Глава 16

Лекса

Я не знаю, почему пошла туда. Наверное, это было помутнение рассудка или выпитое шампанское, или те самые бешеные эмоции, которые он у меня вызвал. Какое-то едкое желание увидеть снова. В глаза посмотреть. Первая любовь — это то самое сумасшедшее чувство, которое стирает все границы. Нет ни гордости, ни смущения. Да и какое может быть теперь смущение после того, что у меня было с Андреем. Он меня целовал, он тело мое трогал жадными руками, и я позволяла… даже хуже — я просила, я умоляла каждым движением и каждым поцелуем. У меня губы припухли от его натиска. Я пальцами трогаю, и они побаливают, а у меня перед глазами картинки… Лицо его бледное вижу, и рот приоткрытый, как тянется ко мне, чтобы поглотить, сожрать. Запах дыхания и вкус поцелуя, очень острого и горько-сладкого. Мне кажется, я уже никогда не смогу его забыть.

Что-то сегодня изменилось. Во мне. Где-то внутри лопнула какая-то пружина. Я еще не поняла, что именно произошло. Все же стоит прилечь и попробовать уснуть, даже под грохот музыки. После прикосновений Андрея я чувствовала слабость в ногах. Я не знала, что между нами происходит, но знала, насколько это опасно… как ходить около лезвий, спрятанных под его снегом, и однажды я изрежусь на кусочки, потому что после этой близости мне хотелось стать еще ближе. Меня не просто влекло, меня притягивало к нему с такой яростной силой, что, наверное, от столкновения я рассыплюсь на осколки, и самое невероятное — мне захотелось разбиться.

Сегодня мне хотелось получить больше. Намного больше, чем эти внезапные вспышки дикой страсти. Мне захотелось узнать, каким он может быть со своей женщиной… Умеет ли он любить? Смог бы полюбить когда-нибудь и меня? Наверное именно поэтому я переоделась и пошла к Андрею снова. Зачем? Я не знаю. Понятия не имею, но мне это было нужно. Что-то настоящее с ним. Не эфемерное, не завязанное на ненависти и перепалках. Он ведь может быть другим? Теперь я была уверена, что может. Я хочу знать, какой он настоящий.

Спустилась по лестнице… Музыка в доме все еще сотрясала стены, снизу доносились голоса и смех.

Я увидела полоску света из-под двери его кабинета, тяжело дыша подошла ближе, и замерла — она оказалась приоткрытой. Хотела постучать, но услышала голоса.

Андрей был не один… с женщиной. С Настей. Я сильно сжала руки в кулаки, глядя в проем двери — он сделал шаг к ней, а потом властно привлек к себе за затылок. Воронов стоял ко мне боком, его идеальный профиль четко выделялся на фоне светлой стены, и я не видела его лица, зато я прекрасно видела лицо женщины. Ее глаза лихорадочно блестели, а рот слегка приоткрылся.

Я смотрела и чувствовала, как сильно начинает биться сердце. Больно биться. Настолько больно, что у меня перехватило дыхание и начало жечь глаза, а я заставляла себя смотреть. Вот так, Лекса, смотри и запоминай. Пару минут назад с тобой, а потом… совершенно невозмутимо, с ней. Как будто так и надо. Потому что ты для него НИЧТО. И будешь никем всегда.

Я смотрела, как он содрал с нее платье, и как сжимал ее грудь. Даже через едкую соль слез мне было слишком хорошо все видно, я вросла в мраморный пол и чувствовала, как дрожит подбородок и лицо скривила болезненная гримаса.

Андрей надавил на плечи любовницы, заставляя опустится на колени, и она принялась лихорадочно расстегивать на нем брюки, дергая за ремень, задирая его рубашку.

Я вдруг поняла, что сжала руки в кулаки, и ногти царапают мне кожу до крови. На несколько мгновений закрыла глаза, чтобы не дать слезам покатиться по щекам, а когда открыла, увидела, как Настя ритмично двигает головой.

