Глава 7

Утром, одеваясь, я положил в карман браунинг. Кольт хорош в других условиях. В Петербурге шинель снимают в передней и все, что в ней лежит, остается лежать без хозяина. Браунинг лег в правый карман сюртука совершенно незаметно. С этого дня правило: без него никуда. Ни в канцелярию, ни в академию, ни в булочную. Никуда.

Вот оно, письмо господина Борщова, в котором он рекомендует отправить меня на погибель. Цело. Потерлось немного, ну да ничего. Товарный вид не потеряло. Для моих целей сойдет. Иногда надо быть немного злопамятным. Негодяи пользуются тем, что мы склонны все прощать, и поэтому размножаются, как тараканы. А это неправильно.

Аня сидела за столом в гостиной с тетрадью и учебниками. Я сел напротив.

— Сегодня ты дома. Анатомия, латынь, обед. Дальше вестибюля не ходи, пожалуйста. Пусть ситуация прояснится.

— Я собиралась в книжную лавку. На Невский, пять минут.

— Вечером сходим вместе.

— Вадим. Я с этим знакома по Харбину. Не надо объяснять по второму разу.

— Не буду. — Я поднялся. — Дел на сегодня много. К обеду постараюсь вернуться, но не обещаю.

— Когда ты говоришь «не обещаю», это значит — к ужину. Буду ждать, что еще остается.

До Инженерной я дошел пешком, с двумя традиционными остановками у витрин. За спиной никого не оказалось.

У дома номер четыре был тот же муравейник, что и осенью, только за это время он разросся и стал двигаться в обе стороны. Тогда все грузили и отправляли; теперь у крыльца стояли почти такие же подводы с ящиками, но рядом с ними разгружали крытый фургон. Санитарные поезда шли в Петербург, и часть их груза оседала здесь, в управлении, на пересчет. Бегали курьеры, кто-то по-прежнему требовал освободить проезд, в глубине души понимая бесполезность своих требований.

Внутри толпа была другая. Осенью в коридоре стояли добровольцы. Теперь вдоль стены сидели женщины в черном и не в черном, с бумагами на коленях, и по лицам было видно, что бумаги эти — запросы о без вести пропавших и ответы на запросы, которых лучше бы не получать. Между ними ходили врачи с Востока, обветренные, с загаром, какого в Петербурге не бывает, и по их лицам я понял, что не один такой умный: увольняться приехали многие.

Канцелярию отдела личного состава я нашел там же, в конце коридора. Дверь та же, комната та же, стол с папками до потолка тот же. За ним сидел другой человек. Молодой, лет тридцати, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, с усталым, но спокойным лицом. Он услышав фамилию, открыл толстый журнал, повел пальцем по странице, нашел.

— Дмитриев Вадим Александрович. Зауряд-врач. Харбинский сводный эвакуационный, ординатор. — Он посмотрел на поля страницы, где напротив моей строки стояли какие-то пометки, синим и красным, и лицо у него изменилось.

— Так. Вы по увольнению?

— По увольнению.

— Не волнуйтесь, сейчас все сделаем, как надо. — Он придвинул мне чистый лист и перо. — Пишите прошение. Форма простая, я продиктую.

Я написал под его диктовку одну фразу: прошу об увольнении меня от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста по домашним обстоятельствам. Число, подпись. Он промокнул, взял лист и вышел. Что было написано на полях журнала, я прочесть не сумел. Впрочем, догадаться было нетрудно. Ракитин в Харбине сказал: придете, назовете фамилию, и все. Выясняется, что он знал, что говорил. Кто-то заранее позаботился, чтобы доктору Дмитриеву в этой канцелярии не задавали вопросов.

Чиновник вернулся через несколько минут с готовой бумагой. Приказ был короткий: зауряд-врача Вадима Александровича Дмитриева, состоящего ординатором Харбинского сводного эвакуационного госпиталя Российского общества Красного Креста, согласно поданному им прошению, уволить от службы в учреждениях Общества по домашним обстоятельствам. Подпись, печать. Выписку он вручил мне, сам приказ оставил себе.

— Свидетельство о службе получите через неделю, оно идет отдельным порядком. Все.

Я поблагодарил и вышел в коридор. Вот я перестал быть служащим Красного Креста. Шинель и прочее, как я понимаю, остались у меня на память.

В коридоре я остановился. Оставалось еще одно дело.

— Скажите, — спросил я у чиновника, догнав его в дверях, — надворный советник Борщов здесь по-прежнему служит?

— Николай Тимофеевич? Служит. Только не здесь, он теперь заведующий отделением снабжения учреждений Общества на Дальнем Востоке.

Он сказал это с почтительной интонацией, даже с небольшой завистью. Пробился господин Борщов в большие люди, жизнь удалась.

