Глава 10

…Утром, в девять часов, в дверь постучали. Три удара, пауза, еще три. Кулаком, не костяшками.

Семён поставил стакан, встал из-за стола и вынул револьвер раньше, чем я успел отодвинуть стул. Он поднялся к нам полчаса назад, мы его напоили чаем. Деньги для Ольхина уже лежали у него в кармане. Мы тихо сидели в столовой, и тут вот.

— Убери, — вздохнув, сказал я. — Так не стучат, когда собираются стрелять.

Он убрал револьвер. Я приказал Ане оставаться здесь и вышел в переднюю.

— Кто?

— Полиция. Откройте, господин Дмитриев.

Голос спокойный, даже привычный к подобным фразам. Помрачнев еще больше, я открыл.

На площадке стояло человек восемь, и лестница, широкая, с чугунными перилами, оказалась на них тесной. Впереди — высокий худой господин лет сорока, в форменном пальто судебного ведомства, с портфелем под мышкой. Лицо длинное, выбритое, с покрасневшим от мороза носом. За ним околоточный надзиратель, плотный, с рыжими усами, в шинели с серебряным шнуром, при шашке. Трое городовых в черных шинелях, с бляхами на шапках, стояли ступенью ниже. Двое штатских топтались у стены: один в потертом пальто с бархатным воротником, похожий на отставного чиновника, второй помоложе, в чуйке. Понятые. И еще один, совсем молодой, в чиновничьей шинели не по росту, с папкой и мотком шпагата. Этот, стало быть, будет описывать.

Оружия ни у кого в руках не было. Городовые безразлично смотрели по сторонам, околоточный на меня, а следователь мимо меня, в переднюю, и что-то там в уме уже прикидывал.

— Судебный следователь Санкт-Петербургского окружного суда Терехов, Илья Родионович, — сказал он. — Вы Дмитриев Вадим Александрович?

— Я.

— Позвольте войти. Разговор не для лестницы.

Я отступил. Они вошли не разом, а по порядку, как входят в чужой дом люди, которые делают это часто: следователь, околоточный, понятые, писарь. Один городовой остался на площадке, второй, по знаку околоточного, прошел через кухню к черному ходу, третий встал у двери в передней. Семён встал в дверях столовой так, чтобы видеть по возможности всех сразу.

Терехов раскрыл портфель, вынул бумагу и прочел, не повышая голоса. Так читают газеты и расписание поездов.

— По жалобе графа Николая Батурина мною производится предварительное следствие по обстоятельствам предполагаемого похищения дочери его, Анны Николаевны Батуриной, с целью вступления с нею в брак. Часть вторая статьи тысяча пятьсот сорок девятой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. В вашей квартире, господин Дмитриев, будет произведен обыск для отыскания переписки и иных предметов, могущих служить к обнаружению истины. Вот постановление, вот предписание. Ознакомьтесь.

Я взял листы. Печать, подпись, все по форме. Ольхин был прав: полиция приходит утром.

— Меня никто не похищал.

Аня стояла за спиной Семёна.

Терехов посмотрел на нее без всякого выражения.

— Это будет выяснено, сударыня.

— Здесь нечего выяснять. Я приехала к мужу сама.

— Все это вы скажете там, где вас спросят. Сейчас я не спрашиваю. — Он обернулся к околоточному. — Прошу вас.

Околоточный вынул из сумки сложенную вдвое бумагу, развернул и откашлялся. У этого голос был другой. Полицейский, громкий, рассчитанный на улицу.

— Дмитриева Анна Николаевна? Вам повестка. По жалобе отца вашего, графа Батурина, вызываетесь к мировому судье участка сего числа к двенадцати часам дня по обвинению во вступлении в брак вопреки решительному запрещению родителей, статья тысяча пятьсот шестьдесят шестая Уложения о наказаниях. Распишитесь в получении.

Глаза у Ани расширились, но она расписалась.

— Не пойму, это одно дело? — спросил я Терехова.

— Нет. Совершенно разные. Мое — уголовное, в окружном суде. То, что у госпожи Дмитриевой, — у мирового. Я к нему касательства не имею.

