Глава 11

Письмо пришло с утренней почтой, вместе с газетами, счетом от портнихи и приглашением на чей-то юбилей. Княгиня Гагарина отложила его в сторону, потому что почерк не узнала. Обратный адрес был ей незнаком. Тверская, дом у Таврического сада. Такого адреса она не помнила ни за кем.

Распечатала она его последним, за кофе, в очках, которые не любила и носила только дома.

'Дорогая Елизавета Сергеевна.

Пишу вам из Петербурга. Я здесь только что появилась и не писала раньше, потому что не хотела писать «жива, здорова» без адреса. Теперь адрес есть, и он в конце письма.

Сначала о том, что вы, вероятно, уже знаете, но я хочу, чтобы вы знали это от меня. В Чите я не осталась. Про санитарный поезд я написала вам неправду: он ходил к фронту, за ранеными, и я ездила с ним. Вы велели: Чита и точка. Я не послушалась. Мне не стыдно за поезд, но стыдно, что я вам солгала. Простите.

Зимой я заболела. Заражение крови от укола булавкой на перевязке, глупее не придумаешь. Меня сняли с поезда в Харбине без памяти, и врачи в госпитале не обещали мне и трех дней. Спас меня Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый доктор, который уже спасал меня в Петербурге, когда я лежала на Английской набережной и все считали, что я умираю от последствий воспаления легких. Он служил хирургом в том госпитале, куда меня привезли. Я не знала, что он там. Он не знал, что я еду. Оказывается, так бывает не только в романах.

Когда я пришла в себя, я сказала ему, что хочу быть его женой, и мы обвенчались там же, в госпитале, при священнике и врачах. Разрешения родителей я не просила, потому что его бы не дали, а ждать четыре года я не собиралась. Об этом я не жалею и жалеть не буду.

Теперь о том, как мы живем. Вадим Александрович уволился из Красного Креста и выходит на службу в городскую лечебницу на Тверской, где служил до войны. Квартира у нас рядом, в новом доме с башней на углу, у Таврического сада, третий этаж. Она большая и светлая, столовая на восток, и мебель я выбирала сама, чего не делала никогда в жизни. Деньги есть. Не такие, как у папы, ковров у нас нет и лакеев тоже, но нам хватает, и я впервые знаю, откуда деньги берутся. Я веду записи мужа и помогаю ему в лаборатории. Я счастлива, Елизавета Сергеевна. Написала это слово и проверила, не преувеличила ли. Нет.

Я была бы несказанно рада, если бы вы когда-нибудь приехали к нам. Не отговаривать, теперь поздно. Просто посмотреть, что вышло из вашей дуры.

Любящая вас Анна Дмитриева'.

Княгиня прочла письмо дважды, второй раз медленнее, и положила на стол. Сняла очки. Слез не было. Все, кто ее знал, сказали бы, что она не плачет вообще, и это была правда, но правда о привычке, а не о том, что она чувствовала. С минуту она сидела, глядя в окно. Потом повернулась к столику у стены, где в темной рамке стояла фотография: князь, в мундире, с усами, снятый за несколько лет до смерти.

— Вот как бывает, — сказала она фотографии. — Сама выбрала, сама поехала, сама вышла. А у нас с тобой вышло иначе.

Князь смотрел так, как смотрят с фотографий, и не возражал.

Ответ она написала тут же, за тем же столом, не откладывая. Написала коротко, потому что длинно не умела: что Анна Николаевна дура и всегда была дурой, что она, княгиня, приедет в четверг к четырем часам, и чтобы муж был дома, она желает на него посмотреть. Подписалась как всегда. Заклеила конверт и позвонила.

Вошла Марфа, горничная, служившая у нее десять лет, полная, в наколке, с лицом, на котором все, что она думала, было написано крупно и разборчиво.

— Ты помнишь Аню, дочь Батурина? Ту, что жила у нас перед отправкой на Восток.

— Как не помнить, ваше сиятельство.

— Вышла замуж за врача. Вернулась в Петербург, живет на Тверской, у нее все хорошо. Поеду к ней в гости.

Марфа всплеснула руками.

— Ой, слава богу. Ой как хорошо. Такая хорошая девочка, ваше сиятельство, и худенькая была такая, я все думала, как она там, при раненых…

— Ну, теперь не думай. Позови Фрола.