— Второй этаж, в правом крыле. Вы сейчас к нему хотите?

— К нему.

— Там очередь, — предупредил он и пошел дальше.

Очередь действительно была. Она начиналась за поворотом коридора, у двери с новой табличкой, и шла вдоль стены.

Господин с кожаным чемоданом-выставкой, из которого торчали никелированные ручки, — поставщик инструмента. Провизор в потертом сюртуке, с пачкой накладных, перевязанных шнурком: ему нужно отправить медикаменты, а медикаменты без бумаги не едут. Дама в сером, с крестом на груди, с папкой — от общины сестер милосердия, и папка была толстая. Служащий железнодорожного вида. Человек в форменной тужурке, который то и дело вынимал из портфеля список и проверял его, будто список мог измениться, — госпитальный представитель, наверное. Купец в шубе, абсолютно спокойный, ему ждать не привыкать. Молодой врач. И в самом конце, у окна, женщина в трауре, немолодая, с прошением на коленях. Вдова служащего Общества, о выплате. Она сидела не шевелясь, глядя в стену.

Дверь не открывалась. За ней было тихо.

В приемной, за небольшим столом у двери, сидел секретарь, молодой, с прямым пробором.

— Николай Тимофеевич сегодня чрезвычайно занят. Запишитесь на прием, я найду вам день на той неделе.

— Я лучше вас знаю, насколько он занят, — сказал я и взялся за ручку.

— Позвольте, туда нельзя!

Я вошел.

Кабинет был просторный, светлый, с двумя окнами на двор и с ковром. У окна за большим столом сидел Борщов. Я узнал его не сразу, хотя видел перед собой тот же крупный нос и те же залысины. Осенью это был бледный человек с воспаленными глазами. Теперь Борщов был в новом вицмундире, который сидел на нем лучше старого, хотя сам он стал шире на полпуда. Перед ним стоял стакан в серебряном подстаканнике, сахарница, блюдце с лимоном. Господин Борщов изволил пить чай.

Он поставил стакан и с удивленным презрением посмотрел на меня.

— Что такое? Я, кажется, никого не звал.

— Не звали. — Я прошел к столу. — Вы меня не узнаете, господин Борщов?

Он смотрел и пытался вспомнить. Не получалось, но я помог.

— Ноябрь прошлого года. Зауряд-врач Дмитриев, по личному предписанию его высочества. Вы тогда сказали, что закон один для всех. А потом у вас телефон зазвонил.

Он вспомнил. Побледнел, сжался.

Погоди бледнеть, подумал я. Вот как я скажу тебе, зачем пришел, тогда и побледнеешь. С полным на то основанием.

Я вынул письмо, развернул и положил перед ним. Сам сел на стул напротив.

Он не стал читать. Он и так знал, что там написано. Он молча смотрел на серовато-синий лист с гербом, потом на меня, потом опять на лист, и покрывался пятнами.

— Это… это внутренняя переписка. — сказал дрогнувшим голосом. — Она не подлежит… Вы не имели права…

— Вскрывать пакет? Не имел. Вы мне это объяснили. Я и не вскрывал: печать цела, спросите у заведующего распределением в Харбине, он расписался в получении. — Я пожал плечами. — А бумажки, как видите, внутри не оказалось. Бывает. Дорога длинная, восемь тысяч верст.

— Что вам нужно?

— Пока думаю. — Я откинулся на спинку стула. — Хочу показать его высочеству. Он, помнится, интересовался, как в его канцелярии исполняют его предписания. Обещал, в случае чего, отправить в Манчьжурию.

Дальше случилось то, чего я не ожидал. Борщов поднялся, вышел из-за стола и пошел ко мне. Пара шагов, и ноги у него подогнулись. Он едва успел ухватиться за край стола.

— Вадим Александрович. Ради бога. Ради всего святого. Не надо к его высочеству. Он меня… он сразу же… Вы не знаете, какой он. Он подпишет. А у меня здоровье. Грудь слабая, катар, доктора запретили сырость. Я не доеду. Я в Сибири не доеду до места.

Судя по лицу, мозг лихорадочно искал ответ на вопрос: упасть его владельцу на колени или это будет чересчур.

— Не надо падать, — сказал я.

Он выпрямился, держась за стол.

— Так. Слушайте, что будет. К его высочеству я пока не иду. Пока. Письмо остается у меня. Мало ли что.

Я забрал лист, сложил и убрал в портфель.

— А теперь про сегодняшний день. У вас в коридоре много людей. Вы их примете. Всех. Сейчас.

