Глава 9. Пред теткины очи и на златом коне
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ОКРЕСТНОСТИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА. 1 (12) февраля 1742 года.
Мы ехали в столицу. Ехали со всем шиком. Премьер-майор Николай фон Корф возглавлял процессию на белом коне. Солдаты Копорского пехотного полка охраняли мою тушку, кто на облучках, кто на конях. Кавалеристы Кирасирского Моего Королевского Высочества Герцога Гольштейн-Готторпского полка в сверкающих позолоченной «чешуёй» кирасах осуществляли почётный эскорт.
Было в меру помпезно и местами даже красиво.
Утро началось с обычного, но, необычного. Вновь в дорогу. Но, всё совсем не так, всё совсем иначе. Не просто очередной день бесконечного пути — последний день вояжа. Я постучал по дереву (благо его тут намного больше чем стекла и пластика) — не последний день. Крайний день. Я приеду пред ясны очи, но, впереди меня ждёт вся жизнь, полная таких вот вояжей и прочих поездок. А поезда у меня тут появятся совсем не так скоро, как мне того хотелось бы.
Сборы были недолги… Как голова Корфа исчезла за дверью, я спрятал письмо в один внутренний карман, а датские ассигнации во второй. Шкатулку с письмами закрыл и отправил в свой личный носимый сундучок. Я его от себя не отпускаю теперь даже во сне. Там самое ценное: мои записки, письма, походная касса… И шкатулка вот эта, набитая дорогими письмами и двумя су.
Если кто думает, что в преддверии Санкт-Петербурга у нас были ковровые дорожки, оркестры и цыгане, то тот ошибается. Ждут нас к полудню, а значит и фейерверка не будет.
Крыльцо. Накинул подаренную тёткой соболью шубку. Снег, солнце, люди, кони… Охранявшие меня копорцы тоже при конях, полк пехотный, а эти, стало быть, — драгуны. А вот и шесть кирасиров моего имени полка латами блестят…
Справа от крыльца, переливаясь огнём на солнце, стоит конь. Не так чтоб высокий — в холке на полголовы выше меня. Но, статный с широкой спиной, и… Огненно-соловый! Почти изабелловый. Только хвост и грива темней.
Хороший конь. Вот, реально, хороший. Даже в чём-то завидно мне его хозяину. Конь — не автомобиль. Он живой. У него характер. Своя ярость и своя верность.
— Чей это красавец, Густав? — кивая на коня головой, спрашиваю вышедшего за мной Крамера.
— Ваш.
Нормально так!
— О, как! Тётушка подарила?
— Нет, — удивлённо отвечает мой камер-интендант, — вы же этого Орлика сами в Гродно купили.
Вот те на! Вроде бы пьян не валялся, а не помню такого! Я, правда, тогда болел, был совсем не в себе, но…
— Мой, говоришь? Занятно-занятно. Но, Густав, откуда такая масть?
Крамер удивляется, а потом весело замечает:
— Так копорцы вчера его с золой отмыли.
Антиресна девки пляшут. По четыре штуки в ряд.
— Это он от золы так позолотел?
— Нет, Ваше Высочество, видно его конская жмудинская бабушка с проезжим липицианом согрешила.
Густав полон почтения, но в глазах смеются чертенята.
Понятно, хороша бабушка. А может она и с андалусцем или ахалтекинцем замутила. Крылатые гусары, бывало, заводили южных лошадей.
— Жаль, что он не под седло.
— Ну почему, же, и под седло. Вчера проверяли, — отзывается Крамер.
Ещё интереснее. У каких цыган мои интенданты его купили?
Подходит фон Корф.
— Ваше Королевское Высочество, возки готовы. Через четверть часа можем выезжать.
— Николай Андреевич, а прикажите мне этого коника седлать, — говорю я, — быстрее доедем.
Идея барону крайне не понравилась.
— Петер, никак нельзя. У меня Высочайший приказ доставить в целости и сохранности. Мало ли что. Конь чужой и необъезжен толком. Приедем, передам Ваше Высочество Государыне, катайтесь хоть на Луне с её Высочайшего Дозволения. А так, прошу простить, но — нет.
Чужой значит? Хмурюсь:
— Николай, меня в пути могли сожрать и убить много раз. И вдруг вы меня ограничиваете в моём праве въехать в столицу не мальчиком, но мужем. Вы хотите, чтобы внук Петра Великого въехал в город Святого Петра в закрытом возке словно «красна девица»? Что подумают обо мне? Да, и Государыне вряд ли будет приятен такой визит. Я — суверенный герцог Гольштинии и имею право на достойный моего титула и звания церемониал.
Тот машет головой.
— Петер. Другого коня. Это блажь с твоей стороны. Ты на нём не выезжал даже из конюшни. Так нельзя.
— Проверим?
— Нет.
— Да. Седлайте коня.
Барон скривился и лишь буркнул:
— Упрям, как все Романовы. Седлайте коня!
И уже мне (тихо):
— Выезд тут. Никаких скачек и препятствий. Просто почувствовать коня и ему дать почувствовать всадника. Не более того. Потом до Петербурга в возке. Конь сам у возка под седлом. И когда уже будем въезжать — тогда в седло. Но, Христом Богом прошу — без чудачеств. Приехали. Приветствовали. Матушку Государыню увидели — спешились. Дальше по церемониалу.
Киваю. За два века правила не сильно изменились. В детстве меня так же тренер-немец в Потсдаме учил. Да и в Киле тоже. Справлюсь.
— Хорошо, барон. Командуйте.