Фрол, казачок лет восемнадцати, явился через полминуты, взъерошенный, в куртке, застегнутой не на те пуговицы. Княгиня подала ему конверт.

— Тверская, дом с башней у Таврического сада, третий этаж. Госпоже Дмитриевой, в руки. Ответа не жди, скажи, что княгиня будет в четверг.

— Слушаюсь.

Он убежал. Княгиня перешла к окну, где стояло ее кресло, взяла книгу и стала читать. Роман был английский, старинный, длинный и скучный, но она читала все, что начинала, до конца, из принципа.

Фрол вернулся через час. Она услышала его на лестнице раньше, чем увидела: он бежал, а по ее лестнице не бегал никто. Потом он встал в дверях, красный, запыхавшийся, с шапкой в руке и с конвертом в другой, и глаза у него были круглые.

— Ваше сиятельство… Там вчера всех арестовали…

— Кого — всех?

— Всех. Доктора увезли в тюрьму, а барыню… барыню в монастырь. Дворник говорит. Полиции полон двор был, с самого утра, обыск делали. Швейцар молчит, а дворник со мной поговорил, он еще с городовым говорил, и все знает.

Княгиня закрыла книгу и положила ее на подоконник. Марфа, стоявшая за спиной Фрола, потом говорила, что видела у барыни такое лицо два раза в жизни, и оба раза ничего хорошего для тех, кому оно предназначалось, не вышло.

— Ярцева ко мне, — сказала княгиня. — Немедленно. Чем бы он ни занимался. Если он у любовницы, стащишь его с любовницы, и чтобы через десять минут был здесь. Хоть в одном белье. Хоть без.

Марфа покраснела до ушей. Привычный к таким оборотам Фрол краснеть не стал, сказал «понял» и исчез.

— Марфа, будем одеваться. К выезду. Не серое. То, в котором я езжу в Сенат.

Ярцев прибежал через четверть часа, в пальто нараспашку, без перчаток и с таким видом, будто последний квартал действительно бежал. Виктор Матвеевич Ярцев служил при комитете княгини второй год, по хозяйственной части, и хозяйственная часть при нем стала выглядеть иначе: пропавший вагон с бельем нашелся через три дня, а поставщик, поставлявший в лазарет гнилую марлю, узнал о своем страшном будущем от Ярцева раньше, чем успел ее продать. Ему было под тридцать. Худой, быстрый, с короткими усами и глазами, которые успевали осмотреть комнату раньше, чем он успевал поклониться. До комитета он где-то служил, и княгиня знала где, а больше не знал никто.

— Садитесь. Слушайте и не перебивайте.

Она рассказала. Дочь графа Батурина, которую он видел в этом доме перед отправкой отряда. Харбин, болезнь, доктор Дмитриев, венчание в госпитале. Вернулись недавно, живут на Тверской. Вчера обыск, его увезли в тюрьму, ее, по слухам, в монастырь.

— Мне нужно знать все. Кто ведет дело, по какой статье, где он, где она, кто судил, кто защищает и что можно сделать. Через час. Быстрее, если сумеете.

— Все будет сделано.

Он поклонился и вышел, и на лестнице снова застучали торопливые шаги, только теперь вниз.

Одевалась она долго, потому что торопиться было некуда: раньше чем через час никто ничего не узнает, а ехать наугад она не собиралась. Черное платье, то самое. Шуба. Шляпа. Марфа подавала и молчала, что с ней бывало редко, а потом все-таки не выдержала.

— Ваше сиятельство, а в монастырь за что? Она же замужем. Венчанная.

— За то и в монастырь. Что венчанная без спросу. Есть такой закон, Марфа. Писали его, чтобы гусары девиц не увозили, а применяют вот так.

Марфа при слове «гусары» перекрестилась и больше не спрашивала.

Ярцев вернулся через час с небольшим.

По жалобе графа Батурина судебный следователь окружного суда Терехов ведет предварительное следствие о похищении дочери его с целью вступления в брак. Статья тысяча пятьсот сорок девятая, часть вторая. Обыск и допрос, в тот же день взятие под стражу. Доктор в Доме предварительного заключения на Шпалерной. Поверенный Ольхин, Сергей Федорович.

