Глава 20

Беседин на этот раз сидел без газеты. Пальто он снял и повесил на крючок у окна, из чего я заключил, что разговор будет длинный. Днем в кофейной было люднее: заняты четыре столика, у буфета пересчитывали сдачу.

— Поздравляю, доктор, — сказал он, вставая. — С обеими наградами.

— Спасибо.

Принесли кофе.

— Алексей Сергеевич, сегодня утром у нас был священник. От консистории. Опрашивал Аню и меня о венчании. По распоряжению Синода.

— Ключарев, Знаменской церкви.

Я посмотрел на него.

— Знаю, — сказал Беседин. — И про двух врачей, которые нашли у вашей супруги недостаточность жизненного опыта, тоже знаю. Не смотрите так, это моя работа. Вы пришли рассказать мне о плохих новостях, а у меня для вас хорошие. Редкий случай, между прочим. Обычно наоборот, хехе.

Он отпил кофе, почему-то поморщился и отставил чашку.

— Дело о вашем браке лежит у Победоносцева. Лично. Не в консистории, не у столоначальника, а у обер-прокурора Синода на столе. С Победоносцевым говорили. Не я, разумеется. Говорили люди, которых он слушает. Ага, есть и такие! И он пообещал, что брак незаконным не признает.

— Да⁈

— Именно. Он человек очень своеобразный. Вцепился мертвой хваткой в свои убеждения, а заодно и в страну, и не отпускает ни того, ни другого. Времена меняются. Такие, как он, этого не видят, и от этого хуже всем. Судьбы людей ему почти безразличны, он за веру и за государство. А что государство состоит из людей, для него слишком сложно. — Беседин махнул рукой. — Впрочем, это к вам отношения не имеет. Слово он дал, а слово свое он держит. Это в нем есть.

— Значит, все закончилось?

— Скорее всего. Если только граф не вытащит из рукава что-то совсем уж страшное. Такое, что впечатлит Победоносцева и заставит его встать в принципиальную позицию. Но что он может сделать, я не представляю.

— Спасибо огромное. Просто гора с плеч. Признаться, готовился к долгой битве.

— Не за что. Теперь о Мельгунове, — сказал Беседин. — Он тип, который ничего не боится и очень хочет денег. Ни морали, ни убеждений, ничего. Одна корысть, зато чистая, как медицинский спирт. Он может работать на две враждующие стороны разом, если платят с обеих. Талант, черт побери!

— Мне про него говорили примерно то же самое.

— Помимо всего прочего, он, как выяснилось, предлагал какие-то услуги Гапону. Еще до января. У них не сошлось, насколько нам известно, но почему не сошлось и о чем они торговались, мы не знаем. Пока не знаем.

Батюшки, везде поспел господин Мельгунов.

— И что ему было от него нужно?

— Понятия не имею. Там были деньги, а где деньги, там Мельгунов. Видимо, так.

Беседин посмотрел в окно.

— Он и граф еще что-нибудь наверняка попытаются придумать. Против брака или просто чтобы попортить вам жизнь. Люди такого склада не останавливаются оттого, что проиграли. Но что — я не представляю. По главным фронтам мы отбились.

— Мелочи тоже могут кровь попортить.

— Да, — согласился он. — Но основное, скорее всего — все. Законных козырей у графа, думаю, не осталось.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце ручкой к себе. Потом посмотрел на меня.

— Вадим Александрович. Мне нужна ваша помощь.

Ну разумеется. Бесплатно никто ничего не делает, и полковник жандармского корпуса в этом смысле ничем не отличается от других.

И помогать, видимо, придется. Иначе обер-прокурор Синода принесет наш брак в жертву традициям с легкостью. Ему точно не нравится, когда семнадцатилетние девицы бегут от родителей. Разврат, попрание устоев, и что там еще говорят в таких случаях.

Поэтому…

— Чем я могу помочь?

