Глава 6

Утром я велел Семену держать дверь на запоре и никого чужого в номер не пускать, поцеловал Аню, которая уже сидела над латинской грамматикой, и вышел на Большую Морскую. Извозчика брать не стал.

Ане я рассказал все еще накануне, как только вернулся с Суворовского. Она выслушала, не перебивая, и спросила одно: что будешь делать. Узнавать, сказал я. Она кивнула и больше ни о чем не спрашивала. Ждать она выучилась быстрее, чем я мог рассчитывать.

За ночь вопрос яснее не стал, зато лишнее из него отсеялось. Японцы — маловероятно. Картина получалась красивая: доктор не дал взорвать мост, и вот в Петербурге его ждут двое с глазами грабителей. Но за такое дело послали бы как раз не грабителей, а кого-нибудь вроде человека, который должен был заложить бомбу на льду. И главное — все слишком быстро. Поэтому возможно, но маловероятно. Господин Извеков? Кстати, что с ним, надо узнать. Но что бы там ни было, тоже не очень похоже. И о том, что именно я виноват в его уголовном деле, скорее всего он не догадывался.

Оставался Анин папенька. И вот тут сходилось и не сходилось одновременно. Что граф Батурин станет воевать, я не сомневался ни минуты. Что он знает адрес на Суворовском, тоже: Аня когда-то нашла этот адрес у него на столе. Узнать, когда мы уехали, было проще всего. Связи в Харбине есть. Тот же полковник Вельяминов. Он хоть и производил впечатление порядочного человека, но телеграфировать отцу, что его дочь с мужем куда-то скрылись, мог запросто. То, что уехали в Петербург, Вельяминов не знал, но Петербург как вероятное место окончания пути вполне Анин папенька мог рассмотреть. Он, похоже, псих, но далеко не дурак. Это, как говорится, две большие разницы.

К сожалению. С дураком сладить было бы проще.

А может, узнал через железную дорогу. Надо будет у кого-нибудь осведомленного спросить, есть ли списки взявших билеты, и есть ли шансы, что кто-то с деньгами получит к ним доступ. Хотя о чем я говорю — в это время за деньги делается все. Порядочных людей меньше, чем желающих быстро подзаработать.

В общем, случае версию папеньки надо по меньшей мере учитывать.

Не сходилось другое. Граф и Таиров переулок. Дом на Английской набережной, где стены в позолоте, вилла в Италии, и буфетчик в трактире за Сенной. Как папенька мог познакомиться с двумя головорезами, я не понимал. Разве что не сам. Через стряпчего, управляющего, через ту сволочь, которая всегда найдется при большом доме и берется за все. Возможно, так.

Но была у меня мысль. Я ее отгонял, но она возвращалась.

Пойти к нему. Самому, без Ани, без адвокатов. Английская набережная, доложить, войти. Так, мол, и так, ваше сиятельство: я не граф, ко двору не представлен и не буду, но я не нищий лекарь и не проходимец. Деньги есть. И будут расти, одновременно с этим, прости господи, так называемым «положением в обществе». В графы, скорее всего, не возьмут, но это не такая уж и неприятность, если задуматься. Дочь его жива, потому что я ее вылечил. Дважды. Мне кажется, для любящего отца это должно быть важным! Что он теряет, оставив нас в покое? Ничего. Что потеряет, воюя? Многое, хотя он, вероятно, это сейчас не вполне понимает.

Но такую идею я пока отбрасывал. Для людей его круга те, кто настолько ниже, не существуют вовсе, как не существует дворник. Вроде есть таковой, метет, кланяется, но… Объяснить графу, что дворник теперь его зять, сложно. И дело было не только в том, что дочь вышла за человека не из общества. Такое случалось и прощалось. Но она сбежала! Из его дома, из-под его надзора, через полмира. Это совсем обидно.

И еще один момент. Возможно, главный. Я-то пока не совсем врач. То есть врач, но без главного документа, а это совсем понижает меня в «табели о рангах». То, что есть деньги, папенька может расценить как «свалились на голову», и не более того. Такие случаи нередки.

Поэтому сделаю следующим образом — сначала попробую быстро решить вопрос с учебой, а потом вернусь к вопросу диалога с господином Батуриным. Так будет надежней. Поспешишь — людей насмешишь, и еще масса умных пословиц на эту тему. Хотя не факт, что делаю правильно, учитывая нанятых грабителей.

Переулок оказался таким, каким я его себе представлял, только уже. Дома в четыре этажа стояли очень близко. Снег между ними чернел. Из подворотен тянуло помоями. Утро тут, судя по всему, начиналось поздно: ставни на половине окон были закрыты.