— С ним я когда-то, кажется, разговаривала, — сказала княгиня.

— Он принял меня сразу, как только я назвал ваше имя. От него я знаю то, чего иначе не узнал бы: в деле два свидетеля, оба показывают, что Дмитриев готовил отъезд Анны Николаевны заранее. Один утверждает, что в октябре прошлого года получил от него деньги на содействие.

— В октябре она была в Италии, — сказала княгиня. — А он здесь. Дальше.

— Анна Николаевна. Мировой судья, статья тысяча пятьсот шестьдесят шестая, брак вопреки запрещению родителей. Слушали при закрытых дверях. Восемь месяцев заключения в женском монастыре, назначен Староладожский. Защищал присяжный поверенный Шергин, отзыв на приговор подал в тот же день. Просил оставить на свободе до решения съезда, судья отказал: поручителей нет.

Княгиня думала с минуту, глядя в стену над головой Ярцева. Он ждал молча.

— Так. Сперва надо сломать дело против мужа. Оно ложь от первого слова до последнего, и я единственный человек в Петербурге, который может доказать это в один день. У нее приговор, там суд, там Шергин, там месяцы. А это можно кончить быстро.

— Вы правы, — сказал Ярцев. — Из вас вышел бы отличный сыщик, ваше сиятельство.

— Ну-ну. Шутник.

Она встала.

— Я еду в окружной суд. К следователю, давать показания.

— Может быть, сперва послать предупредить? Вдруг он выехал. Или занят.

— Он на месте и не занят.

Ярцев кивнул.

В окружном суде на Литейном княгиня Гагарина не бывала давно, но здание за это время не изменилось, и люди в нем тоже. Швейцар внизу спросил, к кому доложить.

— Судебный следователь Терехов.

Молодой чиновник, к которому ее проводили, посмотрел в книгу, потом на нее.

— Илья Родионович в отсутствии, ваше сиятельство. Изволили выйти.

— Так найдите его.

Она сказала это негромко, но тон возражений не предусматривал. Чиновник открыл рот, закрыл его и послал сторожа. Потом предложил ее сиятельству подождать в приемной председателя, где мягко. Княгиня ответила, что ей и здесь хорошо, и села на скамью у стены, между просителями. С обеих сторон от нее сразу образовалось свободное место. Мимо ходили люди с папками, останавливались, смотрели, шли дальше. Кто-то, судя по всему, узнал ее, потому что через десять минут по коридору прошел чиновник постарше, поклонился и спросил, не угодно ли чего. Пока нет, ответила княгиня.

Терехова нашли через пятнадцать минут, в прокурорском крыле. Лицо у него было таким, какое бывает у человека, когда он еще не знает, что случилось, но готовится к худшему.

— Чем могу служить, ваше сиятельство?

— Я хочу дать показания по делу доктора Дмитриева. Как свидетель.

— Ваше сиятельство, у меня в настоящее время… — Он посмотрел на часы, на нее, на портфель. — Дела.

Он не договорил. Отказать ей было можно, по закону свидетелей вызывают, а не принимают с улицы. Он это знал. Она тоже знала. Но он посторонился и показал на дверь.

— Прошу.

Кабинет, стол, два стула, шкаф, полный дел. Писаря на месте не оказалось, и Терехов сел писать сам.

— Вы с поверенным, ваше сиятельство?

— Зачем мне поверенный? Вы шутите.

— Я понял. Извините.

Он записал число и час. Имя, звание. Вероисповедание. Спросил про возраст.

— Пишите: достаточный.

Он написал что-то, и она не стала смотреть что. В родстве или свойстве с обвиняемым не состоит. С потерпевшей знакома с ее рождения.

— Расскажите, что вам известно об обстоятельствах отъезда Анны Николаевны Батуриной от родителей.

— Известно все, потому что все это происходило у меня в доме.

И она рассказала, а он записывал, длинно и разборчиво, ни разу не переспросив. Письмо из Италии, отправленное с почтамта во Флоренции, до востребования. Ее ответ, в котором она запрещала. Приезд Анны в Петербург с попутчицей, вдовой действительного статского советника Арсеньевой, которая сдала ей девушку с рук на руки в передней. Два дня уговоров. Община, куда с семнадцатью годами не берут. Санитарный отряд комитета, вольнонаемная помощница, передовая партия, списки, которые она подписывала сама и которые лежат в комитете по сей день. Городской лазарет. Вокзал.

