Глава 17

Андрей

Когда увидел, как они с Кариной лежат в обнимку, в груди что-то сильно сжалось и одновременно тепло непонятное разлилось. Не знаю, отчего. Но несколько минут наблюдал за тем, как спят, и оторваться не мог. От них таким умиротворением отдавало, покоем, как будто сто лет друг друга знают, словно родными стали. Замер возле этой двери полуоткрытой и чувствовал себя воришкой, который в чужой дом пробрался. Потому что мне и правда сейчас все в комнате дочери каким-то другим показалось. Наконец-то она дверь своего убежища, в котором от всех прятаться привыкла, от мира отгораживалась, хоть кому-то открыла. Не знаю, что ей снилось, но она улыбалась. И даже у самого губы дрогнули.

А потом от картины этой кожа словно инеем начала покрываться, а по позвоночнику холод пополз. Леденящий и сковывающий. Потому что горько стало за собственную дочь. Никакие доводы логики не помогали, что Лекса — просто девчонка, что не виновата в том, что отец ее — тварь. Внутри все равно ядовитое чувство, что Карина змею на груди пригрела. Которая обвивает ее тело… медленно, со знанием дела, гипнотизирует взглядом своим, чтоб потом задушить.

И ко мне в душу забирается, под кожу лезет, в сердце проникает. Я как не я совсем. Другим с ней становлюсь. Черти что со мной творится. Скоро на стены лезть начну от этого желания бешеного и от эмоций к этой сучке мелкой и коварной.

И едкая злость захлестнула мгновенно. Захотелось ворваться к ним, одеяло стянуть и вышвырнуть дрянь эту из кровати дочери. И вообще из дома… Чтоб убралась. И ярость новой волной — потому что не могу. Не сейчас. Не после того, как добился наконец-то своего.

Как она вообще здесь оказалась? Что забыла? Что ей нужно? Зачем втирается в доверие к Карине? Какая жуткая ирония судьбы. В лице Нармузиновых дочка как своего палача, так и спасителя нашла… Ненависть с новой силой всколыхнулась. Ведьма… Подбирается все ближе, изворачивается, меняя облики, как хамелеон, и к любой ситуации приспособиться может. Вся в отца своего ублюдочного.

Заметил, как у дочери веки задрожали, и резко от двери отошел, чтобы через несколько минут вернуться и постучаться.

— Карина… это папа… Завтракать пора…

Услышал ее шаги на цыпочках, а через мгновение дочь дверь открыла и указательный палец к губам приложила, показывая, чтобы не шумел.

— Па-а-ап, тише… Там Лекса спит. Мы до утра болтали, пусть отдыхает пока…

Она вышла, осторожно прикрывая дверь, а я, обняв ее за плечи, повел в сторону столовой. Сидели за столом, грея ладони о горячие чашки с чаем, и я в который раз будто дочь свою не узнавал. Вроде все та же, а что-то изменилось в ней. Улыбается как-то иначе и мыслями где-то далеко.

— Па-а-ап, как хорошо дома… да?

— Конечно, хорошо, моя родная. Мы же дома…

— Да, дома… — и вздохнула, но не тяжело. — О, смотри. Лекса пришла. Мы тебя разбудили, да?

Пальцы непроизвольно в кулак сжались, как ее увидел, и я руку со стола убрал. Стояла возле двери, словно раздумывая, входить или нет. Но Карина сама к ней подскочила и за руку потянула, за стол усадила.

— Доброе утро всем…

— Доброе, Александра… — тихо и спокойно сказал, рассматривая каждую черту лица, — как спалось… на новом месте?

Она замялась, не найдя что ответить, и ей опять на выручку Карина подоспела.

— Па-а-ап, мне ночью страшный сон приснился, если бы не Лекса, я бы вообще не уснула… Боже, я до сих пор не верю, что это и правда ты…

А мне с каждой секундой все сложнее сдерживать свою ярость удавалось. Да что же она так раздражает меня? Почему так действует? Сам же привез сюда, а сейчас злюсь, как будто в дом мой ворвалась и порядки свои наводить начала… Просто очень остро почувствовал, что дочь к ней привязываться начинает.