— Но порядок приема… запись… секретарь…

— Порядок сегодня будет такой. Я сяду вот сюда, к стене, и посмотрю, как вы работаете. А потом я уйду. Принимайте людей, я вам не помешаю совершенно. Пусть люди думают, что я один из служащих в этом здании или вроде того.

Он посмотрел на меня, на дверь, опять на меня. Потом крикнул секретаря.

— Просите. По очереди. Всех!

Я отошел к стене и сел.

Следующие несколько минут я наблюдал за работой человека, который очень боится. Оказалось, что заведующий отделением снабжения умеет работать. Поставщик инструмента вышел через пять минут с подписанным заказом. Провизору Борщов сам продиктовал сопроводительную, чтобы не переделывать. Даме от общины подписал все, что лежало в папке, не читая. Служащему нашел вагоны, для чего пришлось послать секретаря куда-то, и тот вернулся с ответом через три минуты, а не через неделю. Госпитальному представителю белье не дал, белья не было, но написал на его бумаге две строки и назвал склад, где можно взять хотя бы половину. Врач ушел с требованием на инструменты и с таким лицом, будто ему выдали Георгия. Купец получил свое, не сказав ни слова.

Вдову он принял последней, потому что она вошла последней. Прошение ее он читать не стал, спросил только фамилию мужа и год, потом что-то отметил на полях и сказал, что деньги будут выданы в кассе с понедельника. Она не поблагодарила. Встала, поклонилась и вышла.

За дверью стало пусто. Секретарь заглянул, доложил об этом и в очередной раз с недоумением посмотрел на меня. Я поднялся.

— Спасибо, господин Борщов. Я еще зайду. Мало ли какие вопросы придется решать. У меня, знаете, много дел в Петербурге, и некоторые пойдут через ваше ведомство.

— Заходите, — со скрытой ненавистью сказал он. — Буду очень рад вас видеть.

Чай у него на столе остыл, и лимон в блюдце подсох. Я вышел мимо секретаря и по лестнице спустился в коридор, где женщины в черном по-прежнему ждали своих ответов. Тут я ничего сделать не мог. У меня в бумажнике лежало одно письмо, а не десять из разных кабинетов.

В академию я ехал на извозчике и по дороге решил пока не пользоваться знакомствами. Лучше они пригодятся для чего-нибудь другого. Не выйдет — тогда пойду другим путем.

Академия стояла на своем месте, тоже никуда не убежала, за оградой, длинная и желтая. В канцелярии я нашел ту же дверь и того же человека. Кувшинников не изменился нисколько: сухощавый, в очках, в вицмундире, лет пятидесяти, за столом, на котором лежали три стопки бумаг, каждая под своим пресс-папье. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидел, что он вспоминает. Он вспомнил быстро. Сухо улыбнулся.

— Аттестат, — сказал он. — Гимназический, с отличием. Вы хотели пойти на лекаря с улицы, и я вам не советовал подавать прошение.

— Не советовали. Я и не подал.

— Правильно сделали. Но что-то изменилось?

— Побывал на войне.

Я сел без приглашения и стал выкладывать на его стол бумаги, одну за другой, в том порядке, в каком они лежали в портфеле. Приказ о зачислении зауряд-врачом. Предписание в распоряжение главноуполномоченного. Удостоверение о службе врачом отряда подполковника Лихарева в устье Ляохэ, с печатью отряда. Приказ по Харбинскому сводному госпиталю о назначении заведующим вторым хирургическим отделением, гнойным, на двести коек. Отзыв главного врача Сазонова, на двух листах, очень хороший. Копия акта комиссии статского советника Державина о лечении гнойных больных препаратом из плесени. Телеграмма инспектора Мезенцева о том, что мой труд о тифе принят управлением и передан в ученый комитет. Охранное свидетельство Комитета по техническим делам на дыхательную трубку и дыхательный мешок. Оттиск статьи из «Русского врача». И последним — свидетельство о том, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет. К документам у меня были заверенные выписки.

Кувшинников читал все. Не пролистывал, а читал, с первой строки до подписи. Дочитав, он сложил бумаги в стопку.

— Любопытно, — сказал он. — Очень. Я, признаться, за тридцать лет службы такого набора не видел. И сразу скажу, чтобы вы не питали иллюзий. Это не гарантия. Конференция может допустить вас к испытанию на степень лекаря, а может не допустить. Постановления на этот счет нет, есть практика, а практика, как вы знаете, людей со стороны не жалует. Бумаги ваши прочтут, и, может быть, прочтут даже с интересом. Но интерес может еще ничего не значить.

— Понимаю.

— Тогда садитесь и пишите прошение. Тогда я вам не советовал. Теперь — советую. Отказать могут и теперь, но обстоятельства изменились, и очень.

