Глава 18. Лекса

Я никогда раньше не была в Вене. Для меня этот город был похож на сказку, особенно зимой, в преддверии католического Рождества. Правда, особо любоваться улицами, пока мы ехали в джипе с тонированными стеклами, не пришлось.

Я так и не поняла, зачем мы сюда приехали. Воронов ничего мне не объяснил, а я и не спрашивала, потому что он не даст правдивого ответа. А еще потому что мне вдруг стало страшно… Я бы никогда в жизни не призналась в этом даже самой себе, пока вдруг не почувствовала этот едкий укол в позвоночник, где-то, где нервные окончания намотались в спутанный клубок хаоса… Тот самый укол, когда Андрей сказал при Карине, что я возвращаюсь домой.

Мне показалось, что он был честен в этот момент. Значит, они договорились о чем-то с отцом, и Воронов намерен меня вернуть. Вот именно от этого понимания мне стало больно. Словно что-то сжало сердце в тиски и начало выкручивать его, выжимая по капле разочарование и отчаяние. Что-то, что начало душить призрачную надежду… Да, я надеялась. Только сейчас это поняла. Глупая и наивная идиотка. Смешно. Это ведь так смешно. Я и есть тот самый клоун, о котором он говорил. Маленький, нелепый шут, который развлекал его какое-то время, прежде чем его не решили вернуть обратно хозяину.

Мы ехали всего полчаса от аэропорта до гостиницы "РаlаisСоburg", а мне показалось, целую вечность. Потому что каждую секунду я ждала, что состоится какая-то встреча, на которой меня на что-то обменяют и отправят восвояси.

Да. Мне уже не хотелось обратно к отцу. Мне почему-то начало казаться, что все у меня не так. И отношения не такие, и жизнь моя унылая какая-то, и стремления неправильные, ценности.

В гостинице нас провели в апартаменты из четырех комнат. Шикарный номер, похожий на дворцовые залы. С роялем в одной из них. Как давно я не играла на инструменте, с того самого времени, как переехала к отцу. А когда-то давно я любила сидеть перед нотными листами и подбирать мелодии. Никому особо не нравилось мое увлечение, никому, кроме дяди Саида. Он мог часами слушать, как я играю, и просить подобрать ту или иную мелодию. Невыносимо захотелось поднять крышку и нажать пальцем на клавишу.

Впрочем, я могла не радоваться. Меня завели в одну из комнат, где полностью отсутствовал интернет и был заблокирован телефон. Даже внутренняя связь с отелем. Воронов все предусмотрел. Меня закрывали в номере, пока он разъезжал по каким-то делам, а я сидела в этой роскоши наедине с огромным плазменным телевизором, сотовым, с помощью которого можно было набрать всего два номера — моего охранника и самого Андрея. Я не могла ничего заказывать в гостинице, только звонить своему церберу и просить его принести мне завтрак, обед или ужин. Вскоре мой восторг и от города, и от гостиницы перерос в тихую ярость. После суток полного одиночества в номере мне казалось, что я задыхаюсь. К роялю я так и не подошла. Мне вообще ничего не хотелось. Я надеялась, что здесь мы с ним будем общаться, как тогда в самолете… что у нас будет на это время, но я ошиблась. Воронов отсутствовал почти до ночи. Мне казалось, что он специально меня избегает и старается не пересекаться. Я слышала, как он приходил и тут же запирался в своей комнате.

Я не понимала ни одного из его действий, ничего совершенно. Он вел себя так, словно в нем жили два абсолютно разных человека. Первый был холодным и циничным монстром, а второй появлялся лишь тогда, когда Воронов терял контроль рядом со мной, и теперь я была уверена — он избегает меня, чтобы этого не произошло снова, и будет избегать, пока не вернет обратно отцу.

На третий день я совершенно озверела. Бродила по номеру, как запертый в клетке зверек, пытаясь хоть чем-то себя развлечь. Единственное, что мне было позволено — это заказ еды из ресторана и вещей из каталогов магазинов.

Павел, мой постоянный страж, сказал, что я могу заказывать все, что угодно, и лимит моих расходов неограничен. Наверное, в этот момент в меня вселился сам дьявол. Я заказала себе самых разных десертов и шампанское. Потом я пролистала каталоги одежды, ювелирных украшений, сумочек и обуви и нагло шопилась везде, где было можно. К вечеру моя гардеробная сама напоминала магазин.

