Глава 13. Лекса

Я согласилась не потому что испугалась его угроз. Я бы пошла до самого конца и не сделала бы то, что он хочет, даже под дулом пистолета. Наверное, это война стала для меня какой-то отдушиной. Каким-то своеобразным диким развлечением. Я упрямилась до последнего, пока не услышала разговор слуг. Они говорили о дочери Андрея. О Карине.

Мне показалось, что они говорят обо мне, даже внутри все сжалось, заболело, заныло. Одинокая маленькая девочка в мире взрослых и жестоких мужчин, в мире игр без правил. Ее любят, холят и лелеют, но она все равно всегда одна. У нее мало радостей в этой жизни. Многие сказали бы, что это от переизбытка роскоши и вседозволенности, но нет… именно тогда, когда у тебя есть все, ты начинаешь понимать, ЧТО на самом деле имеет самую наивысшую ценность — это внимание тех, кого мы любим. Радостей становится все меньше, ничего не удивляет, ничего не доставляет удовольствия. Я вдруг поняла, что хочу для нее спеть. Не для него. Не потому что он угрожал, давил и пытался мною манипулировать, а потому что эта девочка была моей фанаткой, и для нее это было одним из самых ценных подарков. Когда мы познакомились я в очередной раз подумала, что, да, мы с ней невероятно похожи. Словно мое собственное отражение, только чуть младше.

Мне почему-то казалось, что если я сдамся, то перестану быть самой собой. Стану кем-то вроде его женщин, которые заглядывают ему в глаза с обожанием. Как эта Настя, повисшая на его руке и демонстративно показывающая, что он ее трахает. Наверное, это был тот самый щелчок, когда игра выходит на иной уровень, потому что уже может причинить тебе боль. Я всегда была собственницей. Бешеной, неадекватной собственницей ко всему, что считала своим или хотела сделать своим. Я была из тех детей, которым нельзя иметь братьев или сестер, потому что я не стала бы делить с ними ничего. Особенно внимание отца и Саида, который был мне иногда ближе чем папа и возился со мной с самого детства. Я ревновала своих домашних животных к прислуге, если они ластились и терлись об их руки. Я ревновала свою няньку к другим детям в семье и делала пакости тем и другим. Когда отец понял, почему вдруг у няньки изрезаны ножницами все платья и тапки, а у племянницы в волосах налипла жвачка, он долго смеялся, но няньку вернул мне, а племянницу отправил обратно к сестре и больше не приглашал к нам надолго. Да, я была дьяволом с хвостиками и в юбке.

Но еще никогда в своей жизни я не ревновала мужчину. Это был первый раз. Болезненный, яркий, сногсшибающий первый раз, когда мне захотелось вцепиться этой чопорной, скучной сучке Анастасии в копну ее волос и хорошенько оттаскать за них, потому что смотрит на меня с пренебрежением, как на подростка, а на него с этим раболепным обожанием… Но больше всего меня выбесило осознание, что она ему подходит. Вот эта уравновешенная, холодноватая женщина, напоминающая покойную жену Воронова. И я почувствовала себя какой-то не такой. Какой-то жалкой, недостойной, мерзкой. Не того уровня, что ли. Это осознание даже не как пощечина, а как подзатыльник.

После того бешеного поцелуя на лестнице я уже понимала, что именно испытываю — я хочу его, хочу до боли, до скрежета в зубах, до умопомрачения. Я дрожала лишь от одного его взгляда, от звука властного голоса. Он почти никогда его не повышал не только со мной, но даже в разговоре с прислугой и своими подчиненными, охраной… ему было достаточно снизить тон, а у меня внутри словно лопались струна за струной… меня уносило. От ощущения его недоступности, недосягаемого превосходства, словно он Бог, а все остальные просто пешки на шахматной доске Андрея Воронова, который одним взглядом, мог вышвырнуть любую фигуру из игры. За эти несколько дней весь мой мир полностью перевернулся, и я осознала, что попала в какой-то чертов капкан. Мои ненормальные эмоции не просто не ослабели, а они вдруг начали испепелять меня. Как удар в солнечное сплетение, неожиданный нокаут.

