Глава 9

Контракт Кузьма Егорович принес сам, на другой день, в гостиницу: два экземпляра на гербовой бумаге, подпись хозяина дома, которого я так и не увидел, и отдельный лист на мастерскую с тем самым условием про огонь и запах. Я прочел оба, подписал и получил ключи. Ключей было семь. Аня выложила их в ряд на столе и на каждый прицепила ярлык из тетрадного листа: парадная, черная, кабинет, мастерская, вторая мастерская, двор, чулан. На гостиничном столе это выглядело как раздел имущества.

— Ты понимаешь, что мы теперь должны за это тысячу сто рублей в год? — спросила она.

— Понимаю. И мы их заплатим.

— Я до недавних пор даже не понимала, что за квартиру надо платить. — Она сложила ключи стопкой и накрыла ладонью. — Вот так.

Мебель покупали два дня. Аня взялась за это основательно. В магазине на Гороховой приказчик посмотрел на молодую даму и повел нас к гарнитурам: ореховая столовая на двенадцать персон, буфет с зеркалами, кресла с бахромой. Аня прошла мимо всего этого, как проходят мимо чужих окон, и остановилась у простого дубового стола.

— Этот. Раздвижной?

— Раздвижной, на восемь персон. Но, сударыня, к нему полагается…

— К нему полагаются стулья. Венские, шесть штук. Дальше кровати.

Кровать она выбрала широкую, с волосяным матрасом, и выбирала ее дольше всего: садилась, надавливала ладонью, спрашивала про пружины. Я вспомнил узкую железную койку на Суворовском под солдатским одеялом и промолчал. С остальным было проще: письменный стол мне, стол ей, шкафы, вешалка, умывальник в кабинет. Я платил сразу и просил привезти к завтрашнему дню.

Лабораторную посуду покупал я, без Ани, в аптекарском магазине на Казанской. Список у меня был готов еще в поезде. Колбы, чашки Петри, пробирки со штативами, воронки, бумага для фильтров, две спиртовки, термометры, весы с разновесами. Приказчик считал молча, потом спросил, не для лечебницы ли. Я сказал, что для частных занятий. Он посмотрел на список еще раз, на два десятка чашек Петри, и больше не спрашивал: люди, которые покупают чашки Петри дюжинами, знают, чего хотят.

Оставшиеся вещи с Суворовского перевозил Семен. Сам, с ломовым извозчиком, потому что мне туда ходить было не велено, а Ане не велено было ходить никуда. Уехал он утром, вернулся к обеду с возом.

— Аграфена Тихоновна кланяться велела, — доложил Семен. — И пирог передала, с капустой. Николай Степанович велел сказать: больше никто не приходил. И еще спросили, что за жена и не рыжая ли.

— Почему рыжая?

— Полина Андреевна на картах смотрела. Выходит рыжая.

Обустраивались еще два дня. Наверху этим командовала Аня, и командовала так, что мебельщики, привезшие кровать, спросили у меня в передней, не из немок ли барыня. Внизу все решал я. Верстак Семен отскреб до желтого дерева, вымыл содой и протер спиртом, и он оказался лучше любого стола, какой можно было купить. Прочный и не качался. Над ним я велел столяру из соседнего двора набить три полки, сосновые, простые, без всякой красоты. У окна, где от стекла тянуло холодом, поставили ящик, который тот же столяр сколотил по моему рисунку: двойные стенки, между ними войлок, внутри жестяная коробка. Семен сходил на Неву, договорился с мужиками, которые пилили лед у Литейного моста, и в тот же вечер к дверям мастерской привезли первые глыбы. Лед, соль, крышка. Ледник был готов.

Пенициллин делается и в больнице на Тверской — но здесь будет свое, под рукой. Здесь будем экспериментировать и делать другие вещи. Если не будет мешать папенька кое-кого и прочие ненужные персонажи, ух я и развернусь!

Спиртовки встали на плитке у раковины. Посуду перемыли, прокипятили и расставили по полкам, как в Харбине, только просторнее: чашки отдельно, колбы отдельно, пробирки в штативах. Аня спустилась к нам, заявила, что верстак поставлен неудобно, потому что свет падает справа, а надо слева, и, узнав, что верстак привинчен к полу, замолчала и развела руками.

Семен обжил вторую комнату за вечер. Койка, стол, табурет, лампа на гвозде, полка. Револьвер он повесил в кобуре над койкой, на другой гвоздь. Новый засов на дверь во двор поставил сам, толстый. Потом обошел двор, посмотрел на арку, на окна первого этажа, на дворницкую, и вернулся с докладом: двор глухой, ходят через него дворник, кухарки из третьей и пятой квартир и мальчишка из мелочной лавки, а по ночам не будет ходить никто.

