

Он ушел, и я вскрыл пакет тут же, в передней.

Внутри лежал лист хорошей бумаги с печатным заголовком и написанным от руки текстом. Главное управление имело честь просить господина Дмитриева пожаловать 4 апреля 1905 года к семи часам вечера, с супругой, в зал заседаний Главного управления на Инженерной улице, дом четыре, на собрание, на котором состоится вручение всемилостивейше пожалованных ему наград. Внизу подпись управляющего делами и число.

Четвертое апреля — это сегодня. Однако же. Хорошо хоть не за полчаса попало к нам.

Аня читала вместе со мной.

— Поздравляю, — сказала она. — Не забыли.

— Спасибо.

Я обнял ее.

— Я, в принципе, не ради наград… но пусть будут.

— С супругой, — хитро добавила она. — Так что идем вместе.

— Конечно, вместе. Куда же я без тебя?

— Правильно говоришь… — она засмеялась. И тут же посерьезнела.

— Покажи, в чем ты собираешься идти.

Показывать было нечего. Ни у меня, ни у Ани не было одежды, подходящей для ситуации. Купленное в Харбине было слишком простым для таких случаев. Слухи о нас уже наверняка расползлись. Нас будут рассматривать, нас будут обсуждать. Выглядеть надо хорошо.

— Придется идти на Невский, — подвела итог Аня.

— Значит, Невский. Причем бегом.

Готовые платья продавали у Гостиного двора, в магазине с двумя окнами, где на подставках стояли безголовые манекены в пальто и сюртуках. Приказчик оценил меня от ворота до сапог быстрее, чем я успел снять шапку.

— Черный или темно-серый? По случаю или на каждый день?

— По случаю. Темный.

Он снял с меня мерку, ушел в глубину и вернулся с тремя сюртуками сразу, перекинутыми через руку. Первый висел на мне мешком. Второй сел. Приказчик обошел меня кругом, одернул полы, пощупал спину и объявил, что как на заказ. Он преувеличивал, но не сильно. Сюртук был черный, тонкого сукна, с шелковыми отворотами. К нему нашелся жилет из того же сукна, белая рубашка с высоким стоячим воротничком и галстук, темный, без рисунка, единственный из десятка, на который я мог смотреть без раздражения.

Приказчик попробовал было предложить к сюртуку пальто, цилиндр и трость, потому что человек, покупающий сразу все, для такого магазина находка. Пальто у меня было, трость мне была нужна как собаке пятая нога, а в цилиндре я себя представил и решил, что лучше пойду в шапке.

— Сапоги при вас хорошие, — сказал приказчик, посмотрев вниз, когда понял, что больше из меня ничего не вытянет.

В Пассаже Аня ходила по галерее быстро, не задерживаясь у того, что ей не нужно. Я шел на шаг позади и разглядывал витрины.

Она выбрала магазин на втором этаже, не самый большой, и там платье нашлось быстрее, чем я ожидал. Темно-синее, похожее на харбинское, но не суконное, а шелковое. Тоже лаконичного покроя, с длинным рукавом и небольшим стоячим воротником, без кружев, без бантов, без всего, что мешает человеку в нем двигаться. Продавщица, полная дама с булавками на груди, увела ее за занавеску, а меня усадила в кресло у зеркала и принесла журнал, который я не открыл.

Через десять минут занавеска отодвинулась.

Платье сидело так, будто его шили на нее. В плечах, в талии, по длине, нигде ни складки. Продавщица обошла Аню, ощупала швы под мышками, отступила и развела руками.

— Ни единого шва трогать не надо, сударыня. Такое бывает раз в год.

— Повезло, — сказала Аня и посмотрела на меня в зеркало. — Иначе бы шить некогда.

Про перчатки и шляпу она решила сама, за пять минут. Перчатки темные, лайковые, шляпа синяя, маленькая, без перьев. Продавщица предлагала другую, с целым птичьим крылом на боку, и Аня посмотрела на крыло так, будто ей предложили надеть на голову курицу.

На обратном пути она молчала, держа сверток на коленях, и только у Таврического сказала:

— Отец говорил, что готовое платье носят горничные. Он был бы поражен.

— Он много чем был бы поражен.