Внезапно я почувствовала непереносимый жар внизу живота вперемешку с яростной ненавистью к ним обоим. Пальцы Андрея сжали волосы женщины в кулак. Он запрокинул голову, и я видела его идеальный профиль, его приоткрытый рот и сильную шею. Ничего более завораживающего никогда в своей жизни не наблюдала. Как и ничего более отталкивающего и заставляющего от боли сильнее и сильнее стискивать пальцы. Он был красив, как дьявол. В этой грациозной похоти, охватившей его от бесстыдных ласк этой сучки, которая сжимала руками его бедра и жадно ублажала ртом.

Я судорожно глотнула воздух и вдруг поняла, что мне… нет… это не может быть правдой… мне захотелось оказаться на ее месте. Желание было острым, невероятно ярким и противоестественным. Чтобы вот эти красивые, властные руки сжимали мои волосы, и это я чувствовала его член у себя во рту. Его вкус.

От собственных мыслей зарделись щеки и замерло дыхание.

Я резко отвернулась и вжалась в стену, закрыв глаза. Как же я сейчас ненавидела их обоих и себя вместе с ними. А перед глазами все еще стоит эта проклятая картинка. Животная грация похоти, безжалостные пальцы, не дающие женщине увернуться, резкие толчки вперед, в глубину ее рта… Примесь грубости и жестокости, но той, кто терпела его натиск, это явно нравилось.

Я одновременно и возбудилась от увиденного и в то же время по щекам катились слезы. Меня он так не захотел, отправил к себе в очередной раз. Он не взял меня, не сделал ни малейших усилий, чтобы удержать и не… Черт… о чем я думаю? Разве я стала бы ублажать его, стоя на коленях? Лучше сдохнуть. Я же ненавижу его. Он омерзительный ублюдок, который держит меня в плену и унижает при любом удобном случае. Просто все дело в его красоте. Он, как породистый жеребец, невольно заставляет восхищаться своей яркой внешностью. И больше ничего. Я не люблю его на самом деле. Я не могу его любить. Он этого не достоин. Ничего не достоин получать от меня. Пусть трахает свою Настю. Кто она ему? Да плевать, кто. Для него в самый раз.

Я снова посмотрела в дверной проем — Настя жадно хватала пальцами запястья Андрея, она ласкала мужчину с диким исступлением, всхлипывая, но не останавливаясь, извивалась в его руках от желания угодить, от того, что дарила наслаждение ему, и он позволил. Когда она смотрела на Андрея — в ее глазах блестело фанатичное безумие страсти. И я вдруг позавидовала ей. Она имеет право сейчас быть с ним. Говорить с ним просто так, стоять перед ним на коленях, брать в рот его плоть, отдаваться ему, когда он захочет, проводить время, звонить и смеяться вместе с ним, общаться с его дочерью, знать его привычки. А я… у меня никогда не будет ничего этого. Потому что ко мне относятся совершенно иначе. Я здесь временный трофей. Транзитный пассажир на тот промежуток времени, пока не выкупит отец. А потом от меня избавятся так же быстро, как от надоедливого насекомого. Одним щелчком пальцев. Раз — и нет. Я больше не могла на это смотреть. Не могла находиться здесь ни секунды. Иллюзии остались за дверью этого кабинета. Я медленно пошла к себе, натыкаясь на стены и чувствуя, как по щекам и подбородку катятся слезы. Вытерла ладонью. Это правильно. Хорошо, что я все увидела и поняла. Нужно думать, как выбраться из этой западни, а не о том, каковы на вкус поцелуи ненавистного Воронова. Я Александра Нармузинова, я дочь его врага, и так останется навсегда. Граф никогда не изменит своего отношения ко мне. Возможно он даже специально разыгрывал страсть передо мной, чтобы насолить отцу, чтобы унизить меня еще больше и получить удовольствие. Разве это не победа, когда дочь твоего врага влюблена в тебя и умоляет о ласках, готова стоять на коленях, как последняя шлюха? Это больше, чем победа — это настоящий триумф.