Я ждала, что Воронов в ярости ворвется в номер и скажет, что я охренела окончательно, и тогда я хотя бы его увижу и поговорю с ним, а может, просто вопьюсь ногтями в его лицо и буду требовать, чтоб меня выпустили из этой тюрьмы и хотя бы повозили по городу, иначе я тут сдурею.

Но никто не влетал в номер и никто не ограничивал меня ни в чем.

Наполнив эдак пятый бокал шампанского, я разгуливала перед зеркалом взад и вперед, примеряя свои покупки и злясь все больше и больше.

Пока снова не появился Павел и не велел мне оставаться в своей комнате, так как у Воронова будут важные гости, и он просил меня не высовываться.

Я согласно кивнула и запустила в Павла хрустальной вазой. Пока горничные убирали осколки, а мой сторожевой пес прикладывал к шишке на лбу лед, я невозмутимо подпиливала ногти сидя на диване в новых туфлях и коротеньком черном платье, усыпанном мелкими стразами Сваровски. Да, я любила все блестящее, и пофиг что и кто об этом думает.

Когда послышались голоса, я насторожилась и снова отхлебнула шампанское из фужера. А вот и Их Светлость с гостями. И если он думает, что я правда буду сидеть здесь, как идиотка, и ждать, когда он, выпроводив гостей, снова запрется у себя в комнате, то он полный дурак.

К шестому бокалу мне уже стало весело. Я бросала взгляды на Павла и ждала, когда он выйдет хоть куда-нибудь. Не дождавшись, я потребовала, чтоб он лично принес мне шоколадное суфле и кофе с мороженым.

Он ушел, а я, распустив волосы и тряхнув кудрями, направилась в гости к Их Светлости. Надо же угостить Графа самым дорогим шампанским в Вене, и еще мне хотелось петь. Он же хотел, чтоб я для него пела. Вот я созрела. Буду петь.

Я даже не постучала, а толкнула дверь рукой и замерла на пороге с бокалом шампанского в одной руке и бутылкой в другой. Они сидели за столом. Человек пять, включая самого Андрея. С постными лицами, как на совещании, с открытыми ноутбуками. Обсуждали что-то на английском. Перед каждым минералка и бокал. Сделки, документы, проценты — черт, люди, Рождество же. У вас что, семей нет? Идите и веселитесь, всех денег все равно не заработать. Все дружно повернули ко мне головы, а я присела в легком реверансе.

— Ваша Светлость, Андрей Савельевич Воронов. Хоть вы и не католик, я решила поздравить вас и ваших гостей с Католическим Рождеством, — сказала по-английски, чтоб чопорные австрийцы тоже меня поняли. Один из гостей поздоровался, а я чуть не прыснула со смеху и перевела взгляд на Андрея.

Он смотрел на меня исподлобья, постукивая кончиками пальцев по столешнице. Да, мистер Невозмутимость, я посмела заявиться к вам без приглашения.

— Выйди. Александра, у меня важный разговор, — сказал по-русски, а я, наоборот, вошла в комнату и прикрыла за собой дверь.

— А Рождество — это еще важнее, Андрей Савельевич. Рождество — это светлый праздник, между прочим. Я же говорила, что ты зануда. Твоим гостям ужасно скучно, правда? — улыбаясь я посмотрела на одного из типов — лысоватый, с брюшком, на котором слегка разошлась рубашка и расстегнулась одна из пуговиц, он смотрел на меня во все глаза и глупо улыбался в ответ.

— Выйди, я сказал. Выйди и закрой за собой дверь, — Андрей говорил очень спокойно, но я видела, как сжались его скулы и потемнели глаза.

— Мне скучно, и я никуда не пойду. Я буду для вас петь.

Отпив шампанское, я села на стол и затянула рождественскую песенку "Сhristmаs Wrаррing". Наполнила бокал одного из австрийцев шампанским и залезла на стол уже с ногами.

— Александра, — рычанием, а я ему подмигнула и налила шампанского еще одному из гостей Воронова.

— Улыбайся, Воронов, они подумают, что так и надо. Видишь, какие довольные, оживились. Я ж говорила, что с тобой скучно всем.