— Спасибо, Александра… Мы очень рады были видеть тебя в гостях… Надеюсь, тебе у нас понравилось.

Кристина вдруг напряглась и спину выровняла, глядя то на нее, то на меня.

— А что, Лекса уезжает?

— Да. Сегодня… Лекса, ты еще не успела рассказать?

Зыркнула на меня непонимающе, только я в ее взгляде радости почему-то не увидел, скорее — недоумение, скользь которое злость пробивалась. Что в дурацкое положение в который раз поставил, а она и ответить не может, не станет перед Кариной дерзить.

— Еще нет, вот как раз сейчас хотела…

— Ох, как жа-а-аль, Лекса… Может, еще на денек останешься?

— Карина, у Лексы много своих дел. Концерты, выступления, да и дома ее заждались. Да, Александра? Но она к нам обязательно еще приедет… так что нет повода грустить.

Лекса обняла Карину, а я увидел, как лицо у дочери поменялось. В глазах — слезы блеснули, за что я и себя, и эту дрянь еще больше возненавидел. Карине больно было. Я это чувствовал. Словно тысячи иголок под кожу загнали. Она поникла, расстроилось, будто у нее опять что-то дорогое отнимают. А я этого больше не позволю. И так все слишком далеко зашло. Поэтому хватит этого фарса. Поиграли и хватит.

Ахмед уже начал требования выполнять. Две недели — и забуду вообще о его существовании. Не жилец он. Пристрелят свои же, как собаку, и забудут, как звали. А о дочери его пусть родственники заботятся. Увезти ее надо. Из дома своего и из страны. Слишком многое на кону — Ахмед, сука, так просто не успокоится, так просто не сдастся. Любую лазейку искать будет. Я за каждым шагом его следил, но все равно напряжение бешеное чувствовал. Если человека в тупик загнать — у него все силы активизируются, на рожон полезть может. А пока девица эта рядом со мной — его воля парализована. Выполнит все условия — поставим во всей этой истории жирную точку и будем жить, как раньше. А дочь ее в последний раз видит — у них не может быть ничего общего.

— Сколько тебе нужно времени, Александра, на сборы? Через полтора часа нам нужно выехать.

— Я справлюсь, Андрей… Спасибо за гостеприимство.

* * *

Лекса

Я смотрела, как он что-то сосредоточенно читает у себя в планшете. На лице ни одной эмоции и даже заинтересованности тем, что он там видит. Иногда мне начинало казаться, что он не человек, а какая-то машина, запрограммированная на определенные действия, что даже его мимика и эмоции четко дозированы посуточно. С редким исключением тех моментов, когда он все же терял контроль со мной… Мне хотелось надеяться, что это была потеря контроля, а не тонкая психологическая игра с моими чувствами.

И в тоже время все это сильно завораживало. Мне нравилось наблюдать за ним, когда он не видел, что я смотрю. Такое случалось слишком редко. Рассматривать черты лица, отмечать каждую деталь, словно запоминая. Пока мне не стало скучно и я не начала ерзать на своем сиденье, поджимая ноги под себя. В узкой юбке до колен это было не так уж удобно сделать. Одежду для меня выбрал сам Граф. Он теперь пристально следил за моим гардеробом. Видимо, мой вкус его совершенно не устраивал. На мое замечание, что я в этом отстое никуда не поеду, он сказал, что я могу поехать голая, потому что нагота и мои наряды — это почти одно и тоже. Наивный. Женщина может выглядеть голой в любой одежде, если захочет. Не знаю, где я слышала эту умную фразу, но она почему-то крутилась сейчас у меня в голове, пока я устраивалась на сиденье и расстегивала верхние пуговицы блузки, завязывая волосы в высокий хвост.