— Я хочу известить моего поверенного, — сказал я. — Присяжный поверенный Ольхин, Шестая Рождественская. Мой человек отнесет записку.

Терехов подумал.

— Не возражаю. С условием: ваш человек выходит с одной запиской. Ничего иного из квартиры до окончания обыска не выносится. Записку я прочту.

Я написал на листке: «Полиция. Обыск. Следователь Терехов, статья 1549. Жене повестка к мировому по 1566 на двенадцать. Приезжайте. Дмитриев». Терехов прочел, кивнул и вернул. Я протянул листок Семёну.

— Конверт оставь на столе. Ольхину скажи все, что видел.

— Понял.

Семён взял шапку и ушел. Городовой на площадке посторонился.

Обыск начался с кабинета. Терехов сел за мой стол, писарь встал рядом с папкой, понятые у стены, откуда им все видно. Околоточный открывал ящики.

Все, что у меня было, Терехов брал по листу. Метрическая выпись о браке. Скорбный лист с подписями Сазонова и Гольдина. Бумага из Департамента полиции о снятии неблагонадежности. Бумага из академии о приеме прошения. Контракт на квартиру. Расписки. Прочее.

Терехов читал каждое до конца, потом клал в стопку и говорил писарю: не изымается. Тот записывал. Из выписи он переписал число и место венчания, имена поручителей, священника. На скорбном листе задержался дольше и спросил, кто такой Сазонов.

— Главный врач сводного госпиталя в Харбине. Действительный статский советник.

— Благодарю.

Лабораторные тетради его не заинтересовали. Он перелистал одну, увидел столбцы цифр и рисунки чашек с пятнами плесени, закрыл и отодвинул.

Из спальни околоточный вынес мой браунинг. Держал его за рукоять, дулом вниз, и молчал. Терехов взглянул.

— Ваш?

— Мой. С войны.

— Разрешение имеется?

Отвечать не следовало, Ольхин это внушил мне ясно. Я ответил вопросом.

— Это относится к похищению?

— Нет, — сказал Терехов и повернулся к писарю. — В протокол: при обыске обнаружен пистолет системы Браунинга, владельцем указан как принадлежащий ему, к предмету следствия не относящийся. Оставлен на месте.

Околоточный отнес браунинг обратно. Хороший следователь, подумал я. С плохим было бы легче.

Анину комнату он смотрел сам. Тетради, учебники, шкатулки. В шкатулке лежал черновик ее письма отцу и папка с харбинскими бумагами, собранными по списку Розенталя. Черновик он прочел. Аня стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела, как чужой человек читает ее письмо. Ни слова не сказала.

— Не изымается, — сказал Терехов писарю. — Копию с письма снять, с согласия владелицы, при понятых.

— Снимайте, — сказала Аня. — Оно для того и написано.

В мастерскую спускались всей толпой, через черный ход и два двора. Понятой в чуйке шел позади всех и смотрел на чашки Петри с таким видом, словно его сейчас заставят их есть. Терехов обошел верстак, потрогал ящик со льдом, заглянул на полки. Спросил, что здесь делается.

— Опыты. Лечебное средство, которое я применял в Харбине. Все это есть в бумагах, которые вы читали.

— Читал. — Он посмотрел на чашки еще раз. — Не изымается.

Ольхин приехал, когда мы поднимались обратно. Я услышал его голос в передней раньше, чем увидел: он объяснял городовому, кто он такой, тем тоном, каким объясняют один раз. Пальто расстегнуто, шапка в руке.

— Сергей Федорович Ольхин, присяжный поверенный, — сказал он Терехову. — Поверенный господина Дмитриева. Позвольте присутствовать.

— Присутствуйте. Обыск заканчивается.

Ольхин взял у меня оба листа, постановление и повестку, и прочел их тут же, в передней. Лицо не изменилось.

— Вадим Александрович, две минуты.

Мы отошли к окну гостиной.

— Ваше дело — мое. Дело вашей жены другое. Мировой судья решает единолично и сегодня. Ей нужен свой защитник, и не всякий, а тот, кто мировые дела знает наизусть. Я послал за таким по дороге, с вашим Семёном. Шергин, Валериан Осипович. Живет на Кирочной, будет через четверть часа, если дома. Вы против?