Я продолжила петь, пританцовывая на столе и глядя на похотливый блеск в глазах гостей, на то, как они смотрят на мои ноги, а потом на Воронова, который явно готов меня расчленить прямо на этом столе, как рождественскую индейку. От мысли об этом стало жарко… мне невыносимо захотелось, чтобы мы с ним были здесь одни, и я бы танцевала только для него на этом столе.

Я подползла прямо к нему и потянула за галстук к себе, напевая припев и отпивая шампанское у него перед носом. Он схватил за запястье и сильно сжал.

— Или ты немедленно прекратишь это цирк, или…

— Или что? Придушишь меня при них? Улыбайся… Тебе идет, Воронов. Когда еще ты будешь улыбаться. У тебя есть персональный клоун.

— Идиотка.

— Наверное.

— Чтоб через секунду тебя здесь не было, я сказал. Они вообще тебя приняли за шлюху по вызову.

— Может, не станем их разочаровывать?

— Вон пошла. Сейчас, — очень спокойно и не повышая голос ни на тон.

Я выдернула руку, поднялась в полный рост и прошлась по столу, виляя бедрами, спрыгнула на пол, послала гостям воздушный поцелуй и ушла к себе в комнату.

Он зашел сразу после меня и захлопнул за собой дверь, а потом, схватив за горло, впечатал в стену, чуть приподнимая вверх.

— Никогда больше не делай так. Никогда не смей нарушать МОИ правила, Лекса. И запомни, ты жива только потому, что мне это надо, но я в любой момент могу передумать и отправить твоему папочке твое тело в цинковом гробу. Ясно?

Я смотрела на его бледное лицо, цепляясь за запястье и чувствуя, как становится тяжело дышать. Он в ярости и все равно говорит очень тихо и спокойно, а мне кажется, что вот это спокойствие хуже крика, хуже злости… оно режет меня на куски.

— Я спросил — ясно?

— Нет, — нагло и хрипло, с вызовом.

Несколько секунд смотрел мне в глаза, а потом разжал пальцы и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что у меня в ушах зазвенело.

Когда его шаги стихли я разревелась, размазывая тушь по щекам… швырнула бокал на пол, бросилась на диван, обхватив себя руками и прислушиваясь к тому, как он уходит вместе со своими гостями и снова становится омерзительно тихо.

Ненавижу равнодушного, холодного ублюдка. Ненавижу выражение его лица, ненавижу его спокойствие, ненавижу в нем все. Хладнокровное, бесчувственное чудовище. Пусть уже скорее вернет меня обратно, чтоб не видеть его и не слышать никогда больше. Ненавижу-у-у-у. Как же я его ненавижу.

Я уснула на этом диване и проснулась глубокой ночью все от той же ненавистной тишины. Встала, поправляя чуть смятое платье, и вышла из своей комнаты. Щелкнула выключателем — комнату с роялем залил мягкий свет. Как давно я не играла… закрыла глаза… Сцена… Крики фанатов, поднятые вверх руки… Адреналин и бешеное сердцебиение.

"Лекса-а-а. Лекса… давай… Порви нас всех. Лекса-а-а-а. Да-а-а-а-а. Мы тебя любим"

Подошла к роялю и приоткрыла крышку. Провела пальцем по клавишам.

Когда я писала музыку… я всегда садилась за синтезатор… потом уже ноты для гитары… Самые первые аккорды всегда рождались на клавишах. Черная… Белая… Черная… Белая… Черная… Черная… Черная.

Палец сам двигался по гладкой поверхности, извлекая звук. Я его не слышала… точнее, он вибрировал внутри меня. Где-то очень и очень глубоко.

Вместе с тоской. Села на круглый стул и взяла первый аккорд, снова закрыв глаза.

Зима… ветер. Он завывает между деревьями, и я иду босая по снегу, оставляя кровавые следы. Иду вперед… меня что-то манит зовет, и я не замечаю, что там, под белоснежной коркой, торчат лезвия бритвы. Я режу ноги в кровь и все равно иду. Два аккорда… Черное и Белое… На мне вот это черное платье, и я иду по белому снегу… а там, вдалеке, меня зовет он… за огненной стеной… Еще аккорд… пальцы порхают быстрее.