Мне принесли кока-колу, и я долго пыталась открутить крышку. Психанула и поставила на стол. Не отрываясь от планшета, Воронов протянул руку, открыл напиток и поставил обратно.

— Спасибо, — буркнула я.

Я все ждала, пока он обратит на меня внимание, но, видимо, это не входило в его планы сегодня. Мистер Равнодушие и Невозмутимость решил меня игнорировать. Я потянулась за листом рекламного флаера, он оказался чистым с обратной стороны. Повертела его в руках и все же решилась к нему обратиться.

— Эм-м-м, простите за беспокойство, Ваша Светлость, а у вас ручки не найдется?

Он тут же перевел на меня взгляд, и у меня, как всегда, перехватило дыхание. Не могу привыкнуть к его глазам. Только глядя на них, я начинала понимать выражение "бархатные". Цвет насыщенный, шоколадный, с поволокой. И всегда тяжелый. У него очень большие глаза, всегда чуть прикрытые веками с длинными ресницами. Кажется, что цвет там внутри именно бархатный, а еще в них есть глубина. Непостижимая, как бездна. Невозможно понять, что там происходит на дне. И меня, как всегда, током по всему телу, крошечными мурашками. Когда он смотрит, мне кажется, что я на дьявольском аттракционе, и лечу на бешеной скорости в никуда.

— Зачем?

— Не бойся, я не всажу тебе ручку в шею. Порисовать хочу.

Бровь слегка приподнял, а мне за это выражение лица хотелось его чем-то больно стукнуть.

— Ты прям кладезь талантов. Умеешь рисовать?

— Какая разница. Мне просто хочется рисовать. Скучно с тобой. Ты как робот-андроид.

— Скучно значит? — он усмехнулся, и взгляд слегка потеплел. Я не знала, как он это делает. Умеет разговаривать взглядом, если хочет. Меняет выражение, оттенки. Никогда и ни в ком не замечала ничего подобного. Манипулятор чертов.

— Тоска зеленая. Тебе не говорили, что ты зануда?

— Говорили. Но клоуном быть обиднее, согласись?

Он достал из кармана пиджака красивую серебристую ручку "паркер" и протянул мне.

— Рисуй. Развлекайся, деточка.

Я взяла ее с улыбкой, от которой, по идее, он должен был упасть замертво.

— Что такое? Уже перехотелось?

— Нет. Просто бесишь. Ты как будто не человек, а какое-то устройство.

— Какое? — склонил голову к плечу, и во взгляде теперь блеснул интерес.

— Сложное, хитрое, но вечно одинаковое. Предсказуемо нудное.

Теперь Андрей выглядел совершенно заинтересованным и приподнял брови в искреннем изумлении.

— Даже так. Хм. Действительно бешу. Не соврала. То есть я, по-твоему, не человек?

— Ты просто какой-то ненастоящий.

— А что в твоем понимании — настоящий?

— Ну вот мы летим, а ты сидишь, как изваяние, уставился в свой планшет. Ни одной эмоции на лице. Я даже уверена, что ты там или на сайте "форекса" зависаешь, или журнал "Форбс" листал. Притом тебе ведь совершенно неинтересно это делать, но ты делаешь это при каждой поездке.

Я замолчала, ожидая реакции и понимая, что, кажется, меня понесло куда-то не туда.

— А чего ты замолчала? Продолжай. Мне ужасно интересно.

— Ужасно?

— Да. Прям до дрожи.

— Ты не умеешь веселиться, радоваться жизни, у тебя все расписано по часам и по минутам. Ты всегда знаешь, что в твоей жизни произойдет завтра и послезавтра. Скучно, короче.

— А может быть, надежно и практично?

— Неа. Скучно до оскомины.

— Ну хорошо, а что, по-твоему, я должен был бы делать в самолете, если бы был… как ты там сказала — настоящим?

— Ну, например, поиграть в какую-то игру, пообщаться.

— С тобой? — осмотрел с ног до головы и взгляд задержался на моих ногах, которые я поджала под себя. Он демонстративно долго смотрел на мои колени, а я заставила себя не отреагировать и не одернуть юбку. Мне нравилось, КАК он смотрит… как меняется выражение лица и заостряются черты.