А я… я внезапно начала понимать, что просто до безумия в него влюбилась. Впервые в жизни. Наверное, он стал моим проклятием, тем самым наваждением, от которого нет спасения. Я реагировала на его запах, на его голос, словно он свистел в невидимый манок, и я взвивалась от дикого возбуждения, как животное, которое идет на бойню по собственной воле. Каждый мой нерв жаждал его прикосновений. Но он никогда не заходил со мной дальше, чем просто флирт и игра слов. Намеренно дразнил меня и злил, унижал. Ничего невинного в этом не было. Каждое слово имело подтекст, каждый взгляд раздевал и обещал пытку наслаждением и в то же время отшвыривал так далеко, что я раз за разом падала плашмя к его ногам, униженная своими эмоциями и его пренебрежением. Но это не мешало мне сходить по нему с ума. Потому что его опыт чувствуется даже в одном взгляде бархатных глаз, тяжелом, с поволокой, затуманенном или яростном, подводившем меня к краю сумасшествия.

После того поцелуя я не выдержала этого бешеного напряжения, ласкала себя сама, закрывшись в ванной, запрокинув голову и чувствуя, как струи воды бьют по моим возбужденным соскам, я яростно терла себя внизу, но так и не могла кончить. Никогда раньше со мной не происходило этого безумия. Я думала о нем… со мной под водой, как в его комнате, когда он в одежде стоял рядом под душем и впервые смотрел на меня голодным взглядом.

Фантазии жаждали реальности, и если раньше разрядка от пошлых шалостей приходила всегда, то сейчас я просто рыдала в ванной, закрыв лицо руками и чувствуя себя жалким никчемным ничтожеством. Я хотела, чтобы это были его руки… Такие красивые, ухоженные и в то же время сильные, с рельефными венами на внешней стороне ладоней, смуглые, с неизменными дорогими часами на широком запястье и проклятым обручальным кольцом, которое я начала ненавидеть всеми фибрами своей души. Оно, как напоминание о том, что та, другая, имела на него все права… он любил ее, свято чтил ее память, а я… уже дико ревновала и к ней… незнакомой мне женщине, матери его взрослой дочери. Мертвой сопернице, которая была реальнее, чем любая живая. Я вспоминала, как смотрела на ее портрет в его кабинете и каждый раз мне хотелось прийти туда и разбить его, потому что видела, как иногда он бросал на фото тоскливые взгляды или просто не отрываясь смотрел, жадно затягиваясь сигаретой… а я, живая, сходящая по нему с ума… не удостаивалась ничего, кроме снисходительных кивков, пространственных улыбок и поддевок. Мой враг.

Я всегда оставалась для него Александрой, особенно когда намеренно его злила, хотела эмоций, даже ярость могла сгодиться, да что угодно, только не снисходительная улыбочка и издевательский взгляд, словно все, что я делаю или говорю — ублюдочный бред малолетней идиотки. Я узнавала его, а он меня нет. Я учила новые грани, стремилась понять, кто он, Андрей Воронов, и чем больше о нем узнавала, тем больше запутывалась и казалась себе еще более ничтожной, грязной… принадлежащей к семье уродов, коими он считал моего отца и родню. Но ведь я просто живая, я умею плакать, любить и ненавидеть, смеяться, и мне тоже больно. У меня есть сердце, и оно сжимается от дикого и неправильного влечения к тому, с кем меня разделяет просто немыслимая бездна вечной кровавой вражды.

Да, я танцевала, как и все, в этой зале, словно важная гостья, а не пленница под беспрестанным надзором верных псов Графа, не спускавших с меня цепких взглядов. А-а-а-а… боитесь, твари, что я выкину очередной фокус? Бойтесь. Не спите по ночам. Так вам и надо.

Я прыгала на танцплощадке, как змея извивалась возле парней в рваных джинсах и майках, которые ошалело на меня смотрели, разинув рты. Еще бы… с ними рядом выплясывает сама Лекса, и на ней совершенно невероятное блестящее платье, очень короткое, вызывающее, провокационное и безумно дорогое. Когда я согласилась спеть Его Превосходительство позволил мне выбрать для себя наряд на мой вкус.