— Деньги на дорогу дала ей я. Из своих. На перроне, в конверте. Больше денег ей никто не давал.

— Известно ли вам, состояла ли Анна Николаевна в это время в сношениях с Дмитриевым?

— Известно, что не состояла. Она не знала, где он и жив ли он. Я это знаю, потому что спрашивала, и не один раз: мне нужно было понять, к кому она бежит. Она бежала не к кому, а от чего. Про доктора она мне не сказала ни слова. Я узнала о его существовании сегодня утром, из письма, которое пришло ко мне из этого самого дома на Тверской. Оно при мне.

Она вынула письмо и положила на стол. Терехов прочел его до конца, как читал все, и на строке «он не знал, что я еду» задержался.

— Позволите приобщить к делу?

— Снимите копию. Оригинал мой.

— Будет снято при вас.

— Теперь о показаниях так называемых свидетелей, — сказала княгиня. — В октябре прошлого года Анна Батурина жила на вилле под Флоренцией, под присмотром отца, матери, горничной и садовника. Дмитриев служил в Петербурге.

Терехов записал.

— И последнее. Граф Батурин все это знает. Он приезжал ко мне сам, когда вернулся из Италии, с предписанием, и я сказала ему в лицо, что дочь его состоит при санитарном отряде моего комитета, куда я ее определила, и находится в пути. Про Дмитриева ни он, ни я не сказали тогда ни слова, потому что Дмитриева в этой истории не было. Так что свою жалобу граф писал, зная, что в ней нет правды. Запишите. Я подпишу.

Он записал. Потом прочел ей протокол вслух. Она слушала, не перебивая, и подписала на каждом листе. Копию с письма сняли при ней. Она забрала оригинал.

У двери княгиня обернулась.

— Я надеюсь, что в этом здании существуют закон и совесть. Если нет, тем хуже для всех, кто здесь служит.

Дверь закрылась.

Терехов сидел за столом. Три листа протокола лежали перед ним, письмо в копии рядом. Он положил локти на стол и взялся за голову обеими руками, чего с ним не случалось, кажется, с университета.

Жалоба графа была составлена хорошо. И вот теперь княгиня, комитет, списки, лазарет, вокзал, попутчица с именем, письмо. И визит самого графа к ней с предписанием, о котором граф в жалобе не упомянул. Свидетели, значит, лгали. Кто-то нашел их, научил и привел, и сделал это грамотно.

Дверь открылась без стука. Лыков входил в кабинеты этого здания без стука тридцать лет и отвыкать не собирался.

— Илья Родионович. Что у тебя по Дмитриеву?

Терехов поднял голову и посмотрел на него так, будто не сразу вспомнил, кто это.

— Дело надо закрывать, Петр Андреевич, — сказал он. — Прекращать, и поскорее. Мне такая головная боль не нужна. Сейчас иду к прокурору.

Скоро я знал в камере все. Сколько шагов от стены до стены, четыре. В какой час гаснет лампа и в какой зажигается. Когда по галерее проходит смена и как по-разному звякают ключи у того, кто приносит еду, и у того, кто выводит на прогулку. Прогулка была четверть часа по кругу, во дворе за стеной, без права разговаривать, и после нее опять четыре шага. В Харбине я оперировал двенадцать часов подряд и не устал так, как здесь от ничегонеделания.

Ольхин добился свидания в первый же вечер. Десять минут, через стол, при надзирателе, который стоял у двери и смотрел в потолок. Ольхин сказал все, что знал, и хорошего в этом не было. Виновна. Восемь месяцев. Староладожский Успенский монастырь. Шергин подал отзыв в тот же час, но съезд соберется не скоро, а до тех пор судья поручителей не принял, потому что поручителей не было. Про мое дело он сказал одно слово: ждем. Терехов свидетелей не назовет, пока не сочтет нужным, и очной ставки не даст. И ничего не подписывать. Это я уже слышал.

Восемь месяцев. Старая Ладога. Я пытался представить себе, как она там, и не мог, потому что ни разу в жизни не был в женском монастыре. Кельи, стены, служба по часам, монахини, которым сказали, что эта девушка наказана за неповиновение родителям.