— Здесь есть только я. Значит, со мной. Но ты можешь и сам с собой. Было бы забавно.

— Мы, кажется, уже определились, что я не клоун, да? Хорошо, давай поиграем. Есть предложения?

Я аж поперхнулась кока-колой. Он это сейчас серьезно или издевается надо мной? Хотя не похоже, даже планшет отложил и смотрит прямо на меня. Выжидательно.

— Есть. Давай в "правду и действие". Играл когда-нибудь?

— Конечно.

Улыбается, открутил крышку на минералке и, широко приоткрыв рот, сделал несколько глотков, а я засмотрелась на его скулы и на струйку воды на подбородке. Стиснула ручку.

— Хорошо. Ты первый.

— Правда или действие?

— Действие, Воронов.

Ответила, отпила кока-колу, и, глядя на него, прикусила губу.

— Не боишься? А вдруг я заставлю тебя сделать что-то… очень плохое?

Я усмехнулась, постукивая ручкой по выдвижному столику.

— Я тебя не боюсь, мы это тоже уже проходили.

— Хорошо. Ты сказала, что умеешь рисовать. Нарисуй мне то, о чем ты сейчас думаешь.

Ладно. Ты сам напросился. Я нарисовала робота, совершенно абстрактного, с квадратной головой. Пару волосин-антенн на макушке. В галстуке, пиджаке и планшетом в руках-закорючках. Протянула ему.

— Ого. Так быстро.

Когда перевернул листок, то расхохотался. А я в изумлении распахнула глаза. Он впервые так смеялся. Точнее, я никогда не слышала именно искреннего смеха. Он его преображал настолько, что у меня дух захватило, и казалось, вот тот самый аттракцион сломался, а я полетела вниз, со свистом в ушах и с бешеным сердцебиением. Черт. Какой же он красивый, когда вот такой настоящий… когда смеется со мной. Андрей вытянул руку, присматриваясь к рисунку.

— Не, ну ничего так. Похож. Правда, волос у меня больше, и голова не квадратная. А так, очень даже. Сколько там у тебя было по рисованию?

— Двойка, Воронов. Я не говорила, что умею рисовать.

— А по пению тоже двойка?

Я запустила в него ручкой, но он поймал ее на лету.

— Да ладно. Я пошутил. Твоя очередь.

— По пению у меня была пятерка, между прочим. Выбирай, Андрей, правда или действие?

— Правда. Люблю людям правду говорить. Спрашивай. Удиви меня.

Я отобрала у него ручку и сунула ее в рот, нервно покусывая. Что б такого спросить, чтоб вывести его из равновесия?

— Хорошо. Кем ты мечтал стать в детстве?

На его лице отразилось искреннее удивление. Он словно не ожидал такого вопроса.

— Ты будешь смеяться.

— Не буду. Обещаю.

— Я хотел быть пожарным.

— Поподробнее, пожалуйста. Не зачту ответ.

— Мне покупали фигурки пожарных и машинки с мигалками, а я поджигал кучки веток и тушил пожары.

— Никогда бы не подумала.

— А ты думала о том, кем я хотел быть в детстве? Серьезно?

— Это уже игра или просто вопрос?

— Просто вопрос.

— А я не обязана отвечать. Так что или играй, или я пропускаю.

— Правда или действие?

— Правда.

— Ого. Становится все интереснее. Твое самое яркое воспоминание?

Самым ярким моим воспоминанием будут твои поцелуи… я даже невольно тронула губы кончиками пальцев.

— Время, Лекса, время, — он глянул на часы, — твоя минута скоро закончится.

— Поцелуй с мужчиной… — Ответила я и отвела взгляд.

— Поподробнее. Иначе не зачту.

Я посмотрела ему в глаза и слегка вздрогнула — он даже слегка подался вперед.

— Я слушаю, Александра.