Я снова зашла к себе в комнату. Медленно открыла дверь и захлопнула ее, потом повернула ключ в замке и прижала ладони к пылающим щекам. Но самое ужасное — меня все равно трясло. Я бросилась на кровать и свернулась калачиком. А перед глазами все еще стояла картина, где Граф смотрит на эту сучку Настю в тот момент, когда та стоит перед ним на коленях. Я не хотела думать о том, чем они занялись дальше. Это было очевидным.

Я так и не смогла уснуть. Смотрела в потолок и слушала, как разъезжаются гости, как стихают в доме голоса. Потом, когда на дом опустилась тишина, я тоже закрыла глаза, чувствуя, как понемногу успокаиваюсь. Я не должна больше думать об этом. Больше не идти с ним на контакт, не давать повод играть со мной в его игры, где я заведомо проигравшая. Андрей прекрасно понимает, как он на меня действует, какие эмоции вызывает, и он манипулирует мной, а потом… потом идет к своей Насте и трахает ее.

Ненавижу. Как же я его ненавижу. Проклятый ублюдок. Почему он не может просто закрыть меня где-то в подвале и не трогать. Оставить под замком до самого освобождения. Это не так больно и унизительно…

Не знаю, сколько времени я пролежала на кровати, то размазывая слезы по щекам, то сжимая кулаки от ярости. Наверное, меня все же начало клонить в сон, потому что когда вдруг услышала сдавленный плач, я резко проснулась. Открыла глаза и села на постели, прислушиваясь к странному звуку. Где-то совсем рядом. Я встала и на носочках и подошла к двери, прислушиваясь. Тихо повернула ключ и вышла в коридор, следуя на звук тихих всхлипываний и рыданий. Подошла к одной из спален и осторожно открыла дверь.

Это оказалась спальня Карины. Сама девочка металась во сне по постели и жалобно всхлипывала.

Я склонилась к кровати и тронула ее за плечо, пытаясь разбудить.

— Эй. Проснись. Это сон. Открой глаза, Карина.

Она резко подскочила, и я приложила палец к губам. Девочка задыхалась, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

— Дыши глубже… осмотрись по сторонам. Это сон. Видишь? Ты у себя в комнате.

— Мне приснился кошмар, — она вытерла слезы ладонями, отворачиваясь от меня. — Прости, если я тебя разбудила.

Да, одно дело петь на сцене с любимой певицей и совсем другое, когда она, совершенно чужая, вдруг видит, как ты плачешь ночью, уткнувшись в подушку.

— Мне тоже иногда снятся кошмары. Можно я сяду?

Она кивнула и подвинулась на постели, обхватывая худенькие плечи руками.

Я села на краешек кровати и посмотрела на нее, такую испуганную, растрепанную, с заплаканным лицом. Сейчас она вообще казалась мне ребенком, хотя и была младше всего на пару лет.

— Что тебе приснилось? Говорят, что если рассказать кошмар кому-то, он перестает быть таким страшным и пугать нас.

И сама про себя усмехнулась — свои кошмары я не рассказывала никогда и никому. Карина поправила разметавшиеся волосы за уши, глядя прямо перед собой и все еще всхлипывая.

— Мне часто снится моя мама. Я вижу ее почти каждую ночь. Она шепчет всегда одно и то же. Шепчет, что ей так плохо там одной… что она так скучает по мне и любит меня, что она мной гордится. А сегодня она на меня злилась. Даже говорить не захотела. Только смотрела мне в глаза, а когда я хотела подойти, она просто сказала, что больше не придет ко мне никогда, и ушла… А я… я так хочу ее видеть, хотя бы во сне. Хотя бы там говорить с ней снова.

Я медленно выдохнула и, протянув руку, сжала холодные пальцы Карины.

— Мне тоже снится моя мама… Правда, я ее не помню. Она умерла, когда я была маленькая. Иногда мне так страшно от того, что она говорит мне. Я думаю, они просто хотят, чтобы мы их услышали. Наверное поэтому они приходят к нам.

— Я не видела ее лицо, только силуэт… и голос. Так хотела ее обнять… а она взяла и ушла. Просто ушла. Я звала ее, а она…

— Как она умерла? — тихо спросила я. — Как умерла твоя мама? Если не хочешь… можешь не отвечать.