— Ночью я здесь, — сказал он. — Днем в лаборатории, а как Анна Николаевна выходит, при ней. Кузьма Егорович мне обещал показать, где во дворе ход в подвал. Проверю.

— Проверь. И спать ложись. Тебе надо отдохнуть.

— Вадим Александрович, не волнуйтесь. Я отдыхаю на ходу.

В квартире наверху к концу второго дня стояло все, что должно было стоять. Гостиная в три окна на Тверскую вышла пустоватой: стол, стулья и полка с книгами. Столовая на восток, как было велено. Кабинет у входа: письменный стол, шкаф, кушетка для осмотров, умывальник. Табличку на дверь я закажу, когда будет что на ней написать. Фразу, отличающуюся от «палатный надзиратель». Спальня. И ее комната, в одно окно, с печью в углу.

В первый вечер она вошла туда, поставила лампу, села к столу, разложила тетради. Потом встала и закрыла дверь. Я слышал из гостиной, как щелкнул замок. Потом дверь открылась опять.

— Работает, — сказала Аня из комнаты. — Я проверила.

— Что работает?

— Дверь. — Она вышла в гостиную. — Я проверила. Она работает. Можешь входить.

Ночью я лежал в новой кровати, в новой квартире, и слушал дом. Он был чужой, каменный, с электрической проводкой в стенах, и звуки в нем другие: где-то далеко хлопнула парадная, прошли шаги по лестнице, за окном проехал извозчик. Аня спала. Браунинг лежал на стуле у изголовья, там, где ему полагалось находиться ночью всегда. Все тихо и спокойно. Еще бы избавиться от ощущения, что эта тишина может быстро закончиться. Счастье хрупко.

В лечебницу я пошел на другой день, к девяти, пешком. Дорога заняла четыре минуты, я посчитал. У ворот сидели двое нищих, мужик с костылем и баба с закутанной головой. Такие у всякой больницы есть, они кормятся с посетителей и с выписанных. Мужик протянул шапку. Я дал пятак и прошел во двор.

Я снова поговорил со всеми, написал заявление, посмотрел, как растет пенициллин (рос он хорошо и правильно, все было очень «по уму»), и пошел назад. Баранов (наш смотритель) затащил меня к себе и полчаса пытал, почему я не остался в Харбине, ведь такая высокая должность и перспективы. Мои слова выслушивал недоверчиво, но осознав, что правды не дождешься, отстал, чему я был несказанно рад.

Я вернулся домой. На кухне стояла Аня, в переднике поверх платья, с закатанными рукавами, и смотрела на плиту, как на врага. В кастрюле кипело. Часть того, что кипело, не так давно выплеснулось на плиту. Семен был внизу, у себя. Судя по всему, приготовление еды было связано с некоторыми затруднениями.

— Не говори ничего, — сказала Аня.

— Я не говорю.

— В Харбине у нас была плита, с которой я справлялась. Здесь плита другая, и она со мной не согласна. — Она откинула волосы со лба тыльной стороной руки. — Обед будет. Когда-нибудь — точно.

— Аня. Так не пойдет!

— Что не пойдет?

— Все не пойдет! Ты не должна тратить время на приготовление обедов, ужинов и прочего, разве что иногда, если вдруг найдет желание. Нужна женщина. Приходящая, как там. К семи утра, до обеда, и вечером на час.

Она молчала. Начала мешать в кастрюле, хотя мешать там было нечего.

— Я знаю, что нужна, — сказала она наконец. — Я который день это понимаю. И который день не хочу.

— Почему?

— Потому что была Глаша. — Она положила ложку. — Глаша меня любила. Глаша носила мне лекарства, скрывала твои визиты, врала отцу в глаза. И Глаша проговорилась. Одно слово, случайно, не со зла, и все. Я не про то, что она была плохая. Она была хорошая. Просто в доме, где есть чужой человек, все, что говорится, рано или поздно выйдет за дверь. А теперь сам знаешь, что происходит. Мельгунов не будет ждать, пока проговорятся. Он купит. Сто рублей, двести, тысяча… у отца деньги есть, а значит, есть и у него. И человек сделает все, что ему скажут.

— Купить можно кого угодно. Дворника. Швейцара внизу, он молодой и ему точно нужны деньги. Кузьму Егоровича, у которого ключи. Всех не проверишь и всех не уволишь. От этого не спасаются тем, что в доме нет чужих. От этого спасаются тем, что в доме нечего подслушать. Все, что не для чужих ушей, мы с тобой говорим при закрытой двери и когда нет посторонних. Бумаги в кабинете, кабинет запирается. Остальное пусть слушают. Что я пью чай и что ты учишь анатомию? На здоровье.