О Семёне я не беспокоился: он знал, что делать. О лечебнице беспокоился. Слово «полиция» при служителях Семён не произнес, но швейцар в нашем доме к вечеру знал все, а от нашего дома до Тверской четыре минуты.

Ключ повернулся не вовремя. Обед приносили позже, а прогулку я уже отгулял.

— Дмитриев. К следователю.

Тот же коридор в обратную сторону. Железная дверь, крытый переход с окнами в один ряд, за ними двор в сугробах и кусок Шпалерной. Потом паркет, и звук снова стал судейский: бумаги, шаги, голоса за стенами. Пять минут.

Терехов встретил меня стоя. В прошлый раз он сидел. Писарь был на месте, с чистыми листами, но не писал.

— Садитесь, Вадим Александрович.

Я сел.

— Вчера по вашему делу явился свидетель. Весьма важный. Его показания, проверенные мною, полностью опровергают показания, которые ранее были положены в основание обвинения. Ввиду этого я признал дальнейшее производство против вас не имеющим достаточных оснований и представил материалы прокурору. Прокурор согласился с моим заключением. Сегодня утром окружной суд постановил производство по обвинению вас по статье тысяча пятьсот сорок девятой прекратить. Постановление о взятии под стражу отменено. Вы свободны.

Он сказал это стоя, глядя мне в лицо, и подал лист. Я прочел. Печать, подпись, все по форме, как и в прошлый раз, только в другую сторону.

— Кто этот свидетель?

— Княгиня Гагарина. Елизавета Сергеевна. Явилась сама, без вызова. — Он помолчал. — Вы с ней знакомы?

— Нет. Но теперь очень хочу познакомиться.

Аня рассказывала мне про нее в Харбине. Высокая, громкая, назвала дурой и отправила на войну. Про то, что она умеет приходить в окружной суд без вызова и ломать дело за один день, Аня не рассказывала. Наверное, не знала.

— А что же те свидетели, — спросил я, — которые показывали против меня?

Терехов посмотрел в сторону, в окно, во двор.

— Свидетели свидетелям рознь.

Больше он на эту тему говорить не собирался, и я не стал спрашивать. Спросил о другом.

— Что с приговором моей жене?

— Это не в моей компетенции. Дело мирового судьи. Насколько я понимаю, Анна Николаевна остается там, куда направлена по приговору. В монастыре.

— Понятно. А свидание с ней? Кто разрешает?

— Не я. Место заключения назначено, порядок содержания — тоже. Обратитесь туда или через поверенного. — Он взял со стола второй лист. — Копия постановления следует с вами. Вещи получите внизу.

Внизу тот же дежурный с той же толстой книгой достал мешок с номером. Часы. Бумажник, деньги пересчитали вслух, до копейки сошлось. Ключи, три штуки, с Аниными ярлыками: парадная, кабинет, мастерская. Ее почерк на тетрадных клочках. Я расписался, что получил все, и мне открыли дверь на улицу.

Шпалерная. Солнце, мороз, снег, извозчик на углу. После дней под лампой без абажура глазам стало больно. Я постоял на тротуаре, застегивая пальто, и попробовал думать.

Домой. Там бумаги, там Семён. К Ольхину. К Шергину, потому что теперь главное дело у него. В Старую Ладогу, десятки верст по зимней дороге, и что там делать, стоять у ворот? И тут с угла ко мне пошел человек в пальто, и я узнал его раньше, чем разглядел лицо.

— Петр Андреевич.

— Я знал, во сколько вас выпустят, — сказал Лыков. — Терехов сказал.

— Я знаю, что случилось, — продолжил он. — Все. И про княгиню, и про мирового, и про Старую Ладогу. Теперь так. Ваше дело кончено, а ее только начинается, и оно хуже вашего, потому что там не следствие, а приговор. Надо собраться. Вы, Ольхин, Шергин, я. Сесть и решить, как ее вытаскивать. Сегодня.

— Да, — сказал я. — Едем ко мне. Там все бумаги, все, что собирала Аня. И Семён. Там и поговорим.

— Тогда поехали.

Он поднял руку, и извозчик на углу тронул с места. Я сел первым и назвал адрес: Тверская, дом с башней.