Глава 21

В лечебницу я пришел к девяти, и, как всегда, первым меня встретил Рыжик. Он вышел из-за сарая, обнюхал полу пальто и деловито проводил до крыльца. Как будто я никуда не пропадал.

В ординаторской сидели Беликов и Кулагин. Лебедев с утра оперировал, Веденский ушел по делам. Я сказал, что главные мои неприятности разрешились, подробности рассказывать не буду, а работать могу. Хоть и с оглядкой.

— Что вы имеете в виду? — спросил Беликов.

— Обходы с кем-то из вас. Назначения предлагаю, а не делаю. Подписываете вы. У стола стою вторым.

— Разумно. — Беликов надел халат. — Петр Андреевич, возьмите Вадима Александровича с собой.

Кулагин покраснел.

На втором этаже лежало четырнадцать человек. Кулагин шел впереди с ведомостью, Дарья Егоровна сзади, а я посередине и молчал, пока меня не спрашивали. Получалось непривычно. Обычно я говорил первым.

У окна лежала швея с флегмоной ладони. Укололась иглой, ладонь раздуло, пальцы согнуты и не разгибаются, краснота уходит на предплечье.

— Я бы вскрыл, — сказал я. — Сегодня. Разрез по ладони вдоль, дренаж, а потом мазь. Как вы считаете, Петр Андреевич?

Он посмотрел на ладонь, на меня, опять на ладонь.

— Вскроем. После обхода.

Дальше старик с крупозной пневмонией на четвертые сутки. Хрипы с обеих сторон, губы синие, пульс частый, мягкий, на пределе. Сердце сдавало. Кулагин давал наперстянку.

— Я бы добавил камфору под кожу. И вина. Столовую ложку, каждые два часа.

— Вино у нас по особой записи, — сказала сзади Дарья Егоровна. — Николай Петрович спрашивает.

— Спросит, отвечу, — сказал Кулагин и записал.

Мальчишка с переломом голени в гипсовой повязке жаловался, что чешется. Пальцы на стопе были теплые и розовые, и я сказал, что пусть чешется, это признак жизни. Женщина после операции грыжи просилась домой. Рабочий с рожей на лице лежал с полотенцем на глазах и просил не трогать. Его и не трогали.

За час мы прошли все, и ни разу не понадобилось объяснять Кулагину, что делать. Только предлагал периодически. Мне это понравилось.

В одиннадцатом часу в палату заглянул Григорий Иванович.

— Вадим Александрович. Посыльный к вам.

Внизу у дверей канцелярии стоял парень в красной фуражке, из артели посыльных, что сидит на углу Тверской, и держал казенный конверт с угловым штампом академии. К конверту булавкой была приколота записка. «Принесли утром, с городской почтой, после твоего ухода. Аня». Посыльному она, судя по его лицу, заплатила и с избытком.

Я вскрыл конверт тут же, у окна.

Расписание испытаний на степень лекаря господина Дмитриева, назначенных Конференцией. Четырнадцать предметов, столбиком, с числами и часами. Первым стояла нормальная анатомия. Сегодня. В два часа пополудни, в анатомическом институте. Дальше физиология, послезавтра, в десять утра. Гистология через день после нее. Фармакология с рецептурой еще через два дня. И так до конца страницы, через день, через два, а кое-где и подряд, с утра один предмет и вечером другой.

Я посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать.

— Это что такое? — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — Три часа! За три часа присылать такое!

Николай Васильевич поднял голову от бумаг.

— Помечено каким числом?

— Вчерашним.

— Тогда все правильно. Вчера отправили с вечерней почтой, утром доставили. Почта в городе ходит исправно, дважды в день. А бывает, что и три. Просто в академии не подумали, что вы человек занятой.

— Они не подумали, а мне сдавать.

Кулагин, который спустился следом, сказал, что с управой у нас то же самое: требуют к утру то, что прислали накануне вечером. Это меня почему-то не утешило.

Беликов вышел из кабинета на голоса, прочел расписание и вернул мне.

— Идите.

— Александр Павлович, флегмона…

Я не сопротивлялся, просто сказал.

— Флегмону вскроет Петр Андреевич. Он и без вас умеет держать нож. Идите, Вадим Александрович. Анатомия за ночь не изменилась, повторять нечего, а опоздать можно.