— И кто ее выберет?

— Ты. Как в Харбине. Семен даст объявление, к нам придут, ты посмотришь. Если что, мы ее проверим через Корнеева. Да, даже таким образом.

— Господи. — Аня села на табурет напротив. — Кухарку проверять сыщиком.

— Делать нечего. Иначе не получается.

— Хорошо. — Она посмотрела на кастрюлю, потом на меня. — Пусть. Приходящая. Не живущая здесь. И выбираю я. И если я скажу «нет», то нет, без объяснений.

— Договорились

— И еще. — Она поднялась и сняла кастрюлю с огня. — Обед сегодня ты все-таки будешь есть. Из принципа.

Обед я ел. Капуста в нем была, и еще что-то, и я сказал, что в отряде Лихарева кормили хуже, что было чистой правдой, но почему-то ее не утешило.

Семен, вернувшись со льдом, выслушал задачу и переспросил только одно: как в Харбине? Как в Харбине, сказал я, слово «приходящая» жирно. Он кивнул, взял у меня рубль и через час вернулся с квитанцией из конторы «Нового времени»: четыре строки, в завтрашний номер, отдел предложений. Опрятная, непьющая, приходящая, жалованье помесячно. Адрес не наш, а конторы, до востребования, так посоветовали в редакции, и Семен совет принял.

— Раньше чем послезавтра не придут, — сказал он. — Газету еще прочесть надо.

Я это уже слышал, только в другом городе.

К Корнееву я поехал в четвертом часу, на извозчике, с сотней рублей в бумажнике.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. Булавок на плане прибавилось, и я увидел новую там, где ей полагалось быть: на Тверской, у Таврического сада, и рядом еще одну. Корнеев, стало быть, знал мой адрес раньше, чем я успел его сообщить. Я удивился, но не слишком. Потом сообщил свой адрес вслух, для порядка, и он кивнул, не записывая.

— Дом с башней. Знаю. Пять минут до лечебницы.

— Четыре.

— Тем хуже. — Он сел. — Садитесь, доктор. Деньги потом, сперва дело, потому что дело изменилось.

Я сел.

— Сысоев с Тюриным на Разъезжей, из дому выходят, Лукьяна пока не посещают. Но за эту неделю Сысоев два раза ездил на Тверскую. На извозчике, туда и обратно, четверть часа на месте, оба раза утром, около восьми. Мой человек ехал за ним, и то, что он видел, стоит ваших денег. Сысоев выходил у Таврического, шел пешком до лечебницы, останавливался у ворот и говорил с нищими. Не подавал, а говорил. С мужиком на костыле, второй раз с бабой в платке. Потом уезжал.

Я молчал.

— После этого я поставил человека на ворота, — продолжал Корнеев. — И вот что он увидел. Картина одна и та же. Утром, с половины восьмого до девяти, у ворот сидит мужик с костылем. Врачи приходят, служители, посетители с передачами. Он смотрит. В девять уходит, и до вечера у ворот никого. В шестом часу приходит баба, сидит до семи, пока не разойдутся, и уходит. Остальное время у ворот пусто, ни нищих, ни калек. Для лечебницы это странно, доктор. У лечебницы нищие стоят весь день, там кормятся. А эти стоят по расписанию, и расписание у них странное.

— Все понятно, — вздохнул я.

— Дальше еще веселее. Мужик ходит без костыля. Мой человек видел, как он уходит: до угла хромает, за углом костыль под мышку. Это нанятые для слежки люди. Кто-то решил, что если вы не появились на Суворовском, то это не значит, что вы не вернулись в город.

— Сегодня утром я прошел через ворота в девятом часу, — сказал я. — И дал ему пятак.

Корнеев ничего не ответил, только развел руками.

— Так, — сказал он. — Теперь они знают.

— Да.

— Печально, хотя рассчитывать на то, что ваше появление удастся скрыть, было бы наивно. Они ждали вас на Суворовском, как говорится, «на дурака»: приедет, объявится, соседи скажут. Вы не объявились. Тогда кто-то из них сообразил, что доктор Дмитриев, если он в Петербурге, возможно будет не там, где живет, а там, где работает, и что работает он на Тверской, это известно. Скорее всего это решил не Сысоев, а тот, кто им платит.

— Разумеется, — проговорил я. А что еще тут скажешь?

— Мне нужно еще одно, — добавил я. — Знать, где сейчас граф. В Петербурге или за границей. Жена уехала из Италии, семья оставалась там. Вернулся он или нет, я не знаю, а разница большая.