— Нет.

— Тогда ждем.

Шергин приехал через двадцать минут. Маленький, круглый, лысый, с короткой седой бородой, в пенсне на шнурке, лет пятидесяти. Пальто нараспашку. Сразу спросил, где бумага.

— Тысяча пятьсот шестьдесят шестая. Двенадцать часов. Кто судья, знаете? — спросил он околоточного. Тот назвал участок. — Знаю. Сухой человек, но закон читает. Где Анна Николаевна?

Аня вышла из своей комнаты. Она успела переодеться: темно-синее платье из Харбина, глухое по горлу, коса уложена. Лицо бледное, глаза злые.

— Валериан Осипович Шергин, — сказал он и поклонился. — Сергей Федорович просил меня взять на себя вашу защиту. Если вы согласны, мы сейчас подпишем соглашение и поедем. Если нет, я откланяюсь и не обижусь.

— Согласна.

Он вынул из портфеля готовый лист, вписал имя, дату, статью. Аня прочла и подписала на обеденном столе, среди недопитого чая. Терехов не мешал. Писарь тем временем дописал протокол обыска, и я его подписал: осмотрено то-то и то-то, изъятого нет, копия с письма снята. Понятые расписались, чиновник в бархатном воротнике старательно, приказчик кое-как.

— Теперь так, — сказал Терехов, застегивая портфель. — Вы, господин Дмитриев, проследуете со мной в окружной суд для допроса. Госпожа Дмитриева отправится с околоточным надзирателем к мировому судье. Прошу.

— Мы поедем вместе? — спросила Аня.

— Нет.

Она посмотрела на меня. Я на нее. Сказать при восьми чужих людях нечего.

— Плакать я не буду, — сказала она тихо.

— Я знаю.

Внизу у ворот стояли двое казенных полицейских линеек, а рядом извозчик, которого взяли Ольхин с Шергиным. Аню посадили в первые, с околоточным. Меня во вторые, с Тереховым. Городовой сел на облучок рядом с кучером. Швейцар в новой ливрее держал дверь с таким лицом, будто ему платят за то, чтобы запоминать. К вечеру будет знать весь дом.

Семён еще не вернулся из лечебницы.

Тронулись. Линейки пошли по Шпалерной, Анины свернули на Кирочную, и я видел только черный воротник околоточного и ее шляпу рядом с ним. Потом и это исчезло.

В окружной суд меня ввели с парадного, как посетителя. Сквозняк на лестнице стоял тот же, что и когда я поднимался к Лыкову. Его кабинет был в другом крыле, за поворотом, и по дороге я невольно посмотрел в ту сторону. Ольхин шел рядом и, не поворачивая головы, сказал вполголоса:

— Петр Андреевич здесь, в здании. К нам он не выйдет, и правильно сделает. Ему не нужно, чтобы про вас говорили, что у вас рука в суде. Я скажу ему после. Все, что нужно, он узнает сегодня.

Кабинет Терехова походил на лыковский, только шкафы доверху забиты бумагами. Стол, два стула, окно во двор. Писарь сел сбоку с чистыми листами.

— Присутствие поверенного при следственных действиях законом не предусмотрено, — сказал Терехов Ольхину. — Я вас не гоню, Сергей Федорович. Но вы не мешайте.

— Помолчу, пока будет о чем молчать.

Терехов записал день, час, мое имя, звание, возраст, вероисповедание, место службы. Потом отложил перо.

— Вадим Александрович, организовывали ли вы отъезд Анны Николаевны Батуриной от родителей с целью вступления с нею в брак?

— Нет.

— Переписывались ли вы с нею во время ее пребывания за границей?

— Получил одно письмо. Не ответил.

— Знали ли вы о ее намерении приехать на театр военных действий?

— Нет. Узнал, когда ее привезли в госпиталь без памяти.

Он записывал.

— Один свидетель показывает, что в октябре прошлого года вы передали ему пятьдесят рублей и поручили содействовать Анне Николаевне в случае ее отъезда от родителей.

В октябре прошлого года я был в Петербурге.

— Кто это?

— Вы утверждаете, что не делали этого?

— Именно.

Терехов сделал пометку.