Девочка всхлипнула и посмотрела на меня, а потом отвела взгляд и закрыла глаза.

— Ее убили. Выстрелили ей в грудь… Она была такая красивая… вся в белом. Такая невероятно красивая. Я видела, как она падает на пол, распахнув широко глаза…

Карина заплакала в голос, а я сильнее сжала ее пальцы и притянула к себе за плечи, обнимая.

— Ты ее помнишь и можешь видеть ее лицо. Тебе есть что вспоминать каждый раз, когда становится грустно. Думай об этом. Иногда у людей нет даже воспоминаний.

Карина склонила голову мне на плечо, продолжая плакать.

— Убийцу твоей мамы нашли?

— Нет. Пока нет… Но отец до него доберется. Обязательно доберется. Обязательно отомстит за нас с мамой. Этому ублюдку проклятому. Как же я его ненавижу. Как я мечтаю, чтоб он сдох. Чтоб мучился перед смертью и сдох, как собака. Папа сделает это для меня. Он убьет его.

Она так дрожала, что я даже не поняла, как начала дрожать вместе с ней. Не знаю, почему, но мне вдруг стало очень страшно. От какого-то необъяснимого чувства внутри. Когда в глаза ее смотрела — знакомое что-то увидела, словно на меня уже смотрел кто-то таким же взглядом. Наполненным ненавистью и презрением. Жаждой убить того, кто больно сделал. И меня вдруг осенило — Андрей… в его глазах я видела то же самое… Но почему? Что я им сделала? Меня сковало какое-то жуткое предчувствие. Как будто на нас надвигается черное облако, заполняет все пространство, а я начинаю задыхаться. И никто мне не может помочь… Никто… Я замерла, чувствуя, что мне физически не хватает воздуха, а все тело окаменело, и вдруг вздрогнула от голоса, который вывел меня из оцепенения. Карина, посмотрев на меня, вдруг спросила:

— Останешься со мной? Мне не хочется быть одной.

Спросила так непосредственно, а я… я вдруг поняла, что тоже не хочу оставаться одна. Не хочу сейчас ни о чем думать… Я подумаю обо всем позже. Завтра или послезавтра. Тогда, когда успокоюсь. Когда смогу мыслить трезво и логически.

— Хочу… я тоже не могу уснуть.

Она откинула краешек одеяла, приглашая, и я легла рядом, чувствуя, что все еще продолжаю дрожать. Лежала, смотря в потолок и музыку слышала. Очень страшную, мрачную. Музыку, под которую какой-то размытый мужской силуэт убивал мать Карины, и теперь меня лихорадило, как при высокой температуре.

— Ты такая… такая простая. Мне кажется, что я знаю тебя очень давно… А твоя мама… ты знаешь, как она умерла?

— Нет. Мне об этом не рассказывали… а я трусиха, мне страшно узнать. Страшно думать о том, какими были ее последние минуты.

— Мама садилась со мной рядом и перебирала мне волосы, когда я не могла уснуть. Я иногда закрываю глаза и трогаю их сама, представляя, что она рядом. Да… ты права. Наверное, это страшно — не иметь даже воспоминаний.

— Хочешь, я буду перебирать твои волосы?

— Хочу… а ты любишь, чтобы перебирали твои?

— Не знаю… меня никто не укачивал. Никогда.

— Тогда в следующий раз, я буду тебя усыплять.

Я невольно улыбнулась… закрыла глаза, продолжая гладить ее ровные шелковые пряди. Не думаю, что она захочет вообще на меня смотреть, когда узнает, что я делаю в этом доме.

* * *

Андрей

Сидел в мягком кресле просторной светлой спальни и ловил себя на мысли, что хотя и был здесь много раз, но не замечал многих мелочей. Например, вот ту фоторамку на стене. Девушка лет двадцати двух. Улыбка открытая и взгляд… глубокий и уверенный, в котором читается твердая готовность добиваться своего. В принципе, в ней мало что изменилось с того времени. Своих целей достигла, по пути своему твердо шла, а потери… это уже другая история. Брак распавшийся, как говорится, не в счет.