Он был прав. Я снял халат, надел пальто и вышел.

На Литейном мосту извозчик поехал шагом, потому что перед нами тащились ломовые с бревнами.

Кувшинников сидел на своем месте, за своими бумагами.

— Явились, — сказал он. — Хорошо.

— Могли бы послать за два дня.

— Мог бы не я. Расписание составляет секретарь, отправляет канцелярия. Я делопроизводитель.

Он открыл книгу.

— Распишитесь в явке.

Я расписался. Он подал мне лист плотной бумаги с моей фамилией, названием предмета, сегодняшним числом и пустыми графами для отметки и подписей.

— Испытательный лист. Отдадите председателю. Книжки вам не будет, вы не студент. Отметку внесут в ведомость, комиссия подпишет протокол, и все это ляжет в ваше дело. Лист вернется ко мне.

— Понял.

— Служитель вас проводит. Анатомический институт во дворе, отдельное здание. Не опоздайте, там это очень не любят.

Служитель, старик в казенном сюртуке, повел меня двором, мимо длинных желтых корпусов, к зданию поменьше и даже постарше, с высокими окнами и мокрым весенним снегом на ступенях. Дверь открылась, и в лицо ударил запах: спирт, карболка и тот сладковатый, тяжелый, который ни с чем не спутаешь и который держится в анатомических зданиях десятилетиями. За этой дверью я мог бы найти дорогу с закрытыми глазами. Все здесь было старым. Полки, банки, желтые препараты в них, стеклянные крышки, залитые сургучом, и сами стены, выкрашенные когда-то в белый, а теперь в мрачный цвет старой кости.

Комната для испытаний находилась в конце коридора. Длинная, с двумя окнами во двор, со столом, за которым сидели четверо, и с отдельным столиком у окна, где скрипел пером писарь. У стены стояли шкафы с препаратами и скелет на железной подставке. Он смотрел на дверь, как швейцар.

Во главе стола профессор: старик лет шестидесяти с лишним, маленький, седой, с сухим лицом и очень внимательными глазами. Рядом с ним прозектор, лет сорока, в клеенчатом переднике поверх сюртука, с красными от спирта руками. Дальше третий член комиссии, помощник профессора, лет тридцати пяти, с бородкой, в пенсне. Он смотрел на меня суровей всех. И писарь, которому все было явно безразлично. Знать бы, кто профессор. Как его зовут! А то как-то совсем неудобно!

Я представился. Сказал что-то вроде «для сдачи экзамена прибыл».

Господа из комиссии себя не назвали.

Что ж, буду сдавать неизвестным лицам.

— Господин Дмитриев, — сказал профессор. — Лист.

Я подал испытательный лист. Он посмотрел, положил перед собой и придвинул на середину стола стопку сложенных карточек.

— Извольте взять вопросы.

Я вытянул одну. Развернул. Три темы. Строение сердца и ход венечного кровообращения. Черепные нервы, в особенности блуждающий с его ветвями. Топографические отношения гортани, щитовидной железы и трахеи.

— Отвечайте с первого, — сказал профессор. — Без подготовки, если можете.

Я мог. Начал с того, что сердцу самому нужна кровь. Получает оно ее только через две венечные артерии, от самого корня аорты, из-за клапанов, и главным образом в диастолу, когда клапаны открывают устья. Поэтому закупорка ветви оставляет участок мышцы без питания, и он омертвевает. Потом пошел по порядку. Правая венечная, левая, ее ветви, передняя межжелудочковая и огибающая. Вены и венечная пазуха, куда они собираются и открываются в правое предсердие. Мелкие вены, которые открываются в полости прямо, без пазухи. Дошел до клапанов и сказал «митральный». Спохватился, назвал двустворчатым и привел латинское название, какое принято здесь. Потом то же самое случилось с «коронарными». Венечные. Я это знал, просто язык шел впереди.

Профессор слушал, не перебивая. Когда я закончил, он сказал:

— Вы начинаете с конца, господин Дмитриев. С того, для чего орган и что с ним случается. Описательная анатомия излагается в ином порядке. Сначала где лежит, что рядом, откуда приходит и куда уходит. Потом все остальное, если оно вообще уместно.

— Понимаю.

— Впрочем, некоторые подробности вы знаете лучше, чем они изложены в руководстве. — Он сделал пометку. — Второй вопрос.