Андрей скептически приподнял одну бровь, когда увидел, во что я вырядилась. Конечно, рядом с ним, с безупречным аристократическим лоском, как всегда в идеальном костюме, я выглядела дешевкой или малолеткой. Пожалела об этом наряде, когда увидела Настю в элегантном вечернем платье. Она выглядела в нем сногсшибательно и шикарно. Породистая самка рядом с породистым хищником…

Теперь я медленно, но верно накачивалась шампанским и усиленно терлась об одного патлатого тинэйджера, который лапал меня за бедра и норовил прижать к себе. Понятия не имела, кто он, и даже не рассмотрела его лица. Спиртное ударило в голову, а обида и дикое разочарование толкали на сумасшедшие поступки. Я была на грани, когда Воронов приобнял свою любовницу за талию и что-то зашептал ей на ухо. Если они уйдут к нему в спальню я, наверное, подожгу, к дьяволу, и этот дом тоже.

Мой кавалер все больше наглел, он уже прижимал меня к себе и подталкивал куда-то подальше от танцующих, тыкался губами мне в шею и что-то шептал на ухо. Я и не слышала, что именно, у меня в голове шумел и вибрировал алкоголь. Я искала затуманенным взглядом Воронова вместе с его Настей и не находила… Значит, уже уединились. Позволила парню утащить себя к стене и придавить к ней всем телом.

Андрей очутился возле нас неожиданно и отшвырнул патлатого в сторону. Точнее, даже не отшвырнул, просто взял за шиворот и откинул, как паршивого котенка.

— Потанцуй с кем-то другим, парень.

Бросил он патлатому и посмотрел на него одним из своих коронных взглядов, под которым всегда хотелось сжаться в маленькую невзрачную точку и исчезнуть. Тот быстро ретировался в толпу, а я с вызовом посмотрела на хозяина дома и вздернула подбородок.

— Это было запрещено? Упс. Я даже не знала.

Он меня не слушал, наклонился к моему уху, одновременно хватая меня под локоть.

— Пойдем. Надо поговорить.

Я могла бы обрадоваться, посчитав это ревностью, но скорее всего он просто хочет отослать меня к наверх, чтоб не напрягаться и не задумываться о том, что может вытворить пьяная, неадекватная пленница, а может, и сболтнуть лишнего его дочери, которая пришла в восторг от моего присутствия на этой вечеринке и полвечера не отходила от меня ни на шаг.

— Отпусти. Я хочу танцевать, — выпитый алкоголь придавал смелости и яростной наглости.

— Ты пьяна. Иди к себе в спальню — проспись. Надо было запретить давать тебе спиртные напитки.

— Мне девятнадцать, что хочу, то и пью. Я буду веселиться и танцевать. Отпусти меня. Какая разница, с кем я и что делаю? Ты хотел, чтоб я развлекла твоих гостей — я это сделала. Все, как приказала Ваша Светлость.

Демонстративно присела в реверансе, а Воронов усмехнулся, и снова эти невыносимые морщинки в уголках его черных глаз, захотелось взвыть и заорать, чтоб не смел вот так улыбаться, что мне крышу рвет от его улыбки:

— Послушная маленькая Лекса? Неужели?

Хотел коснуться моей щеки, но я отшатнулась. Не нужно прикосновений, не то взорвусь и наговорю лишнего. Выпитое шампанское окончательно било по мозгам, и они отказывали думать и анализировать. Какой же он странно красивый, шикарный среди молодежи в рваных одеждах. В этом неизменном элегантном костюме от Армани, черном пиджаке и светло серой рубашке… Идеальный… Определенно, ему подходило именно это слово. Ненавижу мерзавца.

— Верно… очень послушная. Ты приказываешь — я подчиняюсь. Таков уговор. Я помню.

Он прищурился и сжал мою руку сильнее, выволок из зала, потащил по коридору и, втолкнув в одну из комнат, захлопнул за нами дверь. Щелкнул выключателем, и помещение залил мягкий свет. Какая-то очередная комната для гостей типа кабинета, с маленьким круглым столом, парой кресел, стеллажом с книгами и неоновым аквариумом на всю стену. В моей голове по-прежнему сильно шумело — адреналин кипел в крови, а музыка в зале орала так, что даже здесь ее было превосходно слышно.

— Правильно, Александра. Я приказываю — ты подчиняешься, — и вдруг совершенно невозмутимо добавил, — хочешь танцевать? Потанцуй для меня.

Я несколько секунд смотрела ему в глаза… Это вызов? Очередная игра? Унижение? Плевать… так потанцую, что ты забудешь, как тебя зовут, Воронов.