Через несколько минут она проснулась. Пошевелилась и мучительно простонала, приложив ладонь ко лбу.

— Что, хреново тебе, Настя? Не удивительно…

Она резко распахнула глаза и испуганно начала рассматривать обстановку вокруг.

— Таблетки на тумбочке, считай, что я твой спаситель… То, что в стакане там рядом — это еще через пару часов выпьешь…

— О Боже… — она поморщилась, видимо, и правда, отходняк у нее был не шуточный. — Ты что здесь делаешь, Андрей? В няньки записался? Мне, между прочим, вчера весело было…

— Да, я видел, что весело… Ничего не потеряла, Настя? Табельное оружие по злачным местам все же носить не стоит.

Увидел беспокойство в ее глазах, только она явно не понимала, о чем я — провалы памяти на лицо.

— Разобралась бы… не волнуйся. Связи имеются.

— Да неужели? Тогда советую долго не болеть. Из твоего пистолета двоих вчера уже пристрелили… Хорошо погуляла, молодец. Будет о чем вспомнить…

— В смысле пристрелили? Кто? Как? Что ты такое говоришь?

— Вот так, дорогая. Ты все еще считаешь, что нужно было дать тебе вчера "догулять"?

Она резко приподнялась, опираясь локтями о матрас и, схватив несколько разноцветных таблеток, забросила их в рот и запила водой.

— Что произошло вчера? Черт возьми… как же я могла так напиться — терла пальцами виски и прищурила глаза, пытаясь хоть что-то вспомнить. — Я же никогда больше нормы не употребляю…

— Послушай, Настя, я же не нотации читать приехал. Да и ты не малолетка, чтобы с кем попало по барам выпивать. Еще и при твоей должности. Дрянь тебе какую-то подсыпали — с этим потом разберемся. Что за гастролеры и по чьей инициативе. Ствол вытащили незаметно. А через пару часов — два трупа, гильзы рядом с телами. Дальше сама знаешь, не мне тебе рассказывать…

По мере того, как я выкладывал все эти факты, выражение ее лица менялось — от недоумения и какого-то неверия до настоящей растерянности. Она не говорила ни слова, только моргала и время от времени отрицательно мотала головой.

— С баллистической экспертизой решается все уже, успокойся и не накручивайся.

— Охренеть… я… как?

Настя не могла пока осознать, как все произошло, думая и прикидывая, чем все могло обернуться.

— А ты там как оказался?

Она не заметила вчера, что ее мои люди вели. Вылетела из кабинета, как фурия. Руки в кулаки сжала и сбежала по лестнице, не оглядываясь даже на окрик Карины. Ушла, хлопнув дверью, за руль села и погнала на полной скорости в сторону города. Эмоции, одним словом. Обиженная и в ярости. Я понимал, что присмотреть за ней нужно. Чтобы не натворила чего. Не то чтобы не доверял, это слово вообще давно свою актуальность потеряло — проверять нужно всех. Но в расстроенных чувствах любой глупости натворить может. Настя, конечно, истеричкой никогда не была, но я понял, что ее сильно наш разговор зацепил. Возможно я даже впервые увидел с ее стороны вот эти вот зачатки ревности. Раньше с ней всегда все просто и понятно было, никаких лишних вопросов ни с ее, ни с моей стороны, за что, кстати, и уважал. Как только за ворота выехала — своим приказ дал следить и доложить, как домой доберется. А как сообщили, что в ресторан заехала, сказал глаз не спускать и пробить, если кто подходить будет. А дальше — все по доброй старой схеме. Одинокая женщина у барной стойки, сидящая с запотевшим бокалом мартини… Не прошло и десяти минут, как рядом уже терлись двое неизвестных, готовых уделить даме внимание. Вот не знал бы ее — реально подумал бы, что приключений на пятую точку ищет. Можно было бы даже поверить, что знакомство это — стечение обстоятельств. Только я давно убедился, что любая случайность — это тщательно спланированная "импровизация", особенно если речь идет о тех, кого жизнь сводила со мной.