На блуждающем нерве я уже следил за собой и шел, как было надо. Ядра в продолговатом мозгу. Выход через яремное отверстие, два узла. Ветви: к твердой оболочке, к уху, к глотке, верхний гортанный с двумя ветвями, наружной и внутренней. Сердечные ветви. Возвратный нерв: справа огибает подключичную артерию, слева дугу аорты, и оба поднимаются к гортани в борозде между трахеей и пищеводом. Легочные ветви и сплетения. Пищеводное сплетение, где правый и левый нервы перепутываются так, что на желудок приходят уже не правый и левый, а передний и задний. Желудочные ветви, печеночные, чревные. Помощник в пенсне спросил про остальные черепные нервы, и я перечислил все двенадцать с их отверстиями. Он кивнул так, будто ожидал, что я собьюсь на седьмом, и был разочарован.

Третий вопрос я излагал медленно и осторожно. Подъязычная кость. Щитовидный хрящ. Перстневидный, единственное полное кольцо. Между ними связка. Ниже кольца трахея, и ее верхние кольца закрыты спереди перешейком щитовидной железы, обычно второе, третье и четвертое. Доли железы по бокам, они заходят на гортань. Сосуды: верхние щитовидные артерии от наружной сонной, нижние от щитошейного ствола. Вены. Возвратные нервы позади долей, в той самой борозде. Общие сонные артерии снаружи от всего этого, под мышцами, и туда лучше не заходить.

Помощник в пенсне снял пенсне.

— Допустим, инородное тело совершенно закрыло вход в гортань. Где вы произведете разрез?

Ага. Вот это уже совсем моя тема.

— Если есть время, трахеотомия. Верхняя или нижняя, смотря по перешейку. Если времени нет и человек уже синеет, через промежуток между щитовидным и перстневидным хрящами. Через связку.

— Это не операция, — сказал он. — Это вскрытие гортани ножом посреди улицы. Академия учит трахеотомии. То, что вы предлагаете, калечит гортань, дает перихондрит, стеноз…

Я подумал, что покойнику перихондрит не грозит. Вслух, правда, это не сказал.

— Согласен. Поэтому это доступ временный. Дышать дали, а трахеотомию сделали потом, спокойно, и первый разрез закрыли.

— Временный! А кто вам сказал, что вы будете иметь право…

— Николай Николаевич, — сказал профессор.

Помощник замолчал.

— Нас сейчас интересует не то, имеет ли испытуемый право резать. Нас интересует, понимает ли он, что именно он рассекает.

Я стал объяснять. Кожа. Фасция. Иногда передние яремные вены, их надо отвести. Мышцы, которые по средней линии расходятся сами, если идти по белой линии шеи. Связка, между хрящами, шириной в палец. По ее верхнему краю идут перстнещитовидные ветви от верхних щитовидных артерий, они сходятся к середине, и поэтому резать нужно ближе к перстневидному хрящу, а не к щитовидному. Сразу за связкой полость гортани, ниже голосовых связок. Вниз уходить нельзя: там перстневидный хрящ, а за ним перешеек железы, и он кровит. Возвратные нервы в этом месте позади, снаружи, и в разрез не попадают, если не уходить с середины.

— Достаточно, — сказал профессор. — Теперь покажите.

Прозектор встал и открыл дверь в соседнюю комнату. Там на цинковом столе лежал препарат шеи, отделенный, с откинутой кожей и отпрепарированными сосудами, желтый от спирта. Мне дали указку, пинцет и зонд.

Я показывал. Хрящи, один за другим, указкой. Связку зондом, чтобы видно было, где она кончается. Перешеек железы, который здесь лежал на третьем кольце. Возвратный нерв слева, в борозде, тонкий, как нитка, и я провел вдоль него зондом снизу вверх, до места, где он уходит под нижний рог щитовидного хряща.

— Отчего повреждение этого нерва дает нарушение голоса? — спросил прозектор.

— Он двигает все мышцы гортани, кроме одной. Перережьте его, и связка на этой стороне встанет посередине и не будет ни размыкаться, ни смыкаться. Голос сядет. Если перерезать оба, обе связки встанут посередине, и человек будет задыхаться. Тогда трахеотомия, и уже не временная.