— Мотодзиро Акаси, — сказал он. — Запомните это имя. Японский полковник. До войны сидел здесь, в Петербурге, военным агентом при посольстве. Сейчас в Стокгольме, в той же должности. Занимается тем, что поддерживает всех, кто против российского правительства. Финнов, поляков, наших социалистов, наших бомбистов, кого угодно. Хоть черта лысого. Через него идет огромный поток денег. Цель простая: пока армия воюет с Японией, устроить в тылу побольше беспорядков. Чем больше, тем лучше.

— Ясно.

— Япония — сильный противник. У него много возможностей. Японское правительство не скупится.

Беседин развел руками.

— В принципе, я их понимаю. На их месте я делал бы то же самое. Япония сильный противник. Воюет она с умом. Можно ли было избежать кровопролития, вопрос отдельный, и не ко мне. Теперь у нас то, что есть.

— Я думал, что уехал с войны.

— Увы, она едет следом.

Эту фразу он сказал уже жестко, без каких-то шутливых интонаций.

Мимо окна прошел городовой, остановился, посмотрел на что-то через дорогу и пошел дальше. Беседин задумчиво проводил его взглядом.

— Вам знакомо словосочетание «Полярная звезда»?

— Только как название звезды. Но, похоже, речь сейчас не о ней.

— Совершенно верно. Это петербургская масонская ложа. В ней несколько десятков человек. О большинстве ничего плохого сказать не могу. Кто-то верит в эти идеи, кто-то пришел ради знакомств и связей, кто-то из любопытства. Адвокаты, инженеры, профессора, литераторы. Говорят о конституции, о свободе печати, о будущем страны. Ничего страшного. Разговоры. Но…

Он замолчал. Я ждал.

— Первый и пока единственный руководитель ложи. Михаил Борисович Кольчугин, сорока пяти лет. Юрист по образованию, совладелец страховой конторы, человек состоятельный. Несколько лет прожил во Франции, там и вступил в ложу. Вернулся и создал здесь свою. Он хочет перемен. Любой ценой. Пусть льется кровь — ничего страшного. Он доверяет не всем. Есть узкий круг, с которым он говорит иначе, чем на общих собраниях. Кольчугин пришел к выводу, что петициями ничего не добьешься. Нужно что-то другое. Через знакомого финского деятеля он вышел на Акаси. Хотя, может, наоборот — Акаси вышел на него. Так или иначе, Кольчугин намерен устроить контрабанду в Петербург. Не ящик револьверов, доктор. Огромные партии. Винтовки, патроны, гранаты, взрывчатка, тысячами. Скорее всего, морем, потому что по суше столько не провезешь. Если у него получится, по городу потекут реки крови. Я не преувеличиваю.

— И что я смогу сделать? Я, вообще-то, врач!

— Именно поэтому. У нас в ложе есть свой человек. Он вас рекомендует. Вы вступите в ложу.

Вот это да. Но, в общем-то, все верно. Кем я только не был, а вот масоном — нет. Непорядок. Никуда не годится. Надо срочно исправлять. Здравствуй, Аня, я масон.

Лицо у меня, похоже, сильно изменилось, потому что Беседин усмехнулся.

— Вы будете рекомендованы как врач, который делает операции, каких никто не делает. Насколько мне известно, это чистая правда, так что и врать никому не придется. Хотя, если надо, мы соврем запросто.

Я пожал плечами. В последней фразе сомнений не было никаких.

— У Кольчугина что-то с рукой, — продолжал он. — Что именно, не знаю. Но он показывал ее нескольким докторам и ни один ему не помог. Он неизбежно обратится к вам. Удастся ли вам что-то сделать, непонятно, но вы, по крайней мере, сблизитесь. Он будет вам доверять. А дальше решим, что делать. Нам нужно пресечь контрабанду. Нам нужны пароход, груз и люди, которые его встречают.

Очень хотелось отказаться. Сказать «нет». Очень. Надоели эти шпионские игры.

Но с другой стороны, Беседин помог. Может даже и спас. С третьей стороны, правда, если посчитать, кто больше сделал для кого, жандармский корпус для меня или я для него, еще неизвестно, что получится. Но здесь не торговля. Не магазин, не базар. И, помимо прочего, я не хотел, чтобы Петербург умылся кровью. Это не личная услуга Беседину или кому-то еще. Совсем другое.