— Другой свидетель показывает, что слышал ваш разговор с Анной Николаевной, в котором вы условились: если граф увезет ее, она должна попытаться вернуться к вам.

— Это ложь.

Вот это да, подумал я. Мельгунов нашел лжесвидетелей. Не зря его граф так ценит. И верно говорила Аня, что он страшный человек.

— Прошу занести, — сказал Ольхин. — И прошу предъявить обвиняемому протоколы допросов этих свидетелей. И допросить их в его присутствии, поскольку показания противоречат его показаниям прямо.

Терехов дописал строку и только потом поднял голову.

— На настоящей стадии следствия я вправе этого не делать, поэтому не делаю. Свидетели будут допрошены дополнительно, когда я сочту нужным. — Он посмотрел на Ольхина. — Вы молчите, Сергей Федорович.

Ольхин замолчал.

Протокол Терехов убрал в папку. Потом некоторое время занимался другими бумагами, перекладывал, что-то сверял. Не тянул время, а думал, и решение ему, похоже, не нравилось. Или он хотел, чтобы я так подумал. Наконец он взял чистый лист.

— Вадим Александрович, по имеющимся в настоящее время сведениям я не нахожу возможным оставить вас без меры пресечения.

— Какой именно?

— Взятие под стражу.

— На каком основании? Даже если посчитать правдой всю ту ахинею, что говорили так называемые свидетели, у меня постоянное жительство, служба, семья. Куда мне скрываться⁈

— Это принято во внимание, — сказал он без всякого раздражения. — Но. Первоначальная квалификация дела серьезная. Имеются два показания о предварительной организации отъезда. Требуется проверить документы и допросить других свидетелей, в том числе за пределами Петербурга. Часть лиц еще не допрошена, и на них возможно воздействие. И, наконец, характер вашего участия следует установить окончательно. До тех пор вы содержитесь под стражей.

Он писал, пока говорил.

— Где моя жена?

— Этого дела я не веду.

— Она арестована?

— Мне известно лишь, что Анна Николаевна доставлена по отдельной жалобе к мировому судье.

Он дописал, промокнул и позвонил в колокольчик. Вошел человек в серой шинели, с ключами на поясе. Терехов встал.

— Постановление о взятии вас под стражу. Распишитесь в том, что объявлено. Копия следует с вами.

Я расписался.

Ольхин встал.

— Вадим Александрович, ничего не подписывайте без меня. Ни объяснений, ни признаний, ни ходатайств. Я буду у вас, как только допустят. Об Анне Николаевне узнаю сегодня же. — Он повернулся к Терехову. — Разрешение на свидание я испрошу письменно.

— Испросите.

— Следуйте, — сказал служитель.

Коридор. Лестница вниз, потом еще одна. Двери, в которых он поворачивал ключи не глядя, как поворачивают дома. Потом коридор кончился, и мы вошли в крытый переход, длинный, с окнами в один ряд. За окнами мелькнул двор с сугробами, стена и в просвете кусок Шпалерной с извозчиком. Еще одна дверь, железная.

Звуки изменились. В суде слышались голоса за стенами, шаги по паркету. Здесь звук стал другой: железо, ключи, гул большого пустого пространства, в котором каждый шаг отдавался наверху. Я перешел из суда в тюрьму, не выходя на улицу, минут за пять.

— Сюда.

Приемная. Дежурный за конторкой, с книгой, толстой, как у бухгалтера. Служитель подал ему постановление. Дежурный прочел, поднял глаза.

— Дмитриев Вадим Александрович?

— Да.

Он записал в книгу, сдающий расписался, принимающий расписался. Затем вещи. Часы. Бумажник, деньги в нем пересчитали вслух. Связка ключей, три штуки, с Аниными ярлыками. Дежурный повертел ярлыки, но ничего не сказал, записал: ключей три. Все это ушло в холщовый мешок с номером, и мне дали расписаться еще раз.

Обыскивал другой, в углу, за загородкой. Карманы, сюртук, жилет, подкладку прощупал. Ботинки снять, показать, надеть. Делал он это без интереса, как санитар, который в сотый раз стелет койку. Одежду оставили мою.