Усмехнулась, выдернула руку из его цепких пальцев и залезла на бильярдный стол. Посмотрела, как его густые, четко очерченные брови сошлись на переносице. Не нравится? Слишком вызывающе для такого сноба, как ты? Плевать. ПЛЕ-В-А-А-АТЬ.

Я начала плавно двигать бедрами, скользя ладонями вдоль своего тела, по груди, шее, поднимая волосы, извиваясь, приподнимая краешек и так короткого серебристого платья… ровно настолько, чтобы он мог видеть резинку чулок в сетку. Его саркастическая усмешка исчезла, а взгляд снова стал тяжелым, медленно заскользил по моим ногам вверх. Туда, где пальцы приподняли подол платья. Я повернулась к нему спиной, выписывая плавные круги бедрами… вот теперь он смотрит только на меня. Я знаю. Наконец-то только на меня. И никаких чопорных старых сучек вроде Насти.

— Слезай оттуда, — голос чуть ниже обычного.

— Нет, мне и здесь комфортно.

Я резко развернулась и села на краешек стола, продолжая извиваться и скользить ягодицами по бархатной столешнице, удерживаясь за края. Нагнулась вперед, эротично, очень плавно и медленно поднимаясь, как учил меня мой хореограф, чтобы завести толпу во время танца. Давая рассмотреть ложбинку между грудями в низком вырезе платья, а потом резко выпрямилась — так, что мои длинные волосы взметнулись и упали на лицо. Его зрачки расширились, а ноздри затрепетали, сильные челюсти со скрежетом сжались. Андрей вдруг стащил меня со стола, привлек к себе за ягодицы и сильно их сжал, буквально впечатывая меня в себя. Я охнула, и мне показалось, что я умираю от этой властной силы в его руках и от горящего, обжигающего взгляда. Неужели это происходит на самом деле? Мне хотелось застонать от отчаянного восторга.

— Ты меня соблазняешь, Александра? Или у меня галлюцинации? — голос хриплый, и от звука этого голоса у меня соски превратились в твердые, ноющие камешки, грудь налилась, а внизу живота болезненно заныло. Он сильнее сжал мои бедра, и я почувствовала мощную эрекцию. До боли захотелось касаться его везде, расстегивать на нем одежду, рвать пуговицы, дергать пряжку кожаного ремня и принять его в себя, почувствовать боль от вторжения. Пусть рвет меня на части… я хочу, до сумасшествия хочу ему принадлежать. Боже. Какая я пьяная. Я не могу так думать на самом деле. Я просто сошла с ума.

— Соблазняю, — выдохнула с вызовом, и Андрей вдруг развернул меня спиной к себе. Я задвигалась в ритме музыки, потираясь о его пах ягодицами, выписывая круги по твердому члену, выпирающему под элегантными брюками, сходя с ума от этой внезапной вседозволенности, от головокружительного осознания этой реакции его тела на меня… меня… он вдруг сдавил меня под ребрами, прижимая к себе очень сильно, обездвиживая. Провел горячей ладонью по моей шее, спускаясь вниз к груди, заскользил губами по затылку, тяжело дыша.

— У тебя хорошо получается, Александра… — накрыл грудь и несильно сжал, касаясь возбужденного соска большим пальцем, — еще одно такое движение…

— И что? — задыхаясь спросила я, слегка повернув голову, — ты меня трахнешь, Граф?

Сдавил грудь сильнее, и я перестала дышать, чувствуя его зубы у себя на шее. Прикусывает кожу, посылая по телу обжигающие импульсы запредельного напряжения и возбуждения. Услышала свой тихий стон и в изнеможении закатила глаза.

Потише, девочка, — прошептал мне на ухо, — полегче… тебя заносит. Ты много выпила сегодня.

— А у вас стоит на меня, Ваша Светлость, — нагло ответила я и опять вильнула задом. Андрей оттолкнул меня и сжал мои руки у меня спиной, избегая контакта.

— Тебе пора спать. Я отведу тебя в твою комнату.

Я почувствовала, как задыхаюсь от разочарования и злости, как слезы наворачиваются на глаза, жгут мне горло, а от неудовлетворенного желания сводит скулы, и мне физически больно.

— Я никуда не пойду, — заорала ему в лицо и бросилась прочь из проклятой комнаты, на ходу вытирая помаду с губ, размазывая слезы.