— Куда деваться, — вздохнул я. — Стану масоном. Наверное, это престижно. Или еще какие-то плюсы от должности. Доплачивают, может, за масонство. Масон первого разряда — плюс двадцать рублей в месяц от государства. Так ведь, правда?

Беседин засмеялся.

— Я на вас рассчитывал, Вадим Александрович. Подробности через несколько дней. Пока ничего не делайте, просто ждите. Супруге можете сказать, что вас попросили о помощи, но без фамилий.

— Хорошо. Тогда и у меня вопрос. Я могу наконец-то выйти на службу в лечебницу?

— Конечно!

— Я без диплома. Надзиратель, который ведет больных. Если будут неприятности из-за того, что я лечу, не совсем имея права, к вам можно будет обратиться?

— Да, безусловно. Поможем. Это как раз то, что мы можем. — Он закивал. — Но повторю еще раз: по щелчку пальцев решаются не все проблемы. Не пишите себе на дверь «профессор медицины». Все, что можно делать тихо, делайте тихо.

— Я так и собирался.

— Правильно, — одобрил Беседин.

Мы посидели еще немного, потом он расплатился за оба кофе, надел пальто и вышел. Я посидел еще минуту. Масон. Аня будет смеяться. Или не будет.

Она не смеялась. Слушала, сидя за моим столом, где так и осталось лежать письмо Ольхину, и на слове «Победоносцев» закрыла глаза. Потом открыла.

— Пообещал.

— Да. Беседин говорит, что слово держит.

— Он Победоносцев, Вадим. Он с папой одного поля. Даже знакомы.

Она посмотрела на письмо.

— Ольхину все равно отправлю. Пусть знает про экспертов.

— Отправляй, конечно.

Про поручение я сказал, как велел Беседин: без фамилий. Есть люди, которые везут в город оружие. Есть общество, в котором я должен появиться и лечить одного человека. Что дальше, не знает никто, включая жандармов.

Она вздохнула. Без слов, просто выдохнула и провела ладонью по лицу.

— Значит, опять.

— Опять.

— Ладно. — Она встала из-за стола. — Ты знаешь, что я делала сегодня, пока тебя не было? Я написала Ольхину. А потом села за анатомию, потому что больше делать было нечего, а сидеть и ждать я не могу. И знаешь, что я тебе скажу? Это ужас, Вадим. Полный ужас. Я учу кости черепа. Их двадцать три, и у каждой по три латинских названия, и на каждой по десять отверстий, и через каждое проходит нерв, у которого еще одно название. Я выучила клиновидную. Я ее выучила, я могу нарисовать ее с закрытыми глазами. И тут я открываю следующую страницу, а там решетчатая. И она еще хуже.

— Решетчатая хуже, — засмеялся я. — Хуже нее нет ничего на свете!

— И это только кости! А потом мышцы, а потом сосуды, а потом все, что внутри. И латынь. Скоро все это нужно будет сказать вслух перед комиссией, а они будут смотреть на меня, как на графскую дочку, которая заскучала в гостиной.

Она остановилась посреди комнаты.

— И знаешь что? Я выучу. Просто мне надо было это кому-то сказать.

— Ты правильно все сделала, — я обнял ее. — Я в тебя верю. И верить в тебя очень нетрудно.

— Спасибо.

Она посмотрела на меня и, кажется, впервые за день улыбнулась.

— Хорошо. А теперь вот что. Я думаю, это надо отметить.

— Отметим. Но что именно?

— Победу над папенькой. Предварительную. Очень осторожно, чтоб не сглазить. Выпить вина. Одну бутылку на троих. Позовем Семёна. Без него бы у нас ничего не получилось. Кто присягнул у мирового, что пропил твои три рубля на телеграмму⁈

Возразить было нечего. Она пошла в столовую, и я слышал, как она открывает буфет и что-то там двигает. Потом стало тихо. Я подождал и пошел за ней.