— Нет, нашлись добрые люди, рассказали… Не важно, Настя. Приходи в себя и делай выводы… На работе не показывайся пока. Не светись. Выяснить нужно, кому тебя подставлять понадобилось, а может, не только тебя…

Не знаю, о чем конкретно она думала сейчас. Понимала, конечно, что неспроста все. А с другой стороны — предугадать, что она окажется именно там, было практически нереально, что означало, что за ней следят. Дождались просто нужного момента. Мне не хотелось играть сейчас роль строгого профессора, который девочку уму-разуму учит, скорее успокоить хотел, что в безопасности она. По крайней мере пока.

— Судя по всему, я должна сказать тебе спасибо, Андрей…

Ее голос вдруг стал каким-то тихим, и взгляд в сторону отвела.

— Настя, ничего ты мне не должна, забудь это слово. Сама знаешь — в беде не оставлю. Да и поступки твои хорошо помню… Преданность ценю. Слишком мало ее осталось в нашем мире. Так что давай, заканчивай эту игру в смущение и больше без фокусов. Договорились?

— Договорились, — улыбнулась, но как-то грустно и выдохнула тяжело.

— Тогда держи в курсе, я к дому охрану приставил, заеду еще на днях, когда все поутихнет. Отдыхай пока… и ни о чем не думай.

* * *

Наверное я становился долбаным параноиком, но что-то внутри подсказывало мне, что с ней еще попытаются связаться. Кольцо вокруг нашей семьи сужалось все больше, наших людей остреливали пачками, а не следующий день в ролях снайперов уже оказывались мы. Бессмысленная в глазах многих бойня, которая держала в напряжении весь город. Генерал-лейтенант все чаще звонил, за сердце хватался, прижали его сильно. Действуй, говорит, Андрей — дальше тянуть не могу. Будем действовать, Матвей Свиридович. Прямо сейчас и начнем.

Информацию получил уже от пограничников — фуры ахмедовские, под завязку наркотой набитые, уже на нашей территории. У него там свои люди прикормленные были, они помогали ему всю дрянь перевозить. Их и пришлось прижать. Слабые и трусливые людишки оказались, за место свое тряслись, липким потом покрываясь, и за деньги мать родную продать готовы.

А дальше все по схеме пойдет. Водителей уведут на пару часов под видом осмотра, прицепы от тягачей отцепят и на другие заменят, с виду такие же, даже с тем же товаром — морозильными камерами. Правда без белого порошка внутри. Не подкопаешься — пока фуры на место назначения не приедут и ублюдок сам не увидит, что товар на пару миллиардов просто испарился.

Водителей убьет сразу — псих долбаный, даже прежде чем они сказать что-то успеют, а потом там же и погранцов уберут. Я ни на секунду не сомневался, что все будет именно так, хорошо изучил ублюдка этого припадочного. Мне иногда казалось, что я даже голос его слышу у себя в голове и знаю, какими словами он будет проклинать этот день. До него далеко не сразу дойдет, что он своими же руками единственных свидетелей уберет, лишив себя возможности получить хоть какую-то информацию.

Мне казалось, я считаю секунды до момента, когда мне доложат, что дело сделано. Момента, когда все части мозаики окажутся в моих руках. Я столько шел к этому, землю готов был грызть, чтоб дожить. Вокруг себя самых преданных сплотил. Мы с Максом, Глебом и Изгоем в одной связке работали, каждый свою лепту вложил. И вот оно, наконец-то — мгновение, которое можно сравнить с раскрытием карт в покере. Когда с едкой улыбкой наблюдаешь за перекосившимися лицами своих противников, потому что у тебя флеш-роял. Дождался. Игра подходит к концу. Начинай искать пятый угол, тварь.

Набрал Ахмеда, предвкушая панику и ярость, в которой он через несколько минут захлебнется.

— Граф, твою мать, бл****.

— Пасть закрой, Ахмед… Угомонись, мразь, и истерику прекрати. Иначе еще полгода будешь звонка моего ждать.

— Где моя дочь, Воронов? Что тебе от меня надо, сука?

— Твоя дочь под моей… эм-м-м… чуткой защитой. Жива… я бы даже сказал здорова.

Бл****.