Трактир нашелся легко: вывеска с чайником, две ступени вниз, дверь на блоке с гирей. Внутри было темно, тесно и тепло. Низкий потолок в копоти, столы под клеенкой, у стены полка с чайниками, и за стойкой — буфетчик. Тот самый, его назвали при мне по имени.

Надеюсь, у тех двоих нет моего фото. Хотя какая разница, я вооружен, пусть делают, что хотят. Пусть попробуют. Быстрее все разрешится.

Я взял столик у окна, спросил чая, калач и стал смотреть.

Лет пятьдесят. Плотный, в поддевке, с гладко расчесанными волосами, лицо плоское и спокойное. Глаза маленькие, и они не бегали, как пишут в романах, а стояли на месте. Меня он осмотрел внимательно. Что решил, не знаю, но чай мне подали быстро и без вопросов.

Посетителей было немного. Двое извозчиков хлебали щи. В углу, спиной ко всем, сидел человек в пальто приличном, но явно с чужого плеча и пил водку, не закусывая. Потом вошел парень лет двадцати, подошел к стойке, положил на нее сверток в тряпке и сказал негромко: «Лукьян Матвеич, вот». Буфетчик, не глядя на сверток, опустил его под стойку и ушел за дверь. Парень тоже вышел, наверное, для общения с буфетчиком. Через минуту то же самое проделал с узлом в платке мужик в рваном армяке, только он ничего не клал на стойку, а просто взглядом попросил «аудиенции», и ему не было отказано.

Все понятно. Скупщик краденого.

Я неспешно пил чай и посидел еще, разглядывая калач. Никого, похожего на людей, которых мне описал Николай, не появилось. Спрашивать о них Лукьяна Матвеича было как-то неинтеллигентно. Поэтому я расплатился и вышел.

Установить, откуда тут растут ноги, сам я сейчас не мог. Здесь нужен был человек, который знает эту публику получше. Такой человек у меня был, и звали его Татаринов.

Идти к нему не хотелось. Придется рассказывать историю с начала: Харбин, Аня, граф, и, хочешь не хочешь, часть того, о чем я решил молчать. Но выбирать не приходилось. Ходить по городу с кольтом в кармане и ждать, когда на тебя нападут, было плохим планом.

До Офицерской я доехал на извозчике.

Здание сыскной полиции стояло на месте, никуда не убежало, не сдвинулось ни на метр. Казенный фасад, широкие ступени, городовой у дверей, застегнутый на все пуговицы. Внутри казенные запахи, по лестнице с чугунными перилами бегали вверх и вниз люди с папками, и на скамьях вдоль стен ждали просители с тревожными лицами.

Дежурный, молодой, тщательно причесанный, выслушал меня и посмотрел в книгу.

— Дмитрий Алексеевич в Москве, по служебному делу. Уехал позавчера.

— Когда вернется?

— Не могу знать. Недели через две, если ничего не случится. А случается всегда.

Ой, как не вовремя, подумал я и оставил ему записку: доктор Дмитриев вернулся из Харбина, просит увидеться, гостиница «Франция». Чиновник положил ее в ящик стола и окончательно потерял ко мне интерес.

На улице я постоял, прикидывая. Две недели — долго.

Оставался Лыков. Он следователь, а не сыщик; ему по должности положено допрашивать тех, кого уже нашли, а не искать самому. Но больше идти за помощью некуда.

Окружной суд на Литейном: желтый камень, колонны, герб, сквозняк на парадной лестнице. Кабинет на втором этаже с окнами во двор.

Лыков сидел за столом, но первое, на что я обратил внимание, был не он, а комната. Шкаф с делами стоял полупустой. На полу вдоль стены лежали папки, перевязанные шпагатом, стопками, как готовят их в дорогу, и на каждой стопке лист с надписью.

Он поднял голову, снял пенсне, посмотрел на меня и медленно встал.

— Дмитриев. Живой.

— Живой, Петр Андреевич. Здравствуйте.

Он обошел стол и пожал мне руку.

— Записку вашу я получил. И, признаться, уже не думал, что увижу вас здесь.

Он кивнул на стул.

— Садитесь. Рассказывайте. Впрочем, нет, сперва я. Чтобы вы понимали, куда пришли.

Он сел, достал папиросу, закурил и показал на папки на полу.

— Ухожу. Подал прошение об отставке, заканчиваю дела, передаю преемнику то, что могу передать. Скоро буду свободен.

— Из-за чего?

— Из-за девятого января. Вы, я думаю, знаете, что было. В Харбине про это писали?

— Почти нет. Хотя я газеты не особенно читал. Некогда. А люди в Харбине тем, что так далеко от них, мало интересуются.

Лыков стряхнул пепел.

— Я не революционер, Вадим Александрович, и не студент. Мне пятьдесят пять лет, я служу этой власти тридцать лет и вел для нее дела убийц, растратчиков и бомбистов, вашего в том числе. В тот день я сидел здесь, вот за этим столом, и решил, что дальше без меня.