Она стояла у буфета с бутылкой в руках и плакала. Не в голос. Просто слезы шли, а она стояла и держала бутылку.

— Аня…

— Ничего. Сейчас. — Она поставила бутылку на стол. — Устала держаться. Устала делать вид, что у меня нет эмоций….

Она помолчала, вытирая слезы.

— Я знала, что отец бывает жесток. Я это знала всю жизнь. Но не настолько же. Я все-таки его дочь, Вадим. Не чужая. Он меня на руках носил, я это помню.

Я обнял ее. Она уткнулась мне в плечо.

— И мама. Что думает мама. Каково ей сейчас. Она, может, и не хочет нашего брака. Но того, что делает отец, она тоже не хочет точно. И она сидит с ним за одним столом каждый день. И молчит. Каково ей сейчас. Наверное, хуже чем мне.

— Гривцов говорил. Она против. Она сказала, что ничего не поделаешь и не надо позорить дочь на всю Россию.

— Я помню. Ты рассказывал.

Она вытерла глаза ладонью.

— Это она сказала. А он ее не слышит. Он никого не слышит.

Я держал ее, пока слезы не перестали идти. Потом она отодвинулась, посмотрела на бутылку и сказала уже почти нормальным голосом:

— Кахетинское. Красное. Мы его купили к новоселью и не открыли. Позови Семёна.

Семён поднялся через две минуты и остановился в дверях столовой.

— Вадим Александрович. Что-то случилось?

— Случилось. Кажется, хорошее. Снимай передник и садись.

Он снял, сложил вчетверо, положил на стул у двери и сел на самый край, будто на минуту. Я рассказал коротко: Синод, судя по всему, брак не тронет. Граф проиграл, хотя сам еще не знает. Семён слушал и кивал, и на слове «проиграл» выпрямился.

— Ну и слава Богу, — сказал он. — Анна Николаевна, я за вас очень рад.

— Я тоже, Семён. И это в том числе твоя заслуга.

— Да что вы. Я только ходил, где скажут.

Аня разлила вино, себе немного, мне полстакана. Перед Семёном она поставила третий стакан и посмотрела на него.

— Я же не пью, Анна Николаевна. Вы знаете.

— Знаю. Один глоток.

Кахетинское оказалось легким, кисловатым, с осадком, и пилось как вода. Выпили за победу, не называя ее вслух, чтобы не сглазить. Семён выпил едва-едва и поставил стакан. Потом Аня сказала «за Семёна», и он покраснел до ушей.

Полстакана вина после всех этих нервотрепок действуют, как несколько рюмок водки. Я откинулся на стуле и почувствовал, что впервые за неделю ни о чем не думаю.

— Одного мне жалко, — сказал я. — Что Мельгунов сегодня вечером будет ужинать у себя с целой челюстью. Я бы с большим удовольствием ее сломал. Вот так.

Не вставая, я показал в воздухе свой любимый левый крюк. Коротко, без замаха.

Аня засмеялась. Семён посмотрел на мою руку внимательно, и опустил глаза.

— Бить я так не умею, Вадим Александрович.

— И не надо.

— Не умею. — Он подвинул стакан. — А вот бороться меня учили. В Харбине, еще до войны. Рядом жил японец, прачечную держал. Тихий такой, маленький. Так он по вечерам во дворе показывал мне борьбу, ихнюю, японскую. Жиу-житсу называется. Хвалил меня. Говорил, что у меня понятливые руки.

Я смотрел на него. Аня тоже.

— Семён. А чего ты молчал?

— Так вы не спрашивали.

Я встал. Вино сыграло свою роль. Я обошел стол, взял Семёна за локоть и потянул со стула.

— Вставай. Пойдем.

— Куда?

— Сюда. — Я отвел его на середину комнаты, подальше от стола и стульев. — Покажи на мне. Что ты умеешь.

— Вадим Александрович, ну как же. На вас-то.

— На мне.

— Я вам чего-нибудь поврежу.

— Не повредишь. Аня в случае чего вправит, она уже все кости знает. Ну, почти все. Смелее.