— Да. Не то слово.

Когда приехали домой, Аня развесила синее на спинке стула у окна, обошла его два раза, поправила рукав. Волновалась. Я старался вообще не думать о собрании.

К шести я был одет, и одет плохо. Галстук не давался. Я завязывал его три раза, и три раза он ложился набок, как язык у собаки в жару. Аня вошла в кабинет уже в синем, в перчатках, со шляпой в руке, посмотрела на мои усилия и отобрала галстук.

— Стой прямо. И не дыши.

Она завязала его с первого раза, как будто всю жизнь только этим и занималась, оправила воротничок и отступила на шаг.

— Ну вот. Теперь ты похож на врача, которому дают орден. А не на врача, которого сейчас арестуют.

— Вообще-то, если говорить точно, возможно и то, и другое… Поэтому схожесть объяснима.

Аня вздохнула.

— Тут ты, к сожалению, прав.

Семён принес сапоги. Смотреться в них можно было, как в самовар, и он держал их так, будто нес что-то бьющееся. Сюртук сидел, рубашка не жала, жилет застегнулся на все пуговицы. В зеркале в передней стоял человек, который выглядел прилично. Вот уж, что называется, насколько обманчива внешность, пошутил я, но шутку никто не оценил.

Аня надела шляпу перед тем же зеркалом, повернулась влево, вправо, поправила шпильку и сказала, что готова.

Внизу ждал извозчик. Мы поехали.

В доме номер четыре я уже был. Когда уезжал на войну, и когда уже вернулся. Но, разумеется, не во всех его залах и кабинетах. Сейчас около него не стояли разнообразнейшие телеги, и люди разошлись. Муравейник он сейчас не напоминал.

У подъезда виднелось несколько карет и городовой, который смотрел на приезжающих без интереса. Внутри, в прихожей, двое служителей в форменных куртках принимали шинели и подавали номерки.

За столиком у лестницы сидел чиновник с длинным списком и сверял приглашения.

— Дмитриев, Вадим Александрович. — Он нашел строку, поставил галку и поднял голову. — С супругой. Пожалуйте наверх, во второй этаж. Собрание в большом зале.

Аня поправила перчатки и взяла меня под руку. Браунинг лежал в правом кармане нового сюртука и портил ему линию. Я переложил его во внутренний. Вроде стало получше.

Зал наверху был длинный, с двумя рядами окон, закрытых на ночь тяжелыми шторами. В конце висел портрет императрицы Марии Федоровны, перед портретом стоял стол под зеленым сукном. На столе стояли в ряд футляры, красные и синие, и лежали папки. Перед столом в несколько рядов расставили стулья, и они были заняты больше чем наполовину. Врачи в сюртуках и вицмундирах, несколько офицеров, дамы, два священника, служащие общества с папками под мышкой, которые все время куда-то ходили. Никакой музыки, никаких лакеев с подносами. Собрание, а не бал. Мне это подходило.

А где же господин Борщов? Вот он, собственной персоной! Меня он тоже заметил. Подобострастно улыбнулся, поклонился. Боится, сволочь. Правильно делает.

Княгиню Гагарину я увидел раньше, чем она нас, и только потому, что она была выше всех дам в зале и стояла посередине прохода, как стоят у себя дома. Она повернула голову, увидела Аню, увидела меня и засмеялась. Смеялась она громко, и на нее даже оглянулись.

— Наконец-то! — сказала она нам. — Если бы я не назвала им ваш адрес, вас бы до сих пор искали по всему Петербургу. Они пришли ко мне с вопросом, где живет доктор Дмитриев, представьте себе. Ко мне! Как будто я справочная контора.

— Спасибо, Елизавета Сергеевна, — сказала Аня. — Значит, это вы.

— Я. Кто же еще. — Княгиня оглядела платье, шляпу, перчатки, и ничего не сказала, но в этом молчании было явное одобрение. — Вы, доктор, могли бы и сами уведомить общество, где живете. Уволились и пропали. Они вас искали по бумагам, а в бумагах вы значитесь на каком-то Суворовском.

— Я не знал, что меня ищут, ваше сиятельство.

— Теперь знаете. Идите ко мне, Анна. Отсюда ничего не видно, я вас поставлю там, где видно все. А вы, доктор, садитесь. Вас будут вызывать.