Наверх меня вел надзиратель, шел впереди, не оглядываясь. Лестница железная. Дальше галерея, узкая, с решетчатыми перилами, и с нее видно вниз, во весь пролет, и вверх, где такие же галереи и такие же двери, одинаковые, с номерами и глазками. Кто-то шел этажом выше, и шаги отдавались прямо над головой.

Надзиратель остановился.

— Сто сорок вторая.

Ключ повернулся.

— Входите.

Я вошел. Дверь закрылась, и ключ повернулся еще раз, теперь снаружи.

Камера узкая, вытянутая, шага четыре в длину, два в ширину. Железная кровать у стены, откидная, с тюфяком. Стол у окна, привинчен. Табурет. Умывальник в углу. Труба отопления вдоль стены, теплая. Окно высоко, под потолком, в решетку, за ним серое небо. Под потолком электрическая лампа без абажура. Чисто. Тот, кто строил это здание, знал, что делает: здесь ничего нельзя сломать и не за что зацепиться.

Я сел на кровать. Часов не было, и время сразу перестало существовать: сколько сейчас, полдень или второй час, я не знал. В двенадцать ее вызывали к мировому. Значит, сейчас она там. Сидит на стуле перед чужим человеком, отвечает на вопросы, и рядом с ней маленький круглый Шергин. Розенталь говорил: по жалобе родителей заключение на несколько месяцев. Но никто, включая его, не верил, что до этого дойдет. Отец хочет заключения для своей дочери. Ну что же, дорогой папенька, наши пути еще пересекутся.

Анну привезли в помещение мирового участка без четверти двенадцать. Шергин приехал следом, на извозчике, и встретил ее у дверей, так что в комнату они вошли вместе. Она сказала секретарю, что защиту ее поручает присяжному поверенному Шергину, и секретарь записал.

Дело слушалось при закрытых дверях как семейное. Никакой публики, никаких газетчиков. Комната небольшая, с портретом на стене и столом под обязательным зеленым сукном. За столом мировой судья, худой, седой, в очках, в форменном сюртуке. Сбоку секретарь. У окна поверенный графа, присяжный поверенный Стахеев, гладкий, лет сорока пяти, с папкой на коленях. И свидетель. Он сидел у двери на стуле, в чистом пальто, с шапкой в руках, и когда Анна вошла, отвернулся к стене.

Она узнала его сразу. Аким, старший лакей. Он подавал ей пальто, когда ей было шесть лет. Теперь он глядел в угол, в пол, на шапку в своих руках, куда угодно, и по лицу было понятно: ему стыдно, а сделать он ничего не может. Или не хочет. Разница невелика.

— Ваше имя? — спросил судья.

— Анна Николаевна Дмитриева.

— Урожденная Батурина?

— Да.

— Возраст?

— Семнадцать лет.

— Супруг?

— Вадим Александрович Дмитриев, врач.

Секретарь сверил метрическую запись о рождении и выпись о венчании. Судья посмотрел на выпись, снял очки, надел.

— Защиту ваших интересов ведет присяжный поверенный Шергин?

— Да.

— Приступим.

Жалобу графа огласил секретарь. Она была короткая и составлена грамотно. Дочь находилась под родительской властью. Отношения ее с Дмитриевым отец запрещал прямо и неоднократно. Несогласие с браком выражал недвусмысленно. Разрешения не давал. Дочь это знала. Тем не менее вступила в брак. Просит применить закон.

Стахеев поднялся и говорил недолго. Ни одного лишнего слова. У него была записка графа. В записке граф запрещал дочери всякие сношения с Дмитриевым и добавлял, что пишет это сверх сказанного на словах, чтобы она могла обдумать все в одиночестве и не ссылалась потом на горячность разговора.

Был свидетель, готовый показать, что граф говорил дочери прямо: этот человек не может быть ее мужем. Было подтверждение, что отъезд в Италию последовал за скандалом и имел целью прекратить отношения. Была метрическая запись о браке. И не было главного: письменного согласия отца. Ни в каком виде.

— Обвиняемая знала волю отца, — сказал Стахеев. — Сознательно ей воспротивилась. Затем самостоятельно преодолела расстояние в несколько тысяч верст и вступила именно в тот брак, который отец желал предотвратить. Это не минутная вспышка, господин судья. Это продолжительное и обдуманное неповиновение родительской власти.