Чувствовал себя гребаным извращенцем сейчас, но я реально получал наслаждение от каждого его свирепого "бл***". Что, дорогой, словарный запас оскудел?

— Холодильники получил? Все на месте? А то я, знаешь ли, лично следил, чтобы в целости да сохранности доставили.

— Я прикончу тебя, Граф. Кровью твоей умоюсь и дочь твою шлюху, еще раз по кругу пущу. Клянусь.

Из равновесия урод вывести хочет — на самое больное давит. Хрен тебе, а не мои эмоции — проходили уже.

— Мамой клянешься, дорогой? Или кем вы там обычно клянетесь? Так матушка твоя того… гарантом сделки не выступит уже. Чем клясться теперь будешь?

Заткнулся. Несколько секунд молчал, дыхание, сука, выравнивал, а я оклематься не дал, пусть уже сейчас подыхать начинает.

— Дурь у меня. Там миллиардов на восемь-десять. Партнеры твои ублюдочные денег за товар не получили и не получат — все твои счета заморожены. Не сомневайся. Из офшоров тоже хрен выведешь — Интерпол, да и ФСБ уже работают.

— Что ты меня лечишь. Граф. Какой нах***й ФСБ.

— На х***й ФСБ скоро ты сядешь, урод. Вазелин готовь, много… Ты банкрот, Ахмед, голый и босой, как бомж. А наркобароны твои недоделанные на тебя через день-два охоту откроют. И ты это знаешь. Бабок нет, наркота исчезла — можешь место на кладбище присматривать. Из страны не улетишь — ориенторовочка на тебя даже у самого лохового мента лежит с особым указанием. Я перекрыл тебе кислород, гнида.

— Что тебе нужно?

Он понял, что это не блеф. Что каждое мое слово — правда. Как и осознал, что вся эта операция готовилась давным давно. Не знаю, как его служба его безопасности не обнаружила вирус — тут удача была на нашей стороне, и мы смогли получить доступ ко всей его документации. И соответственно — к вещдокам, чтобы все его счета арестовать. Осталось только главный козырь получить — тот, который я обещал генерал-лейтенанту Тихонову.

— А что, созрел вдруг для переговоров?

— Я же знаю, что ты мне не сказку на ночь позвонил рассказать. Говори свои условия.

— Я даю тебе две недели. Две. Я знаю, когда вы очередную партию секс-рабынь отправлять будете, и про твои подвязки в Следственном комитете тоже знаю, — Услышал, как он выматерился сквозь зубы, но молчал, сука, каждое слово мое ловил. — Все шаги по предстоящей сделке снимаешь на видео и записываешь аудио. Все телефонные разговоры фиксируешь. Каждое слово. Вся схема пошагово — начиная от вербовки, липовых кадровых агентств, их агентов, подделки документов, переправки через границу и подвязки с иностранными спецслужбами. Ты сливаешь мне все.

Он подпишет себе этот смертный приговор, иначе я — не я. Он закопает себя живьем в могилу, потому что после этого потеряет все свое влияние. Секс-трафик никуда не денется, но только со стукачом-Ахмедом дела больше иметь никто не будет. Свои же найдут и накажут, прихлопнут при первой возможности. Ему придется убраться отсюда, бежать, как крысе, и всю жизнь скрываться от тех, кто заколачивал на этом грязном бизнесе миллиарды.

— А ты не подавишься, Граф? Или ты думаешь, на лоха попал? Выкуси. Нахрен иди, делай что хочешь, я от своего не отступлюсь.

— Без проблем, Ахмед… Именно это я твоей дочери и передам. Она, кстати, рядом… Сидит молча, кляп верещать мешает. Попрощаться не дам — не заслужил.

— Граф, бл****. Сука, чтоб ты сдох… Не трогай ее. Отпусти ее… до этого ничего не получишь, это мое последнее слово.

— Получу. Две недели. Считай, что обратный отсчет начался.

— Лексу отпусти, я сказал. Мне гарантии нужны.

— Мне похрен, что тебе нужно. Выполнишь условия — получишь дочь живой и почти целой. Все, разговор окончен.