Она увела Аню вперед, к боковой стене, где стулья стояли под углом к столу, и я остался в третьем ряду один. Канцелярия, которая, отчаявшись, догадалась спросить у княгини Гагариной, заслуживала уважения.

Собрание началось с опозданием в четверть часа, что для собрания было почти вовремя.

Из боковой двери вышли несколько человек, и по тому, как встал зал, я понял, кто из них главный. Старик в генерал-адъютантском мундире, с седой бородой, с орденами, шел медленно и не глядя по сторонам, и его пропустили к середине стола. Граф Воронцов-Дашков. Председатель Главного управления. Я знал его по портретам и представлял себе почему-то немного другим. Довольно суровый, даже грозный внешний вид.

Рядом с ним сели двое: полный генерал в мундире военного врача и штатский в вицмундире, лет пятидесяти, лысоватый, с аккуратной бородкой, из тех, кто на всех собраниях сидит с папками.

Воронцов-Дашков говорил стоя и недолго. Общество, сказал он, собрало сегодня тех, кто вернулся с Дальнего Востока, и тех, кто отправлял туда поезда и людей, и сделало это для того, чтобы вручить им то, чем государь и общество отметили их труд. Речей не будет. Он сам не любит речей, а те, кто вернулся с войны, любят их еще меньше.

Потом сел. Зал сел за ним.

Штатский с папками встал и назвал себя: управляющий делами, Вельяминов. Фамилия резанула по уху. Полковник Вельяминов, приходивший к нам в Харбине с письмом графа, был другой человек, и все-таки на одну секунду мне стало неприятно. Потом это прошло.

Первым вызвали врача, вернувшегося из Маньчжурии. Немолодой, с грустным лицом, он вышел к столу и выслушал выписку об ордене Святого Станислава третьей степени. Принял от председателя футляр и грамоту и спокойно вернулся на место. Зал похлопал. Второму, заведующему санитарным поездом, зачитали благодарность Главного управления за образцовое устройство перевозки раненых, и он, тучный, с одышкой, долго кланялся. Я посмотрел на Аню. Она слушала. Про санитарные поезда она знала много. И про образцовое устройство перевозки раненых — тоже. больше, чем все в этом зале, кроме этого человека.

Третьей была сестра милосердия, молодая, в косынке, из Кауфманской общины. Ей зачитали благодарность общества за самоотверженную работу при эвакуации раненых, она вышла, взяла бумагу, сказала «благодарю» так тихо, что услышал только первый ряд, и села, красная до ушей. Аня повернула голову и посмотрела на нее, а потом на меня, и я понял, о чем она думает. О том, что могла бы сидеть на этом стуле, в косынке. Или не сидеть нигде.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал Вельяминов.

Я встал и пошел к столу. Идти было шагов пятнадцать. За это время я успел подумать, что сейчас все и закончится, и что закончится правильно. Ракитин в фанзе у Мищенко сказал ясно: скромный орден, по гражданскому ведомству, за медицину. Орден, который никому не бросится в глаза. Станислав третьей степени и был такой орден. С него начинают. Его дают учителям гимназий и столоначальникам за выслугу.

Вельяминов читал выписку из высочайшего указа. Государь император, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать бывшему зауряд-врачу Российского общества Красного Креста Дмитриеву орден Святого Станислава третьей степени за труды по оказанию медицинской помощи больным и раненым воинам на театре военных действий.

Все так. За медицинскую часть. Как договаривались.

Воронцов-Дашков встал, взял у управляющего красный футляр и лист.

— Поздравляю вас, доктор. Общество благодарит вас за службу.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, сухую и легкую, и я пошел на место. В футляре лежал маленький красный крест с орлами между концами, на ленте с белыми полосками. Я сел, положил футляр на колени и посмотрел на Аню. Она улыбалась. Княгиня рядом с ней хлопала, коротко и громко, как делала все.

Управляющий делами тем временем закрыл папку, положил ее слева и открыл следующую. Я ждал, кого вызовут теперь.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал он снова.

В зале обернулись. Я не встал. Первая мысль была простая: ошибся, взял не ту папку, сейчас поправится. Он не поправился. Он поднял голову, нашел меня в третьем ряду и подождал.