Я не чувствую боли, потому что ОН зовет меня… хочет мою агонию и уверен, что буду идти за ним, и я желаю смерти, потому что он ее хочет, я дам ему все что попросит… Босые ноги касаются огня, алые языки сжигают плоть, а он там, за этой стеной, и я тяну к нему горящие руки… он улыбается мне, видя как я умираю… Белая клавиша… Черная… Черная… последний аккорд.

Позади меня кто-то стоит. Я все еще с закрытыми глазами, а перед ними ноты… они впечатываются в мои мозги, разъедают их, как клеймо, словно память съедает картинку, которую я видела, когда играла свою новую песню, которую еще никто не слышал… Возможно, и не услышит. У нее еще нет слов… но они будут. Кровавые и болезненные, они порежут меня, как острые бритвы под снегом.

— Впервые слышу эту музыку.

Вздрогнула и открыла глаза, хотела захлопнуть крышку рояля, но сильные пальцы Андрея удержали. Я увидела, как сверкнуло обручальное кольцо на безымянном. Стоит позади меня, очень близко, я улавливаю слабый запах коньяка, табака и его тела. Хочется испытывать яростную обиду за унижение, за едкие слова… за ненависть, обрушенную на меня камнепадом… и не могу. Внутри нарастает смятение, оно поднимается медленно, волнами.

— Сыграй еще раз… Завораживает.

Я судорожно сглотнула, но ничего не ответила. Его голос. Очень тихий… интонация… она иная. Как же все это действует на меня, словно оттенки эмоций зависят от этого низкого тембра, от него слегка кружится голова.

— Я давно не слушал музыку. Очень давно. Именно звуки рояля. Сыграй для меня, Александра.

Не знаю, почему, но я нажала на клавишу, словно жалобный стон, зазвенел под пальцами, и его рука перед глазами, все еще придерживает крышку. Слишком близко. Не вижу, но чувствую, сейчас это острее, чем видеть… знать, что он настолько рядом.

Неуверенно, медленно опять беру аккорды и смотрю на его запястье под белоснежным манжетом рубашки, на дорогую запонку, часы. Продолжаю играть. Обычный мотив начинает обрастать отдельными интонациями, минорными… громкими и тихими… яростными и нежными.

Прикоснулся к моему плечу, и в горле пересохло, сердце забилось быстрее, а дыхание стало едва слышным… словно я боялась вздохнуть, завибрировал каждый нерв. Прикосновения обжигали, а когда подушечки пальцев коснулись голой кожи на шее я замерла.

— Играй, — шепот обжег, и я перестала дышать, медленно набирая темп аккордов. Он касался там, где остались следы от его пальцев. Словно проверяя, причиняют ли боль… Да… больно… но не физически, больно внутри, потому что эта странная, дикая ласка разорвала меня изнутри на мелкие кусочки.

Я никогда не представляла себе, что могу ТАК реагировать на мужчину. Мужчину, который всего пару часов назад с ненавистью смотрел мне в глаза, и я видела в них свою смерть… сейчас мое сердце почти не билось, оно затаилось.

Я почувствовала, как его ладонь, едва касаясь, нежно гладит мою руку от локтя, поднимаясь выше и заставляя трепетать, захлебываться восторгом и невероятным обжигающим возбуждением. Словно под его пальцами кожа наэлектризовывается и становится до боли чувствительной.

Дыхание участилось. Я опять не понимала, что сейчас происходит, но мне нравилось… настолько нравилось, что закружилась голова. Я играла медленно, чувствуя, как закрываются глаза. Ладонь скользнула по ключице к шее и легла на горло, слегка касаясь кожи.

Я не могла дышать.

— Больно? — прошептал мне в затылок, и я судорожно сглотнула.

Снова очень осторожно погладил, костяшками пальцев, а у меня от наслаждения по телу прошла волна неконтролируемой дрожи.

— Нет, — не узнала собственный голос, прозвучал глухо, скорее, как эхо.

— Твоя кожа… она нежнее шелка. Гладкая и горячая. Очень горячая.

Меня опять накрывало это лихорадочное возбуждение, жажда, изнеможение. Теперь его пальцы повторяли очертания плеч, шеи, скул, коснулись губ, и я снова замерла.

— Играй, — приказал властно.

— Что играть? — спросила и поняла, что готова исполнить что угодно, лишь бы это не прекращалось.

— Что-нибудь…