— Свой настоящий первый поцелуй, когда от прикосновения губ по всему телу мурашки, а в голове шумит, как от алкоголя, и хочется еще, хочется, чтоб губы болели.

Андрей прищурился и слегка нахмурился, резко отодвинул от себя бутылку с минералкой.

— И много их было, настоящих?

— Всего два, — не задумываясь ответила я, и теперь наши взгляды встретились.

В горле тут же пересохло, потому что я не могла понять, что именно вижу там, на дне его глаз. Они потемнели и теперь лихорадочно поблескивали. Он перевел взгляд на мои губы, которые я все еще трогала пальцами. Резко убрала руку, а он выдохнул. Настолько шумно, что даже я услышала.

— Правда или действие?

— Пусть будет правда.

В голове ярко вспыхнули образы, где он в своем кабинете с этой… Настей. Сразу после меня. К черту эту тему. Не хочу туда обратно. Не хочу, чтоб снова больно…

— Какие сказки ты рассказывал своей дочери в детстве?

Теперь он отшатнулся назад и посмотрел в иллюминатор. А я тут же пожалела, что спросила. Наверное, не стоило вот так, переходить сейчас на личное. Надо было что-то другое. Именно о нем.

— Я не рассказывал ей сказки. Потому что долго не знал о ее существовании. Все. Игра окончена.

И снова возникло то самое ощущение, как тогда, в комнате Карины… это физическое чувство… его ненависти ко мне.

— Ты меня ненавидишь, да? — спросила и сама не поняла, как это вырвалось.

Резко повернулся ко мне.

— Да.

Стало больно. Как будто ударил. Сильно, по лицу. Я даже задохнулась от того, что заболело внутри. Только он умел делать мне настолько больно… И мне кажется, что если я позволю себе упасть в эту пропасть, он сделает еще больнее.

— Спасибо. Это было честно.

Но Андрей вдруг встал со своего кресла и склонился надо мной, упираясь руками по обе стороны моего сидения.

— Почему ты решила, что это было честно? Мы уже не играли.

Очень близко. Так близко, что я опять ощутила запах его парфюма и сигарет. Умопомрачительно сильный. Мгновенное опьянение. Даже повело слегка. На губы его смотрю, и у меня скулы сводит от желания, чтобы поцеловал.

— Потому что по глазам твоим вижу, — тихо ответила я, — кожей чувствую.

— Что ты видишь в моих глазах сейчас, Александра?

Сейчас я видела там свое отражение и мне казалось, что оно горит, даже вспышки пламени видны. Они обвивают мое тело огненными разводами, как паутиной. Больше никакого льда. Гореть заживо на дне его темной бездны.

— Не знаю… там столько мрака. Все черное. Ты… ты весь тонешь в своем черном.

— Жизнь далеко не для всех бывает радужной.

Он вдруг провел пальцами по моим скулам и по нижней губе.

— Бывает… Жизнь такая, какой ты сам ее рисуешь.

— Нет, жизнь далеко не такая, какой ты себе ее рисуешь, девочка.

— Я хотела бы раскрасить твой черный, но ты заливаешь мою радугу мраком и ненавистью.

Перехватила его руки за запястья, приближаясь к его губам, как загипнотизированная, чувствуя, как сильно хочется прижаться к ним в жадном поцелуе. На одно воспоминание больше…

— Радуга для маленьких наивных девочек, Александра. Со временем жизнь больше похожа на болото.

Я подалась вперед и обвила его шею руками, притягивая к себе, закружилась во взгляде, как на бешено вращающейся карусели, все поплыло перед глазами и стало нечем дышать.

— Я бы хотела нарисовать для тебя радугу.

Но он вдруг сбросил мои руки и выпрямился, поправляя галстук.

— У тебя была двойка по рисованию. Забыла?

В этот момент послышался голос бортпроводницы:

— Наш самолет произвел посадку в аэропорту города Вены. Температура воздуха минус пять градусов по Цельсию. Просьба оставаться на местах до полной остановки двигателя…