— Большая, — согласился Корнеев. — Если граф здесь, Мельгунов ходит к нему с докладом и получает распоряжения. Если граф в Италии, Мельгунов получает телеграммы. По телеграфу подробностей не спрашивают. Пишут: узнайте. Или: примите меры. А какие меры, человек решает сам. Узнаю. Это просто. Дом на Английской набережной, там дворник, швейцар, поставщики, прислуга ходит в лавки. Дома хозяин или нет, на такой улице видно за день. Скажу послезавтра вместе с остальным.

— Спасибо.

— Запишу в счет. — Он закрыл книгу и посмотрел на меня так, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. — Доктор, дам вам совет, за который денег не возьму. Вам нужен адвокат.

— Юридических разбирательств пока нет, хотя вы правы.

— Будут. Не сегодня, так через месяц. То, что происходит сейчас, происходит не просто так. Адвокат нужен заранее.

Он помолчал.

— И не самый дорогой. Самые дорогие берут деньги за фамилию. Клиент платит не за ум, а за то, что о нем скажут в суде: у него такой-то. Жаль, пользы от этого очень немного. Нужен умный, грамотный, не ленивый и, самое главное, порядочный. Порядочность в этом ремесле важнее ума.

— Почему?

— Есть великая адвокатская тайна. Заключается она в том, что чем хуже клиенту, тем лучше адвокату. Чем больше у человека бед, тем больше он отдаст, чтобы от них избавиться. Поэтому иные поверенные из одного дела делают три и тянут, пока у клиента есть чем платить. Непорядочный вас не предаст, нет. Он просто устроит так, что вы будете должны ему до старости.

Корнеев чуть двинул губами, что заменяло ему улыбку.

— У вас такой есть? В смысле, порядочный?

— Нет. В Харбине был, толковый, судя по беседе. Но Харбин далековато по карте.

— Вот именно.

Он вынул из ящика стола лист, написал несколько строк и подал мне.

— Ольхин, Сергей Федорович. Присяжный поверенный. Бассейная, дом семь, квартира три, принимает с пяти. Скажете, что от меня и от Лыкова. Он нас обоих знает, по разным поводам.

— Каким?

— Со мной работал, пока я служил. С Петром Андреевичем воевал: тот вел следствие, Ольхин защищал. По-моему, оба друг друга уважают, а это в суде редкость.

Он встал.

— Если пойдете сейчас, застанете. Народу у него по вечерам много, но вас он примет.

Женщина в переднике заперла за мной дверь. Я посмотрел на часы: без четверти пять. В принципе, успею.

Дом на Бассейной был обыкновенный, каменный, в пять этажей, с лавкой в нижнем этаже и чистой лестницей. На двери в третьем этаже висела табличка: «Присяжный поверенный С. Ф. Ольхин. Прием ежедневно, кроме воскресений, от пяти до восьми». Ни позолоты, ни фамилии крупными буквами.

Открыл письмоводитель, старик с плохо выбритым подбородком и в нарукавниках. В передней на стульях уже сидели двое: женщина в сером с папкой на коленях и молодой человек купеческого вида, который держал шапку в руках и смотрел в пол. Я назвался, сказал, от кого, и старик ушел с этим за дверь. Вернулся через минуту.

— Сергей Федорович примет вас после этих двух. Подождите.

Ждал я минут двадцать. Женщина вышла спокойная, купец с красными глазами, видимо, очень расстроенный. Потом позвали меня.

Кабинет был небольшой и весь в бумагах, но в бумагах, разложенных по порядку: на столе стопки, на полках папки с надписанными корешками, на подоконнике кассационные решения Сената в бумажных обложках, стопкой, и верхняя раскрыта на закладке. Из мебели стол, два кресла для посетителей, шкаф со Сводом законов. Никакого ковра.

Ольхин встал мне навстречу. Лет сорока, высокий, худой, слегка сутулый. Чисто выбрит, коротко стрижен, с едва заметной сединой, в пиджаке. Глаза внимательные. Руку пожал коротко и крепко.

— Садитесь. Корнеев с Лыковым вместе — это редкость. Алексей Петрович вас прислал, значит, дело того стоит. А Петр Андреевич, стало быть, вам покровительствует? Я против него в суде стоял раз десять. Он ведет следствие так, что защите работы почти не остается. Уходит, говорят.

— Уходит.

— Жаль. Хороших следователей меньше, чем хороших адвокатов, а хороших адвокатов совсем мало.

Он придвинул чистый лист.

— Рассказывайте. С начала и ничего не пропуская. Что вам кажется неважным, я решу сам.