Он сел. Аким у двери не пошевелился.

Судья повернулся к Анне.

— Вам было известно, что отец против вашего брака с Дмитриевым?

— Отец ничего не знал о нем, кроме того, что кто-то вылечил меня, когда лучшие врачи Петербурга были бессильны. Он посчитал, что я увлеклась им. И все.

— Вы знали, что согласия он не даст?

— Я не спрашивала его о таких вещах.

— Но согласия на брак он не давал?

Анна помолчала. А что тут скажешь.

— Нет.

— Тем не менее вы вступили в брак?

— Да.

— Почему?

И она рассказала Харбин. Приехала на войну сестрой милосердия. Работала в Красном Кресте. Заболела, заражение крови. Была при смерти. Ее снова лечил Дмитриев, они встретились случайно. Когда стало лучше, она сама сказала ему, что хочет венчаться. Не в бреду, в сознании, при священнике и врачах, все они это подтвердят. Хотела стать его женой немедленно, а не через три года.

— Не считала возможным откладывать жизнь неизвестно на сколько, — сказала она. — Вот почему.

Судья записал что-то себе и спросил, не меняя голоса:

— Вы раскаиваетесь в том, что вступили в этот брак вопреки воле отца?

Шергин, сидевший рядом, положил ладонь на край стола, у самой ее руки. Анна видела эту руку и понимала, что она значит, но гордость не позволила ей сказать то, что было нужно.

— Нет, — сказала она.

— Если бы вы снова оказались в тех же обстоятельствах?

— Я снова вышла бы замуж за Вадима Александровича.

Стахеев удовлетворенно наклонил голову.

Заговорил Шергин.

Первое. Брак законен и действителен. Отсутствие родительского согласия его не уничтожает, на этот счет есть прямые разъяснения. Суд разбирает не брак, а только ответственность обвиняемой.

Второе. Обстоятельства исключительные. Война. Харбин. Тяжелая болезнь. Прямая угроза жизни, подтвержденная врачами письменно. Расстояние до Петербурга, при котором испросить согласие было невозможно физически. Чрезвычайное разрешение духовного начальства, испрошенное по всей форме.

Третье. Обвиняемая не совершила ничего постыдного. Не вступила в связь, не обманула, не скрывала брака, не искала выгоды. Она стала законной женой человека, которого выбрала. За это ее и судят.

Четвертое. Ей семнадцать лет. При назначении наказания суд обязан применить правила о несовершеннолетних, по закону тысяча восемьсот девяносто седьмого года: для возраста от семнадцати до двадцати одного года исправительные наказания понижаются обязательно на одну степень, а по обстоятельствам дела и на две.

— Защита просит оправдать, — закончил он. — Если же суд найдет состав доказанным, просит назначить наименьшее наказание из допустимых законом. И заранее заявляю, что о применении правил о несовершеннолетних будет сказано во всякой инстанции, куда дело дойдет.

Стахеев привстал, насколько требовала вежливость, и ответил.

— Граф Батурин не ищет мести своей дочери и не определяет суду меру наказания. Он просит только применить закон. Что касается болезни, то она объясняет поспешность брака. Но не объясняет, отчего Анна Николаевна решила, что родительская воля для нее больше не существует. Обвиняемая только что заявила суду, что не раскаивается и при тех же обстоятельствах поступила бы так же. Предоставляю определение меры наказания усмотрению суда.

— Последнее слово обвиняемой, — сказал судья.

Анна встала.

— Я люблю своего отца и не хотела причинять ему боль. Но я не признаю преступлением то, что стала женой человека по собственной воле. Если суд считает мой брак неповиновением, я не могу изменить того, что произошло. Но от мужа я не откажусь.

Она села. Аким у двери наклонил голову еще ниже, окончательно уставясь в пол.

Судья удалился. Дверь за ним закрылась, и в комнате остались секретарь, поверенные, свидетель и Анна. Никто не разговаривал. Стахеев перекладывал что-то в папке. Шергин сидел неподвижно и смотрел перед собой, и понять по нему нельзя было ничего. Анна думала не о себе. Она думала о том, что сейчас в окружном суде, за две улицы отсюда. Шергин, когда она спросила его перед началом, ответил: узнаю позже.