Потом я перевел указку вниз, ниже перешейка, на переднюю стенку трахеи, и остановился. По ней снизу, из-за грудины, поднимался сосуд. Не крупный, с гусиное перо, но артерия, и шла она вверх, к перешейку, там, где по рисункам в руководствах ничего не идет.

— Здесь, — сказал я, — если искать то, что нарисовано в руководстве, сосуд можно перерезать. У покойного вариант. Непарная щитовидная артерия. Идет по трахее снизу, к перешейку. Судя по направлению, от плечеголовного ствола.

Прозектор подошел ближе. Взял у меня пинцет, приподнял сосуд, повел по нему вниз, разгребая клетчатку, до самой грудины, и постоял так.

— От плечеголовного, — сказал он. — Верно.

Он положил пинцет. Помощник в пенсне не сказал ничего. Профессор смотрел не на препарат, а на меня.

— Вы видели ее раньше? На живых?

— Один раз. При нижней трахеотомии. Тогда я ее увидел вовремя.

Мы вернулись в комнату. Профессор сел и отложил карточку в сторону.

— Последний вопрос. Не по вопросам. Перед вами человек с глубокой раной шеи. Кровотечение прекратилось. Можно ли считать, что крупный сосуд не поврежден?

— Нельзя.

— Отчего?

— Сосуд мог закрыться сгустком. Или сократиться и уйти в ткани, особенно если перерезан поперек. Или давление упало настолько, что течь нечему. Все это до поры. Сгусток отойдет, давление поднимется, и будет вторичное кровотечение, а оно хуже первого. Проверить надо пульс на височной артерии с этой стороны и с другой, сравнить. Смотреть, не растет ли под кожей припухлость. Приложить ухо: если сосуд поврежден, а кровь идет в ткани, там будет шум. Смотреть, не появились ли параличи и не села ли рука. И если это лечебница, а не улица, расширить рану, найти сосуд и перевязать.

— Это уже хирургия, — сказал помощник.

— Да, — сказал профессор. — Мы зашли слишком далеко. Господин Дмитриев, подождите в коридоре.

Я встал у окна и стал смотреть во двор, где служитель сгребал снег. Совещались они минуту. Слышно было, как говорит помощник, потом профессор, коротко, и опять помощник. Потом дверь открылась.

— Войдите.

Я вошел. Писарь дописывал что-то в протоколе.

— Испытание по нормальной анатомии вами выдержано, — сказал профессор. — Отметка комиссии: весьма удовлетворительно. Однако советую перед следующими предметами обратить внимание не только на практику, но и на принятую терминологию. Академия испытывает вас по своей программе, а не по вашей.

— Благодарю.

— Лист верните в канцелярию.

Он подписал лист, за ним прозектор, потом помощник, не глядя. Профессор подал лист мне.

— Послезавтра у вас физиология. Профессор Павлов не любит, когда опаздывают.

Ишь ты, Павлов! А кто принимал сейчас, я так и не понял. Ладно, потом узнаю.

А у Павлова, говорят, характер очень «так себе». Он гений, а остальные… Скажем так, «не гении», и должны знать свое место. Ну, посмотрим.

Я вышел. Половина четвертого. Все вместе заняло час с небольшим.

Кувшинников принял лист, посмотрел на отметку, ничего не сказал и убрал под пресс-папье. Только уже в дверях, когда я надевал пальто, произнес, не поднимая головы:

— Поздравляю.

В лечебницу я вернулся в пятом часу. Флегмону Кулагин вскрыл, гной пошел, швея спала. Беликов выслушал, кивнул и поздравил. Лебедев сказал, что такую отметку у них в академии ставили не каждому. Я ответил, что мне пока рано радоваться, впереди еще тринадцать предметов, и с фармакологией у меня, как известно, отношения особые.

Дверь открыла Аня.

— Ну?

— Сдал.

Она взяла меня за отвороты пальто и насмешливо посмотрела в лицо.

— Тогда я тебя покормлю.

Записка от Беседина лежала на столе в кабинете. Принесли час назад. «Сегодня в восемь, кофейная на Литейном, напротив окружного суда, второй этаж. Вас встретит Борис Андреевич Леснов. Он ваш рекомендатель. Записку сожгите». Я сжег ее в печке, что было, наверное, лишним, но почему бы и нет, черт возьми. Так даже интереснее.