Я рассказал. В очередной раз за месяц. Кто я. Что было до войны на Английской набережной: посыльный с лекарством, дочь графа, скандал, циркуляр Извекова и неблагонадежность. Война, Харбин, Аня в госпитале с заражением крови, венчание в палате. Письмо графа с полковником. Что говорил в Харбине Розенталь: статья о похищении, врачебное управление, и что самое опасное из трех — последнее. Что я зауряд-врач без диплома и служу в городской лечебнице палатным надзирателем, а лечу как врач, под Беликовым. Что прошение в академию подано и ответа нет. Что за три дня до нашего приезда на Суворовском появились грабители с фамилиями Сысоев и Тюрин, что след от них ведет к Мельгунову, а от Мельгунова к графу, и что с сегодняшнего утра они знают, что я вернулся в Петербург.

Ольхин слушал и писал. Не все подряд, а в отдельных местах, быстро, сокращениями. Два раза он перебил. Первый раз, когда я сказал про венчание.

— Метрическая выпись у вас на руках?

— На руках.

— А скорбный лист? История болезни жены, с подписями врачей, где сказано, что больная была в сознании?

— Жена собирала по списку, который дал Розенталь.

Второй раз он перебил, когда я дошел до врачебного управления.

— Розенталь прав, — сказал Ольхин. — Только я поставлю это выше, чем он. А вот врачевание без права на то — статья простая, и разбирается она быстро. Скажите мне честно, как своему адвокату: вы лечите в лечебнице сами?

— Оперирую. Веду больных. По бумагам все делают другие.

— Хорошо, — вздохнул Ольхин, давая понять, что хорошо это как раз не очень.

Он посмотрел на исписанный лист, потом на меня.

— Теперь о том, чего вы от меня ждете. Дела пока нет. Нет прошения, нет жалобы, нет повестки. Доверенность на ведение дела делается у нотариуса, когда есть дело. Сейчас мы с вами подпишем условие, обычное, письменное: я принимаю на себя ведение ваших дел, вы платите задаток, дальнейшее по каждому делу отдельно. Задаток сто рублей. Больше не возьму, потому что пока не за что, а меньше не возьму, потому что дело будет, и я хочу, чтобы вы это понимали.

— Условие подпишу сейчас. Деньги завтра с утра, с собой столько нет.

— Завтра так завтра.

Он составил бумаги, прочел вслух, я подписал, он тоже. Письмоводитель принес книгу и внес туда число и фамилию. Один экземпляр отдали мне.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь ждать. — Ольхин откинулся в кресле. — Ход последует, доктор, в этом я не сомневаюсь. Я слышал о графе Батурине. Знаком не был, но слышал. Такой человек не остановится оттого, что дочь написала ему письмо. Он двинется. Куда, я не знаю. На месте его поверенного я начал бы с врачебного управления, потому что это быстро и бьет по вам, а не по дочери. Но у него есть еще Мельгунов, а Мельгунов не поверенный. Что сделает Мельгунов, вам скажет Корнеев, не я.

— Что делать мне?

— Ничего. Служить, лечить, ждать ответа академии. Если придет бумага, любая, из любого места, вы не отвечаете на нее ни строки. Ни объяснений, ни оправданий, ни «я вам сейчас все расскажу». Берете бумагу и везете ко мне. Если придут спрашивать без бумаги, из любого ведомства, отвечаете одно: обращайтесь к моему поверенному, Ольхин, Бассейная. И молчите. Молчание в таких делах тоже показание, и обычно самое лучшее.

Он взял со стола визитную карточку, перевернул и написал на обороте.

— Здесь адрес, где я живу. Шестая Рождественская, от вас пешком четверть часа. Прием у меня здесь до восьми, а после восьми ищите там. Если понадобится ночью — поднимайте, поднимусь. Бумаги приходят днем, полиция приходит утром, а люди, которых нанимают такие, как ваш Мельгунов, часов не выбирают. Я не хочу узнать о том, что с вами случилось, из «Петербургского листка».

Я взял карточку. Обычная, без вензелей, и на обороте адрес.

— Спасибо, Сергей Федорович.

— Пока не за что. Благодарить будете потом, если будет за что.

Он поднялся.

— И вот еще, доктор. Корнеев вам наверняка сказал: чем хуже клиенту, тем лучше адвокату. Он всем это говорит, кого ко мне посылает.

— Сказал.

— Так вот, это правда. Но не про меня, хахаха. Потеря репутации — иногда потеря очень большая. Он открыл дверь.

— До завтра. Деньги можете прислать с вашим человеком.

p.s. Судя по всему, уже получил и возвращается.