Забежала на лестницу и, задыхаясь, прислонилась к стене. Ненавижу. Зачем он так жестоко соблазняет меня, дает надежду, вспарывает мои вены этим влажным взглядом, дотрагивается до меня, смотрит… словно сам хочет так же сильно, и каждый раз отшвыривает от себя, как драную кошку. Это изощренная пытка, невыносимая. Дверь на лестничной площадке распахнулась, и Андрей, сильно затягиваясь сигаретой, захлопнул ее ногой. Глядя на меня затушил окурок в пепельнице, стоящей на широком подоконнике между пролетами.

— Твоя комната на втором этаже, помнишь?

— Не забыла. Чего ты хочешь от меня, а? Это какая-то игра, да? Какой-то твой особый квест под названием "месть дочери Ахмеда"? Неужели ты не понимаешь, что я такая же, как и твоя дочь. Я жить хочу нормальной жизнью девушки моего возраста. Ты лишил меня всего этого, — истерически выкрикнула ему в лицо и сбросила туфли, — а я живая… у меня есть желания.

— Желания? — он усмехнулся. — Какие? Могу побыть Санта Клаусом. Но только сегодня.

И снова эта мерзкая ухмылка. Ненавижу, когда он так ухмыляется, словно я полное ничтожество и дура.

— Я хочу жить… а не быть вечной пленницей… Хочу гулять, петь… любить и трахаться хочу…

Андрей вдруг сделал шаг ко мне и грубо схватил пятерней за лицо.

— Повтори еще раз…

— Да, трахаться. У молодежи есть такое слово в лексиконе? Может, слышал?

Улыбка исчезла окончательно.

— Слышал. Так ты у нас, оказывается, хочешь потрахаться? Всего-то? Какие примитивные желания у такой… эм-м-м, сложной натуры.

Это прозвучало настолько эротично… именно от него. Такого педанта, аристократа. Эти идеальные губы, которые произносят ругательства. Черт… я почувствовала, какими влажными стали мои трусики и как все внутри сжимается от яростного возбуждения. Бешеная пульсация между ног заставляет сжать колени, а затвердевшие соски причиняют боль. В эту секунду я возненавидела себя еще больше.

— Обыкновенные желания. В моем возрасте обычно думают о сексе.

Он вдруг схватил меня за шиворот и впечатал в стену. Я вздрогнула от прикосновения холодного мрамора к моей воспаленной коже и от этого яростного проявления эмоций.

— О сексе с кем? С тем патлатым идиотом? — прозвучало так… нереально яростно, что у меня все задрожало внутри.

Засаднило в груди и перехватило дыхание, мне казалось, я опять лечу в пропасть. Алкоголь придал мне смелости:

— Нет, например, о сексе с тобой… — мне понравилось, как вдруг почернели его глаза.

Воронов придавил меня всем телом к стене, и теперь его лицо было так близко, что я могла рассмотреть расширенные зрачки и свое отражение в них. Вот теперь в этом взгляде нет равнодушия — там пропасть, мой персональный ад, моя обжигающая агония… потому что в них полыхает желание. Тяжелое, непереносимое, острое, как лезвие ножа — его желание разорвать меня на части. И мне показалось, что я близка к оргазму только от этого взгляда. ТАК он смотрел на меня впервые. Я все же достала его, и дикий восторг окончательно лишил разума. От собственной дерзости закружилась голова, я дрожала, ожидая реакции.

— Если это одна из твоих очередных выходок, то сейчас самое время сказать мне об этом.

Он вдруг схватил меня за волосы на затылке и привлек к себе:

— Это опасная игра, Александра, — выдохнул мне в губы…

— А я не играю, — сказала нагло и облизала пересохшие губы кончиком языка.

Он усмехнулся уголком идеального рта и вдруг сильно сжал мои волосы в кулак.

— Я не мальчик, ты понимаешь? Я не один из твоих сопливых сверстников. Не боишься? Может, пора остановиться в стремлении повоевать со мной на равных? Ты проиграешь… а проигрывать больно, Лекса.

— Я никогда не проигрываю…

Он вдруг резко раздвинул мне ноги коленом, и я почувствовала, как касаюсь через трусики влажным лоном гладкого материала его элегантных брюк и каменных мышц под ними. Чувствую его эрекцию напряженным животом.