— Прошу вас, доктор.

Я встал во второй раз. Пятнадцать шагов теперь показались длиннее.

Государь император, читал Вельяминов, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать Дмитриеву, за отличия, оказанные в делах против японцев, орден Святой Анны второй степени с мечами.

За что именно и в каких делах, в выписке не стояло. Стояло только «с мечами», и этому залу хватило. Мечи давали за бой. Врачу Красного Креста мечи не давали, и в зале сидели люди, которые это знали лучше меня. Полный генерал в мундире военного врача посмотрел на меня поверх очков. Кто-то во втором ряду сказал негромко «позвольте», но его не поддержали.

Воронцов-Дашков взял второй футляр, побольше, и вторую грамоту, и посмотрел на меня так, как не смотрел в первый раз. Внимательно.

— С мечами, доктор, — сказал он. — Это не по нашей части. Но вручить велено нам, и я вручаю с удовольствием.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, и на этот раз рукопожатие было чуть дольше. Я взял футляр и лист, повернулся и пошел через зал, и зал хлопал громче, чем врачу из Маньчжурии, и во втором ряду кто-то шептал соседу. Я сел. Два футляра на коленях, красный и красный побольше.

Аня сидела у боковой стены и не улыбалась. Она смотрела на меня, и лицо у нее было удивленное. Княгиня наклонилась к ней и сказала что-то на ухо. Аня кивнула, не отводя глаз.

Дальше вручали еще двоим, я слышал имена и не запомнил их. Потом Воронцов-Дашков встал, сказал, что собрание окончено и что чай подан в соседней комнате, и вышел в боковую дверь первым, не задерживаясь. Ему было под семьдесят, и он знал, что после его ухода люди будут разговаривать свободнее.

Люди и разговаривали. Ко мне подошли сразу, и первым врач из Маньчжурии, со своим футляром в руке, и посмотрел на мои два.

— Коллега. Разрешите узнать, где вы служили?

— Сводный госпиталь в Харбине. До того при отряде, на Ляохэ.

— При отряде. — Он покивал. — Понимаю. С мечами. Понимаю.

Он ничего не понимал, и я ему не помог. Подошел полный генерал, оказавшийся из врачебной части управления, пожал руку и спросил, где я думаю служить теперь. Я ответил, что в городской лечебнице на Тверской, и он посмотрел на меня еще раз, будто хотел спросить, не ошибся ли я лечебницей. Подошли двое незнакомых, поздравили. Заведующий санитарным поездом пожал мне руку с одышкой и сказал, что рад, очень рад, и что молодежь теперь такая, что ему не угнаться.

Я отвечал, кланялся, благодарил, и все это делалось почти без моего участия. Сам я смотрел через головы. Аня с княгиней подошли к стулу, где я оставил футляры и грамоты, и Аня взяла оба листа. Развернула первый, прочла, развернула второй. Читала она долго, и княгиня ей не мешала. Потом Аня сложила оба, держала их в руках так, как держат документы, которые не собираются выпускать, и подняла на меня глаза через зал.

Гагарина добралась до меня первой. Толпа перед ней расступалась сама.

— Ну, доктор. Поздравляю. Про мечи я ничего не знала.

Она понизила голос, насколько умела, то есть немного.

— Если Батурин узнает, что его зять получил Анну с мечами, у него будет припадок. Но пусть будет! Он его заслужил. Поздравляю вас. Обоих.

Она отошла к кому-то из дам, и Аня подошла вместо нее и молча взяла меня под руку. Грамоты она держала в другой руке.

— Поехали домой, — сказала она.

— Чай в соседней комнате.

— Поехали домой, Вадим.

Ехали молча. Аня держала грамоты у груди. На Литейном горели фонари, и было холодно, и она смотрела прямо перед собой.

Дома она сняла шляпу, не снимая перчаток, положила обе грамоты на стол под лампу, рядом одну с другой, и стояла над ними. Футляры она выложила рядом и открыла первый.

— Вот это да, Вадим Александрович, — сказал Семён и, кажется, впервые за все время не нашел, что добавить.