В кофейной на втором этаже было пусто, если не считать двух студентов у окна и человека в дальнем углу, который поднялся мне навстречу.

Лет сорока. Среднего роста, худой, сутуловатый, темно-русые волосы уже сильно поредели надо лбом. Короткая аккуратная бородка, небольшие усы. Лицо вытянутое, бледное, с глубокими складками у рта, как у человека, который много лет пьет чай без сахара. Глаза серые, внимательные и не холодные.

— Леснов. Борис Андреевич.

— Дмитриев.

— Знаю. Садитесь.

Он заказал два чая и, пока несли, сказал о себе. Чиновник городской управы, ведает водопроводом, вот уже двенадцать лет. Знает, где в Петербурге вода чистая, а где ее лучше не пить, и это, по его словам, гораздо более секретные сведения, чем все, о чем мы будем говорить.

— Значит, так, — сказал он, когда чай принесли. — «Полярная звезда». Около сорока человек. Собираемся в среднем четыре раза в месяц, в частной квартире. Во главе ложи Досточтимый мастер. Это Михаил Борисович Кольчугин. Есть должностные лица: два стража, секретарь, оратор, казначей. Есть ритуал, есть степени, есть клятва. Для вас все это выглядит, наверное, как игра.

— Пожалуй, что так.

— Для многих это не игра. Имейте в виду. Там есть люди, которые действительно верят, что таким путем можно исправить человека, а потом и страну. Не смейтесь над ними, они этого не прощают.

— Не собираюсь.

— Хорошо. Первый страж ложи, а по-простому, второе лицо после мастера, Александр Павлович Дорн. Тридцать девять лет. Служит в коммерческом банке, заведует отделом иностранной корреспонденции и земельного кредита. Место у него высокое и хорошо оплаченное. На собраниях он порой замещает Кольчугина, ведет часть заседания, смотрит за порядком и первым разбирает кандидатов. А в делах, которые не для собраний, он правая рука Кольчугина. Во всех. Заметьте это.

— Заметил.

— С Дорном у вас будет разговор. Один на один, до того, как ложа станет решать. Он спросит, отчего вы захотели вступить. Спросит, веруете ли, и как. Спросит про службу, про войну, про семью. И обязательно спросит, не связаны ли вы с полицией или с жандармами. Это он спрашивает у всех и смотрит при этом в лицо.

— А что о Кольчугине?

— О Кольчугине скажу немного. Юрист, совладелец страховой конторы, деньги есть. Несколько лет жил во Франции, там и вступил в ложу, вернулся и собрал эту. Говорит так, что его слушают, и люди за ним идут. Что-то у него с правой рукой, он ее бережет, и это, кажется, единственное, что ему доставляет проблемы.

Мы поговорили еще и допили чай. Он расплатился за себя, я за себя, и вышли врозь: сначала он, потом, через несколько минут, я.

Аня сидела в кабинете за моим столом с двумя книгами и тетрадью, и, когда я вошел, встала, не закрыв их.

— Как?

— Нормально. Человек как человек. Через несколько дней будет второй разговор, потруднее.

Ужинали вдвоем, поздно. Семён ушел на Стремянную еще в семь, как ушел бы на службу, и Аня сказала, что он перед выходом полчаса чистил новые туфли.

Она ела мало и все время смотрела в тарелку. Потом положила вилку.

— Вадим. Я бы тоже хотела пойти учиться. Мы говорили об этом еще в Харбине и в поезде. Не ждать, пока мне будет девятнадцать, а сейчас. Я не могу сидеть и учить кости для комиссии, которая пока существует только в моей голове. Мне нужна настоящая.

— Да, буду думать.

— Может, Гагарина нам поможет? Она половину Петербурга знает, а вторая половина знает ее.

— Я подумаю, — сказал я. — Правда подумаю. Не отмахиваюсь. Что-нибудь придумаем!

— Знаю… Спасибо!

Она снова взялась за вилку.

Утром в лечебницу пришел незнакомый человек. Он стоял в ординаторской у окна, в дорожном пальто и с потертым саквояжем, и по саквояжу я понял, кто он, раньше, чем он представился. Земский врач. Из Лужского уезда, тридцать верст от железной дороги, пятнадцать тысяч душ на участке, три фельдшера. Приехал на два дня по делам управы и хотел видеть мазь.