По спине пробежал холодок страха и возбуждения, когда Андрей задержал взгляд на моей груди, а потом сдернул лямки платья вниз и мягкая материя скатилась на талию, зацепившись за острые соски. Я почувствовала, как они напряглись еще сильнее. Глаза Андрея подернулись дымкой, ноздри трепетали и дыхание участилось. Я чувствовала этот горящий взгляд кожей, как касания, словно это его пальцы, о которых я так мечтала, касаются моих грудей, и кожу начало покалывать от возбуждения. Гордо выпрямила спину, бессовестно наслаждаясь этим диким взглядом, и увидела, как заиграли желваки у него на скулах и дернулся кадык. Он не отрываясь смотрел на мою грудь с отвердевшими до боли сосками. В его черных глазах плескался голод. Яростный. Первобытный. Страшный.

Я обхватила его лицо ладонями и потянулась к губам, но Воронов удержал меня за волосы, не давая поцеловать. Обвел пальцем контур моего рта, и когда я обхватила палец губами, глядя ему в глаза, Андрей шумно выдохнул. Его рука спустилась ниже, он касался лишь кончиками пальцев, обхватил сосок и сильно сжал, а я судорожно глотнула воздух, с губ сорвался стон. Его зрачки расширились, и теперь раскрытая ладонь осторожно терла сосок, едва прикасаясь. Я безумно хотела почувствовать его губы на своих губах, но он удерживал меня за волосы, заставляя прогнуться и запрокинуть голову. Его рот жадно сомкнулся на болезненно напряженном соске, он слегка его прикусил и тут же снова втянул в рот, дразня языком. Я вскрикнула, и внизу живота стало горячо, почувствовала нарастающую пульсацию, беспомощно дернулась в его руках в неосознанном желании отпрянуть…

— Тс-с-с, тихо… детские игры кончились, помнишь? Начинаются взрослые… по моим правилам.

Резко двинул коленом между моих ног, поднимая меня выше, сжимая за ягодицы, и от внезапного трения клитором о его брюки я вдруг взорвалась. Оргазм был неожиданным, острым, вспарывающим сознание. Меня выгнуло назад, все тело напряглось, как струна. Меня ослепило с такой силой, что я, не контролируя себя, закатив глаза и цепляясь за его плечи, громко и протяжно стонала, извиваясь в сладких конвульсиях.

Ошеломленный моим сумасшествием Андрей прижал меня сильнее к себе, подвинул ногу выше, сжимая меня за бедра и двигая моим телом, продолжая трение и продлевая мое дикое наслаждение. Я даже не сразу поняла, когда его пальцы отодвинули полоску трусиков в сторону и рывком вошли в меня, заставляя срываться на крики. Он закрыл мне рот поцелуем, глотая мои стоны и всхлипы, двигая пальцами внутри меня и крепко удерживая за спину.

Когда с трудом разлепила дрожащие веки, он смотрел на меня. Очень бледный, сжимая челюсти, тяжело дыша, а у меня по щекам от стыда потекли слезы.

— Отпусти меня, — прошептала я, и закрыла глаза, чтобы не смотреть на него…

Прозвучало очень жалко. А от стыда и злости на саму себя хотелось разрыдаться. Внезапно Андрей обхватил мое лицо ладонью.

Что такое? Наигралась?

Я уперлась руками ему в грудь, но он вдруг приподнял меня за талию и привлек к себе. Я попыталась вырваться, беспомощно цепляясь за сильные плечи, напряженные, словно каменные, но Андрей удерживал меня за затылок, а наши лица почти соприкасались.

— Отпусти меня, — скорее прорыдала, в ужасе осознавая, что только что произошло, и от стыда хотелось сдохнуть.

Глядя мне в глаза, он вдруг хрипло прорычал:

— Давай. Пошла к себе.

И грубо оттолкнул. Так, что я чуть не упала.

— Быстро. Прямо сейчас, я сказал. Пошла вон, дура малолетняя.

Я, спотыкаясь, побежала вверх по ступеням, чувствуя, как к горлу подступает тошнота из-за собственного безумия, смущения и дикого страха. Заскочив в комнату, прислонилась к двери и сползла по ней на пол, закрывая пылающее лицо ладонями… Вот теперь точно уже как раньше ничего не будет. Потому что так, как с ним… не будет ни с кем… И я сумасшедшая…