Записку принесли в десятом часу. Звонок, голоса в передней, и Семён с конвертом на ладони, как с тарелкой.

— Мальчишка принес. Ждет ответа.

Конверт без марки, надписан крупно: доктору Дмитриеву, в собственные руки. Внутри четверть листа. Завтра, там же, в три часа дня, если мне удобно. Если неудобно, сообщить с подателем, какое время подойдет. Подпись «Б.», и больше ничего, ни обращения, ни числа.

Я перевернул листок, написал на обороте: в три часа, Д. Отдал Семёну.

— Дай ему гривенник.

А около одиннадцати дня явился уже другой посетитель.

— Вадим Александрович. Священник. Спрашивает вас и Анну Николаевну, обоих. Говорит, по поручению, и бумагу показывает. С печатью.

Он стоял в передней, не раздеваясь, с портфелем в руке. Лет пятидесяти, худой, в очках, борода узкая, седая, аккуратно подстриженная. Плащ-накидка без рукавов, под ней ряса и наперсный крест. Взгляд, я бы сказал, неприязненный.

— Дмитриев, Вадим Александрович?

— Да.

— Священник Феодор Ключарев, Знаменской церкви. Имею поручение Санкт-Петербургской духовной консистории.

Он раскрыл портфель и подал мне лист.

Консистория поручала священнику Ключареву отобрать объяснения от Анны Николаевны Дмитриевой, урожденной графини Батуриной, и от врача Вадима Александровича Дмитриева по делу о законности брака, совершенного в Харбине. Дальше стояло число венчания, название госпиталя и имя отца Павла. И последняя строка, отдельно: проверка производится по распоряжению, последовавшему из Святейшего Синода.

Значит, папенька дошел до самого верха.

— Обычно объяснения отбираются в присутствии консистории, — сказал отец Феодор. — По вызову. В вашем деле сделано исключение. Из бумаг видно, что Анна Николаевна недавно перенесла тяжелую болезнь, и консистория нашла возможным опросить ее на дому. Мне поручено увидеть ее лично.

— Она здорова.

Аня к дверям не подходила, я просил ее подождать.

— Тем лучше. Поручение от этого не меняется.

Отказать было можно. Он не стал бы спорить, записал бы одну строку: муж объясняться отказался и супругу к опросу не допустил. И ушел бы. Но это неправильно. Не стоит так обращаться с Синодом. Негатив ко мне от этого только усилится.

Аня все-таки вышла к нам. Она уже слышала все, и судя по лицу, это ей явно не понравилось.

— Проходите, отец Феодор, — сказала она.

В гостиной он сел к столу, вынул из портфеля несколько листов и чернильницу с завинчивающейся крышкой, поставил ее перед собой и только потом посмотрел на нас обоих.

— Я хотел бы сначала говорить с Анной Николаевной. Одной.

— Разумеется, — сказал я.

Аня взглянула на меня. Я кивнул и вышел в кабинет.

Там я сел за стол и попробовал читать. Не вышло, думалось не о том. Тогда я взял лист и стал писать по памяти историю ее болезни, число за числом. Спрашивать будут именно это. Заражение крови от укола булавкой на перевязке. Трое суток без памяти, жар под сорок, пульс за сто. Потом пришла в себя, сначала с провалами в памяти, затем без них. Дальше несколько дней, и венчание. Голос отца Феодора за стеной был слышен плохо, голос Ани еще хуже.

Он позвал меня минут через сорок. Аня сидела там же, где я ее оставил, спокойная, строгая, с прямой спиной. Лист перед отцом Феодором был исписан до половины, и он положил на него чистый.

— Останьтесь, Анна Николаевна, — сказал он.

Он спросил меня, кто я. Врач Красного Креста, ординатор харбинского сводного госпиталя, заведовал вторым хирургическим отделением. Сейчас пока не работаю.

— Расскажите о болезни. Как есть.

Я рассказал по своему листу. Рана, гнойник, жар, бред. Когда пришла в себя, как быстро возвращалась память, что помнила, чего не помнила. Он спрашивал коротко и по делу, в числах, и дважды переспросил. Один раз про то, сколько дней прошло от бреда до венчания.

— Несколько. Точное число есть в истории болезни. И в свидетельстве главного врача госпиталя, что больная в ясном сознании. Оно подписано в день венчания.