Семён вздохнул, посмотрел на Аню, будто спрашивал разрешения, и сказал «ну хорошо». Потом шагнул ко мне. Он взял меня за отворот сюртука и за рукав, быстро повернулся. Дальше пол ушел из-под ног. Я просто оказался в воздухе, поперек его спины, головой вниз, и увидел под собой ковер и ножку стола.

Аня вскрикнула.

Но он меня не бросил. Подержал секунду, будто взвешивал, и поставил обратно на ноги, аккуратно, как ставят хрустальную вазу. Сам отступил на шаг и стоял, опустив руки, смущенный так, что смотреть было неловко.

— Это самое простое.

Я поправил сюртук и покрутил головой от удивления. Семен поднял меня в воздух так, будто я весил, как Аня.

— Еще, — сказал я.

— Вадим Александрович…

— Еще. Я не сопротивляюсь.

Он показал еще. Бросок через бедро, в конце которого он опять меня поставил на пол, а не бросил. Подножку, когда нога подбивает ногу. Один раз он взял меня за кисть, повернул ее так, что я согнулся и сел на корточки сам, без всякого желания, и тут же отпустил.

— Это на руку, — сказал он. — Дальше делать не надо.

— Верю.

Аня стояла у стола, прижав ладони ко рту, и переводила взгляд с него на меня.

— Семён, — сказала она. — Где ты был раньше?

— Внизу, Анна Николаевна.

Я сел на стул.

— Семён. У тебя страшный недостаток.

Он посмотрел испуганно.

— Какой?

— Ты слишком тихий и скромный. Это надо менять. Немедленно. Значит, так. Сейчас мы едем в магазин и покупаем тебе одежду для зала. Потом едем на Стремянную, к Лустало. Ты хочешь потренироваться сегодня?

— Хочу. Очень.

— Выпили мы немного, до Невского из головы выйдет. Одевайся.

— И я поеду, — сказала Аня. — Дома сидеть не буду!

— Думаю, женщины в зале Лустало не совсем обычны, но для тебя наверняка сделают исключение.

Магазин нашелся на Невском (а разве на Невском может что-то не найтись?). Здесь торговали всем, что нужно велосипедистам, гимнастам и охотникам, и приказчик, молодой, с усиками, обрадовался нам. Я объяснил, что нужно. Он посмотрел на Семёна и вопросов задавать не стал.

Шерстяное трико, черное, до колен. Майка без рукавов. Мягкие туфли на тонкой кожаной подошве, без каблука, какие носят борцы. Пояс. Семён примерял все это за занавеской и выходил показаться с таким лицом, будто его наряжали на смотр. Трико сидело. Туфли жали, взяли на номер больше. Аня велела добавить второе трико, для смены, и приказчик посмотрел на нее с уважением.

Я заплатил. Семён нес сверток под мышкой, прижимая локтем, как будто его могли отнять.

На Стремянной швейцар посмотрел на нас троих, задержался взглядом на Ане и спросил, к кому.

— К господину Лустало.

Зал гудел так же, как в прошлый раз. Лампы, пыль, мешки, глухие удары о ковер. Народу не очень много. У канатов человек десять, на ковре две пары. У стены кто-то выжимал гирю и считал вслух по-немецки. Немецкий язык вообще очень походит для счета.

Жак увидел нас первым. Он стоял у канатов, обернулся и разглядел нас.

— Докто-ор. Мадам.

Он поклонился Ане так, как кланяются в деревне, всем корпусом, и сказал по-французски, быстро и виновато. Что зал — не лучшее место для дамы. Здесь грязно, не прибрано, и одни мужские грубости.

— Не надо прибирать, — сказала Аня по-французски. — Я сяду в углу и не буду мешать.

Лустало шел из своего закутка не спеша, как всегда, в жилете и белой рубахе. Увидел Аню и не удивился, или сделал вид. Подошел, поцеловал руку.

— Мадам. Я не могу вам предложить кресло, у меня их нет. Могу предложить скамью. Вон ту, у стены, она чистая, на ней сидят родители, которые приводят сыновей. Вы, я полагаю, привели мужа?