Он помолчал.

— Заметьте, я не из тех, кто кричит «палач». Государь стрелять не приказывал, я это знаю. Его вина другая. Он не удержал. Окружил себя людьми, которые докладывают ему то, что он хочет слышать, и, по моему разумению, не вполне понимает, что происходит в столице и в стране. А раз не понимает…

Лыков развел руками.

— Тут я ничего поделать не могу. Могу только не участвовать. Это немного, но это то, что у меня есть.

Сказать мне ему на эту тему было пока нечего.

— Ну вот, — произнес он. — Теперь вы.

Коротко рассказать не вышло. Объяснил, что вернулся из Харбина, что неблагонадежность с меня снята. Что женился — в Харбине, в госпитальной палате, на дочери графа Батурина, той самой, из-за которой Извеков когда-то выгнал меня на улицу. Что она приехала на войну сама, сестрой милосердия, свалилась с заражением крови, и я ее вытащил, а потом мы обвенчались без ведома ее родителей, потому что ждать, пока ей исполнится двадцать один, ни она, ни я не собирались. Что граф в бешенстве: письмо с угрозами пришло в Харбин вместе с курьером-полковником. В письме — все очень юридически грамотно: врачебное управление и уголовная статья о похищении, все по пунктам. И что за три дня до моего приезда на Суворовском появились двое, по виду каторжные, платили за записку о докторе Дмитриеве и оставили адрес в Таировом переулке.

Про Ракитина, китайских бандитов и прочее я не сказал ни слова. Лыков слушал, курил и в нужных местах кивал; при словах «дочь графа Батурина» он поднял брови, но не перебил.

— На Таиров ходили сами? — спросил он.

— Сегодня утром. Чаю выпил.

— Узнаю вас. — Он усмехнулся. — Ну и как вам буфетчик?

— Скупщик и наводчик. При мне двое приходили, один со свертком, пока я пил чай.

— Похоже на правду. — Лыков затушил папиросу. — Теперь по существу. С графом Батуриным я не знаком, и, скажу вам откровенно, не жалею. Но слышал. Вспыльчив до того, что в свое время в одном присутственном месте бросил чернильницей в столоначальника. Дело замяли. Деспот в доме. Судился с соседями по имениям из-за всякой ерунды и доводил тяжбы до Сената. С родным братом…

— Не разговаривает двадцать лет из-за межи. Знаю.

— Вот. Способен на многое, Вадим Александрович.

— Значит, вы допускаете, что он мог нанять таких бандитов?

— Он — не мог. У него для этого есть люди. Цепочка в несколько звеньев. Граф про этот переулок и не слышал никогда, но деньги его туда дошли. А может, чьи-то еще.

Он посмотрел на меня поверх стола.

— Вы ведь наверняка не все рассказали.

— Было несколько конфликтов в Харбине, но я не думаю, что идет оттуда.

— Ясно. Так чем вам помочь?

— Подскажите, как установить, кто эти двое и кто их все-таки нанял. Полицию я в это дело звать не хочу, да и о чем тут разговаривать — преступления-то нет, ну пришли двое, и что с того. Может, за медицинской помощью явились, формально другого не докажешь.

Лыков подумал недолго.

— Есть человек. Корнеев, Алексей Петрович. Служил у нас в сыскной лет двенадцать, до того, как там сменилось начальство и половина старых ушла, кто куда. Вывески он не держит, но кому надо, те его знают.

Он вытащил визитную карточку, обмакнул перо и написал несколько слов на обороте.

— Отдадите ему это. Сколько он с вас возьмет, не знаю, я его услугами по своей должности не пользовался. Но верить ему можно. В его ремесле это редкость.

На карточке был адрес: Николаевская, дом двадцать девять, квартира восемь. Я убрал ее в бумажник.

— Спасибо, Петр Андреевич.

— Не за что пока. — Он поднялся проводить меня до двери. — И не тяните.

— Понимаю.

Он открыл дверь.

— Заходите сюда еще где-то с месяц. После ищите меня в Парголове, буду удить рыбу и читать газеты, от которых меня будет тошнить. Очень бы хотелось познакомиться с вашей женой.

До Николаевской я тоже дошел пешком. По дороге я дважды останавливался у витрин, и оба раза за спиной никого не оказалось.

Дом оказался обыкновенный, доходный, с чистой парадной, швейцаром внизу и медными номерами на дверях. Третий этаж. На двери квартиры восемь — табличка «А. П. Корнеев», и больше ничего: ни «частный сыск», ни «справки», ни часов приема. Я позвонил.

Открыла немолодая женщина в переднике, взяла карточку Лыкова, ушла с ней и через минуту вернулась.