— По вашей просьбе.

— Сазонов подписывает то, что осмотрел сам, и ничего сверх. Он тридцать лет служит, и просить его о лишнем бесполезно.

Отец Феодор поднял на меня глаза. Прежнего взгляда, полного неприязни, в них уже не было. Было другое. Я бы сказал, любопытство.

— Средство неизвестного состава вы больной вводили?

— Вводил. Под кожу. Своего изготовления. Об этом есть мои же записи, я их не прятал.

— Вы понимаете, как это выглядит в деле?

— Понимаю. Выглядит так, что больная жива.

— Вадим, — сказала Аня.

— Что?

— Ничего. Отвечай на вопросы.

Отец Феодор перевел взгляд с нее на меня, обратно на нее.

— Больная просила венчания сама, или вы ее спросили?

— Сама. Я и не думал.

— Он думал, — сказала Аня. — Он только не решался.

— Аня.

— Я говорю, как было. Он лечил. О чем он думал, я видела по лицу. Спросила первой я.

Отец Феодор отложил перо.

— Я вас понял, — сказал он. И помолчал. — Вы понимаете, что я приехал сюда, уже составив мнение? По бумагам оно складывается само. Девица семнадцати лет, только что в бреду, венчана в палате с врачом, от которого зависела. Дальше в этих бумагах написано слово «влияние». Я ехал смотреть на влияние.

Мы молчали.

— Я ошибался, — продолжал он. — Это я и напишу. Я видел женщину, которая думает и говорит свободно. Даже очень… Мужа своего она явно не боится. У вас… как это сейчас называют, современная семья. Своего отношения к этому явлению я сейчас излагать не буду в силу очевидных причин.

— Спасибо, — сказала Аня.

Наверное, поблагодарила именно за то, что не стал говорить о том, что он думает о семьях, в которых женщине дозволяется вот так спорить с мужем. Кстати, не затеяла ли Аня это специально? В очередной раз пришла мысль, что я ее недооцениваю.

— Не благодарите. И если сказать обо всем в целом — решаю не я. Мое дело опросить, изложить и подать. Что будет с этим листом дальше, знает консистория, а над консисторией есть еще инстанции. Но я скажу вам то, чего говорить не обязан, потому что вы должны это знать сегодня, а не через месяц от поверенного.

Он закрутил чернильницу и убрал листы в портфель.

— В деле имеется заключение двух экспертов. Врачей. Эксперты находят, что в день венчания Анна Николаевна по состоянию здоровья и недостаточности жизненного опыта не могла до конца сознавать происходящего и понимать значение своих действий.

— По каким документам? — спросил я.

— По госпитальным. Копии листов, история болезни. Задействованы силы, против которых мой лист в деле стоит немного.

Он встал. Аня встала тоже.

— Отец Феодор. Вы сами что напишете?

— Я уже сказал. Что видел.

В передней Семён подал ему плащ. Отец Феодор надел его, взял портфель, у двери обернулся и коротко поклонился. Дверь закрылась. Семён задвинул засов.

Аня вернулась в гостиную и остановилась у стола.

— Что все это значит, Вадим? — тихо сказала она.

— То, что если два врача пишут, что ты в тот день не понимала, что делаешь, то дальше можно писать что угодно. Что ты и теперь не понимаешь. Что тебе нужен попечитель. Что решать за тебя должен отец.

Она села на подлокотник кресла.

— Значит, теперь я сумасшедшая.

— Теперь ты больная, которую венчали в бреду. Сумасшедшей, наверное, будешь в следующей бумаге. Шучу. Причем неудачно.

— Кто эти эксперты?

— Не знаю. Двое врачей, которых нашел Стахеев и которым заплатил Мельгунов. Как-то так.

Она посмотрела на часы над дверью. Половина первого.

— Ладно, что теперь делать. В три у тебя Беседин.

— Он самый.

— Тогда так. Ты идешь к нему и рассказываешь все, что было сегодня. А я пишу Ольхину. Сейчас, не откладывая.

— Я сам напишу.

— Я тоже это могу сделать. Пусти.

Она уже сидела за моим столом и снимала колпачок с чернильницы.