— Мужа и еще одного человека, — сказал я. — Господин Лустало, это Семён Лутков. Он служит у меня. Я хотел бы, чтобы он позанимался в вашем зале.

Лустало оглядел Семёна с головы до ног так же, как в прошлый раз оглядел меня. Плечи, руки, как стоит. Семён под этим взглядом вытянулся, как перед офицером.

— А он умеет что-то?

— Бороться.

— Вот как. — Лустало не переменился в лице. — Пусть переоденется. Посмотрим.

Аня села на скамью у стены и положила руки на колени. Через минуту про нее забыли все, кроме Жака. Он поглядывал в ее сторону с беспокойством, как на вазу, поставленную на край стола.

Семён вышел из раздевалки в новом трико и в туфлях. Худой, жилистый, с белым рубцом на плече, где его ранили. Рядом с борцами на ковре он выглядел, как сельский учитель среди грузчиков. На него посмотрели без интереса. Лустало сказал что-то по-французски человеку у ковра, коренастому, с бычьей шеей, и тот кивнул.

Сначала Семёна просто взяли в работу. Показали стойку, захват, как здесь принято, попробовали его на ковре в полсилы. Коренастый водил его, как учитель, и Семён слушался, повторял, и было видно, что все это ему не нужно и он это делает из вежливости. Потом они начали потихоньку бороться. Коренастый попробовал его бросить. По-настоящему, не в полсилы. И не бросил, потому что Семён перенес вес тела и бросок не получился.

Вокруг ковра начал собираться народ.

— Еще, — сказал Лустало по-русски.

Коренастый попробовал еще, с другой стороны, и опять ничего. На третий раз он разозлился, полез в захват грудью, но только получилось так, что он шмякнулся на ковер всем весом, и звук был такой, что у стены перестали считать по-немецки.

Стало тихо. Потом кто-то засмеялся, и коренастый, поднимаясь, засмеялся тоже.

— Черт, — сказал он. — Как это ты?

Семён смутился так, что чуть не полез извиняться.

Лустало подошел к ковру. Он не улыбался. Лицо — суровое, и очень.

— Схватку, — сказал он. — Настоящую. Кто хочет?

Захотел рыжий парень, выше Семёна на голову и тяжелее на пуд. Похоже, из приказчиков. Судя по мощным рукам, ходил сюда давно. На ковре стоял уверенно. Они сошлись. Рыжий давил, шел вперед, ловил за руки, и первую минуту Семён только уходил. Потом рыжий вроде поймал Семена, обрадовался, но точно рано, потому что тут же перелетел через него и упал на спину.

Зал загудел. Коренастый хлопал в ладоши, Жак что-то кричал по-французски, и я разобрал только «докто-ор» и «где вы его взяли». Аня на скамье тоже захлопала.

Лустало поднял руку, и стало тише.

— Жиу-житсу?

— Да, — скромно ответил Семен.

— Японец учил?

— Да.

Семен был по-прежнему скромен.

— Я слышал об этой борьбе, — сказал Лустало по-русски, медленно. — В Париже один показывал. Но хуже, чем вы. Приходите. Я буду рад, если вы будете приходить в мой зал. Вы будете учить моих, а мои будут учить вас. Это честный обмен.

— Спасибо, — сказал Семён. Голос у него сел.

Домой ехали втроем на одной пролетке. Семён сидел напротив, со свертком на коленях, и смотрел в темноту. На Невском горели фонари, и шел мокрый снег, который к утру растает.

— Ну что, — сказала Аня. — Теперь вы знаменитость.

— Скажете тоже, Анна Николаевна.

Мы проехали Литейный. Семён помолчал, потом кашлянул и сказал в сторону, в темноту.

— Так это они еще не все видели, что я умею. Там еще душить можно. Руки, ноги ломать. И все такое. Как вы думаете, им это будет интересно?

— Еще как, — помолчав, ответил я. — Как доктор говорю — переломы, это очень интересно.