Прошло минут двадцать. Потом дверь открылась.

Судья сел, надел очки и прочел с листа.

Признать Анну Николаевну Дмитриеву виновной во вступлении в брак против решительного запрещения родителя. Подвергнуть заключению в женском монастыре православного исповедания сроком на восемь месяцев. По распоряжению Санкт-Петербургской духовной консистории местом содержания назначить Староладожский Успенский женский монастырь. Приговор может быть обжалован в мировой съезд.

Восемь месяцев. Она успела подумать только это.

Шергин встал раньше, чем судья договорил последнюю фразу.

— Защита заявляет неудовольствие на приговор. Прошу занести. Защита считает назначение наивысшего срока неправильным, в том числе ввиду несовершеннолетия осужденной и обязательных правил закона тысяча восемьсот девяносто седьмого года, которые судом не применены.

— Мотивы будут изложены в окончательной форме приговора, — сказал судья.

— Прошу до вступления приговора в законную силу оставить Анну Николаевну на свободе под поручительством.

— Поручителей в настоящее время нет. Рассматривать нечего.

Он закрыл дело.

К Анне подошел полицейский чиновник.

— Пожалуйте, сударыня. Карета внизу.

Она встала. Шергин успел сказать ей вполголоса, что будет у нее завтра, что бумага пойдет сегодня же и что ей нужно только одно: молчать и ждать. Она кивнула и прошла мимо Акима. Он поднялся, когда она проходила, как поднимался всегда, когда барышня выходила из комнаты, и держал шапку у груди. Она на него не посмотрела.

Внизу у крыльца стояла закрытая карета с решетчатым окошком в дверце. Чиновник подал руку. Анна села, дверца закрылась, и карета тронулась.

Историческая справка.

Кто-то может подумать, что ситуация нереалистична. Отец-монстр — это из фильмов ужасов. Но нет, подобные события в те времена были нередки. В Петербурге 1905 года сословный гонор значил для старой аристократии гораздо больше, чем личное счастье детей.

Вот лишь несколько примеров.

Дело графини Прасковьи Шереметевой

Прасковья, дочь одного из богатейших людей России, влюбилась в человека, которого семья считала недостаточно знатным, и тайно обвенчалась.

Брат графини, узнав о тайном браке, пришел в такое бешенство, что силой вывез сестру из Петербурга в глухое имение. Ее держали под замком, лишили связи с внешним миром и мужем. Семья использовала колоссальные связи при дворе, чтобы замять дело. Мужа запугали, а Прасковью планировали насильно постричь в монахини. Дело дошло до императора. Только вмешательство самодержца спасло женщину от монастыря.

Великий князь Михаил Александрович и Наталья Брасова

Самый громкий мезальянс начала 20 века (1912 год). Брат Николая II влюбился в Наталью Шереметьевскую (Вульферт), которая не принадлежала к царской крови (дочь московского адвоката).

Императорская семья (как «родители» в широком смысле) пришла в ужас. Николаю II доложили о тайном венчании в Вене.

Государство обрушило на них весь административный ресурс. Михаила уволили со всех военных постов, лишили званий и запретили въезд в Россию (отправили в изгнание). Над его имуществом и капиталами (исчислявшимися десятками миллионов рублей) была учреждена государственная опека. Он не мог распоряжаться собственными деньгами.

Дело Ольги Чертковой

В конце XIX века Ольга Черткова (Гудович) решила развестись со своим знатным мужем из-за невыносимой жизни и уйти к человеку, которого любила.

Муж и его влиятельная родня решили уничтожить ее социально.

Поскольку светского развода не существовало, дело решал Святейший Синод. Семья мужа подкупила свидетелей, наняла сыщиков, которые следили за каждым шагом женщины, чтобы уличить ее в прелюбодеянии. В результате Синод расторг брак, но Ольге было пожизненно запрещено вступать в новый брак (классическая епитимья Синода для виновной стороны). Кроме того, светское общество Петербурга объявило ей тотальный бойкот: перед ней закрылись двери всех салонов, с ней не здоровались.

Вот так-то!