Он придвинул мне лист гербовой бумаги и стал объяснять. На имя начальника академии, Александра Ивановича Таренецкого. Начальник сам направит, куда положено. Титул полностью. Изложение обстоятельств коротко: гимназический аттестат такой-то, служба в Красном Кресте по военному времени такая-то. Выписки из документов. Просьба одна: о допущении к испытанию на степень лекаря при академии. Без объяснений, отчего я не учился, где положено, и без ссылок на устав, которые в этой канцелярии, по его словам, действовали на людей, как красная тряпка на быка.

Я писал под его взглядом и ловил себя на том, что рука идет тяжело. Опись документов заняла чуть ли не полстраницы. Кувшинников проверил ее по стопке, пункт за пунктом, поставил на прошении номер и число и убрал все вместе в папку, на которой написал мою фамилию.

— Куда переслать ответ?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Если перееду, сообщу.

— Сообщите. — Он положил папку на левую стопку, под пресс-папье. — Когда будет ответ, сказать не могу. Неделя, месяц… Кто знает. Но быстро не ждите и не приходите справляться, здесь этого не любят.

— Коль будут не рады, не приду.

— И еще. — Он помедлил. — Я не вправе давать вам советов, я делопроизводитель. Но если будете подключать знакомых, смотрите, чтоб не навредить. Некоторым не нравится, когда на них давят.

Тут он был очень прав. Мысли у нас сошлись. Я поблагодарил и вышел. Теперь, наверное, надо заехать к Корнееву. Может, появились какие-то новости, хотя так быстро я их не ждал.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. План Петербурга на стене со вчерашнего дня обзавелся новыми булавками, хотя я не считал.

Корнеев поднялся навстречу, указал на кресло и начал без предисловий.

— Дело пошло быстрее, чем я рассчитывал, доктор, и не потому, что я хорош, а потому, что люди попались известные. По вашему описанию их узнали в первый же день. Рубец через губу и рыжина — это Сысоев, Ефим, сорока трех лет, лужский мещанин. Судился дважды. Первый раз за разбой на Шлиссельбургском тракте, отбыл. Второй раз за то же в Петербурге, но тут его оправдали за недостатком улик. С тех пор живет, как живут такие: нигде не служит, но на что-то кормится. Второй, молодой, — Тюрин, Яков, двадцати шести. Судим за грабеж, отбыл, ходит при Сысоеве третий год. Сам по себе он ничто. Что скажет старший, то и сделает.

— Где они сейчас?

— Сысоев снимает угол на Разъезжей, у одной вдовы. Тюрин живет там же. Из дому выходят днем. Теперь второе, и это важнее. За Лукьяном я поставил людей, как обещал. Вчера в пятом часу он вышел из трактира, взял извозчика, что для него редкость, и поехал на Знаменскую. Дом двадцать один, квартира во втором этаже, дверь с медной дощечкой. Пробыл четверть часа и вернулся к себе. Сегодня утром я справился о жильце. Мельгунов Аркадий Степанович, сорока девяти лет. По учетам значится как доверенный по делам графа Батурина. При графе, как я выяснил дополнительно, лет пятнадцать. Ведет его дела по имениям, по дому, по всему, что не касается света. Такие люди бывают при каждом большом доме. Вот и тут нашелся.

Он замолчал и неотрывно посмотрел на меня.

— Вам эта фамилия известна, доктор?

— Нет. Но я могу узнать. Сегодня же.

— Узнайте. Важно понимать, что это за человек.

— Наблюдение не снимайте, — сказал я.

— Можно. И еще, доктор. Мы теперь знаем, кто эти люди, но не знаем, что им велено. Записку у вашего соседа они спрашивали не для того, чтобы поздравить вас с приездом. Пока вы для них не объявились. И не объявляйтесь! Не ходите на Суворовский, не ходите к Сенной, и, если можно, не ходите вечером пешком.

— Мне это уже говорили, — сказал я. — Спасибо, что повторили.

Женщина в переднике заперла за мной дверь на два оборота.

Аня ждала меня в гостиной.

— Ну что?

— Двоих установили. Оба судимые, оба живут на Разъезжей, оба ждут, пока доктор объявится.

Я снял сюртук, вынул из кармана браунинг и положил на стол.

— А буфетчик, у которого они оставили адрес, вчера ездил на Знаменскую. К человеку по фамилии Мельгунов. Аркадий Степанович, сорока девяти лет, доверенный по делам графа Батурина. Аня, кто такой Мельгунов? Это его люди выясняют, приехали ли мы из Харбина.

Она не ответила. Она стояла у стола, держась рукой за спинку стула, и смотрела не на меня, а на браунинг. Потом села.

— Аркадий Степанович, — сказала она. — Господи.

— Кто он?

— Это совершенно страшный человек, Вадим.