— Пожалуйте.

Кабинет был маленький и такой аккуратный, что хотелось проверить, живут ли тут. Письменный стол с бюваром. Шкаф с папками, все корешки надписаны одним почерком. На стене висел план Петербурга, утыканный булавками. На полке справочники: «Весь Петербург» за несколько лет подряд, адресные книги, что-то по торговым домам. Ни ковра, ни картин, ни семейных карточек. Комната человека, который приходит сюда работать и больше ни за чем.

Корнеев поднялся из-за стола мне навстречу. Лет пятьдесят, среднего роста, сюртук серый, пробор, гладкое лицо без особых примет. На сыщика из романов он не походил ничем. Скорее на столоначальника.

— Садитесь, доктор. Рассказывайте, что случилось, и рассказывайте по порядку.

Я рассказал по порядку. Кто я, откуда приехал, где жил до войны. Что женат на дочери графа Батурина, что брак заключен в Харбине без согласия отца, что отец добивается его расторжения и не скрывает этого. Что на моем прежнем адресе за три дня до приезда появились двое, кого искали и что оставили. Описание, которое дал мне Николай, я передал слово в слово: старший — лет сорока, широкий, рыжеватый, с рубцом через верхнюю губу, говорит тихо и на «ты»; второй моложе, худой, молчит и смотрит по сторонам. Одеты в чистое, а глаза каторжные.

Корнеев слушал, не записывая.

— Адрес на Суворовском графу известен?

— Известен.

— Откуда?

— Жена нашла его когда-то у отца на столе. Прошлой осенью.

— Ясно, — ответил Корнеев. — Таиров переулок место известное, и Лукьян Матвеевич тоже. Больше туда не ходите. Он вас запомнил. Теперь о том, что я сделаю. Первое: справки по графу. Кто ведет его дела, кто при доме, и прочее. Его дочь некоторых деталей может не знать, папа ей их точно не докладывал. Второе: Лукьян. За ним поставлю слежку. Это дело знакомое, простое и эффективное. Рано или поздно он встретится с этими двумя, а может, и еще с кем-то интересным.

— Условия у меня простые, — продолжал Корнеев. — Три рубля в день, плюс расходы: извозчики, чай в нужных местах, и прочее. Расходы по счету, счет вы увидите. Вперед — двадцать пять рублей.

Я выложил деньги. Он открыл конторскую книгу в коленкоровом переплете, записал число, мою фамилию и сумму, промокнул и написал на отдельном листе расписку: получено от доктора Дмитриева В. А. двадцать пять рублей в счет наведения справок по частному делу, число, подпись.

— Где вас искать?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Но это временно. Буду подыскивать квартиру, как найду — сообщу.

— Да, сообщите сами, не письмом.

Он закрыл книгу

Мы простились. Женщина в переднике проводила меня до двери и заперла ее за мной на два оборота.

Домой я ехал на извозчике.

Корнееву скорее всего нужна неделя или две. За это время сидеть в гостинице и ждать было бы глупо, да и денег гостиница ест по восемь рублей в день. Нет, нужна квартира. Не на Суворовском и не на Английской набережной, а где-то посередине между ними. Три комнаты, как насчитала Аня когда-то в Харбине за чаем, и отдельный кабинет.

Дальше — Тверская. Беликов. С Харбина мы обменялись одной депешей. Теперь надо ехать к нему, и возвращаться на работу. Пока что ординатором-палатным надзирателем, иных вариантов нет.

Дальше — Красный Крест. Бумага из Харбина откомандировала меня в распоряжение ведомства, а из него надо было уволиться по всей форме, с документом на руках, потому что без документа для любой канцелярии я дезертир.

И главное. Военно-медицинская академия. Свидетельство о снятии неблагонадежности лежало в столе. Хорошее, на качественной бумаге, с печатью, и с ним я мог теперь войти в те двери, из которых меня выставляли. Можно ли теперь экстерном и в какие сроки — это все предстояло выяснять.

На Большой Морской горели фонари. Я расплатился, кивнул швейцару с бакенбардами, поднялся к себе и постучал условным стуком, три и два.

Аня открыла сама.

Минута-другая ушла на поцелуи и обнимания.

— Ты уставший. Тебе надо поесть, — сказала она.

— Надо. — Я стянул шинель. — Целый день на ногах, поесть было некогда. Но сперва я бы искупался.

— Тогда иди в ванную. Я принесу тебе туда еду сама.

Затем она посмотрела на меня немного насмешливо.

— А если ты не против, приму ванну с тобой. Я как раз собиралась. Подвинешься? Много места не займу, обещаю. Не против?

— Совершенно не против, — ответил я. — Отличная идея. Я даже очень за. Можешь и никакой еды не приносить, просто приди сама.