— Мне рассказывал коллега из Гдова, — сказал он. — Он у вас был в январе. Говорит, гнойные раны, которые он вел бы месяц, у вас закрываются за две недели. Я, признаться, не поверил. Но у меня в участке с осени четыре ампутации по поводу флегмон, и все четыре можно было не делать, если бы было чем лечить.

Веденский увел его. Я немного слышал через дверь, как он объясняет, медленно, по пунктам, а земский записывает и переспрашивает: как готовят, как хранят, на что кладут, сколько держат, при какой ране нельзя. Час с лишним. Потом земский ушел с тетрадкой и с двумя банками, которые Веденский выдал ему.

— Это шестой с января, — сказал Веденский, когда дверь закрылась. — Двое из уездов, двое из города, один из военного госпиталя. Все просят одно и то же. Слава пошла, Вадим Александрович. По Петербургу и по окрестностям. А признания официального нет.

— Будем добиваться.

В полдень принесли очередное письмо. Хорошая бумага, конверт с подкладкой, почерк чистый, без нажима, сразу видно, что человек пишет много. Александр Павлович Дорн просит господина Дмитриева пожаловать сегодня в семь часов вечера на Пантелеймоновскую, в такой-то дом, квартиру такую-то, для беседы. Если час неудобен, просит назначить свой.

Я написал на обороте визитной карточки, что буду, и отдал посыльному, который ждал внизу.

Дом на Пантелеймоновской оказался хороший, с зеркалом на лестнице и с ковром до третьего этажа. Дверь открыл лакей, взял пальто и провел в кабинет.

Дорн встал из-за стола. Плотный, чисто выбритый, светловолосый, с проседью на висках, лицо гладкое и спокойное. Руки он держал сложенными перед собой. Говорил негромко.

— Прошу. Садитесь.

Кабинет был из тех, где ничего лишнего: стол, два кресла, шкаф с книгами, на столе лампа под зеленым абажуром и ни одной бумаги.

— Вас рекомендовали в нашу ложу, — сказал он. — Вам это известно?

— Известно. Я просил об этом.

— Почему?

Разумеется, я ждал этого вопроса. И все-таки помолчал, как будто подбираю слова.

— Я врач, — сказал я. — На столе передо мной лежит человек, и я не знаю, кто он. Чин, сословие, вера, деньги остаются за дверью. Там все равны, и никто с этим не спорит. Я к этому привык. А потом я выхожу за дверь, и там опять чины, сословия и все остальное. Там человека ценят не за то, что он есть, а за то, что у него написано в бумаге. Мне сказали, что есть общество, где людей ценят по-другому. Где за одним столом сидят люди разных вер и разных сословий и говорят свободно, и цель у них — становиться лучше. И тогда, может быть, станет лучше и остальное. Если это так, я хочу там быть. Если нет, скажите сейчас, и я не буду отнимать у вас время.

Дорн слушал, не перебивая и не меняясь в лице.

— Это так, — сказал он. — По крайней мере, мы к этому стремимся. Вы веруете?

— В Бога верую. В обряды меньше.

— Это не помеха. Вы служили на войне.

— Врачом отряда, потом заведовал отделением в Харбине.

— Женаты.

— Да.

— Против воли ее отца, насколько я знаю.

— Против. Он оспаривал брак. Меня по его жалобе брали под стражу. Дело прекращено.

— Это тоже не помеха. Скорее наоборот. — Он немного подвинул лампу. — Теперь я задам вопрос, который задаю всем, и прошу ответить на него прямо. Связаны ли вы с полицией или с жандармским корпусом? В любом качестве.

Он смотрел мне в лицо, как обещал Леснов.

— Нет, — сказал я.

Ни один мускул у меня не дрогнул. Мысленно я погрустнел оттого, что в очередной раз приходится врать.

— Хорошо. — Дорн встал. — Ложа рассмотрит вашу кандидатуру и примет решение. Вас известят в ближайшее время. До того прошу никому о нашем разговоре не рассказывать.

— Само собой.

Он проводил меня до дверей кабинета и там остановился. Руки не подал. Видимо, до решения не полагалось.

— Спокойной ночи, господин Дмитриев.

— Спокойной ночи.

Лакей подал пальто, и я пошел домой.