Корф подносит руку к своей гренадерке. Поворачивается:
— Поручик Мюнхгаузен, корнет Романус! — крикнул он во всё горло.
Подскакали два кирасира. Значит им тут фон Корф тоже начальник.
Но не мне.
Офицеры отдали честь.
— Снарядите этого коня для шефа вашего полка — приказал барон, — и поторопитесь, Карл Георгиевич, Государыня ждёт.
Известный рассказчик самых правдивых историй в мире кивнул и приказал выведшему моего огненного «буцефала» финну-конюху следовать за ними. Под бароном Мюнхгаузеном каурый гольштинец, золоченые заклёпки и чешуя крепящих чёрную кирасу ремней начищены. Справный малый. Корнет на втором моём «земляке» тоже сияет. Надо и его запомнить.
Через полчаса мы убыли в Петербург. Орлик под кирасирским седлом бодро рысил за моим возком.
Красота.
Едем.
Едущие впереди кирасиры отгоняли прохожих и других конных. Те сторонились на обочины и, увидев царский возок, крестились, потом что-то радостно выкрикивая. Очевидно, здравицы, но Корф запретил даже делать намёк на остановку. Во-первых, нас ждала Императрица, а, во-вторых, мало ли что. Я Корфа вполне понимал. Совершенно дикая экспедиция подходила к концу. Зачем ему приключения на его… ещё не седую (пока) голову? Да ещё и мои выпобрыки с конём.
Уверен, что он (Корф) крыл меня последними словами. Но, я тоже никак не мог дать заднюю. Как говорится, как вы корабль назовёте, так он и поплывёт. Марку нужно держать.
Мне не нравилось в возке. Казалось бы, проехал до России в более тесном возке сотни и сотни вёрст, и, вдруг, не нравится⁈ Да, не нравится. Всю дорогу мне смотреть было реально и не на что. А тут пригороды самого Санкт-Петербурга! Любопытно. Да, и, вообще…
Что видели машущие руками мне было не совсем понятно. Вам приходилось ездить зимой в советском автобусе, или, к примеру, в трамвае? Когда изморозь на стекле в несколько миллиметров (а то и в сантиметр) толщиной? Когда пассажиры не видят ничего, кроме белого матового слоя льда и снега? Счастливчики у стекла дышали на монеты и прикладывали их ко льду окон. И радовались, что в ледяном мареве образовалась дырочка размером с пятак, через которую можно что-то разглядеть. Дырочка во внешний мир. Кружок, с отпечатком монеты на льду стекла, который быстро покрывается инеем прямо на глазах. Хочешь посмотреть? Дыши и прикладывай монету.
Дыши и прикладывай.
Раз за разом.
Моя поездка мало чем отличалась от советского трамвая. Разве что тем, что я был не в трамвае. Да, и у нас тут было чуть теплее. Было какое-то подобие печки для согрева ног, были грелки под мягкое место, нас, в конце концов, встречали, а не просто мы скакали через половину Европы. Но, толком рассмотреть что-либо за окном было непросто.
Я тут вообще странный персонаж.
Вот, кто я?
Внук Петра Великого? Да, но это не титул, не чин и не должность.
Наследник Престола Всероссийского? В теории — может быть, скорее да, чем нет, но, в реальности ничего подобного. Официально я тут лишь гость Елизаветы Петровны. Даже, в чём-то, её Августейший Собрат. Монарх суверенного герцогства. Практически такой же государь, как и любой другой коронованный властитель.
Особый Гость.
Очень важный Гость.
Возможно, имеющий прав на Престол Всероссийский больше, чем сама Елизавета Петровна (тут как посмотреть), точно нужный тётушке, как легитимизация её власти и прав на Корону. Но, в реальности, повязанный с ней точно так же, как и она со мной. Иван Третий — всё ещё Император Всероссийский. Можно с этим спорить, но власть Елизаветы Петровны опирается сугубо на силу, а не на право.
Император (пусть и малолетний) Иван Третий в своём праве. А мы с Елизаветой тут так, подышать вышли.
Насколько я знаю, Елизавета так и не решилась его придушить. В моей истории это прикажет сделать только Екатерина Великая — моя (не дай Бог) жена.
Иван Третий. Двадцать с лишним лет страшной жизни в заточении. Русский вариант «Человека в железной маске» Александра Дюма.
Почему Лиза его не убила? Я не знаю. Может хотела иметь запасные варианты, чтоб род Романовых не прервался. А, может, действительно не захотела брать грех на душу. Версия так себе, но тоже имеет право на существование.
В общем, сие мне неведомо.
В общем, то-сё, но Санкт-Петербург уже близко. Как говорится, прыг-скок, вот вам и возок.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 1 (12) февраля 1742 года.
У вас есть деньги?
У меня нет.
Как-то забыли меня предупредить, что нищим нужно давать монеты. А у меня их нет вовсе. Я не Понтий Пилат на въезде в Иерусалим, но… Я гордо проскакал на рыжем мимо, нищих, но это плохо. Неужели нельзя было сказать? Хорош Корф.
Ему может и всё равно, лишь бы сдать мою тушку, но, мне-то тут жить ещё не одно десятилетие…
Мне вспомнят.
Переврут сто раз, но вспомнят.
И никакое «Оскорбление Величеств» тут не поможет.
Будут тут мчать паровозы, ходить по рекам пароходы, летать воздушные шары, но будут вспоминать, что будущий Царь-батюшка не дал три копейки при въезде в столицу. Сто слоёв ещё добавят. Правды и смысла.
Плохо.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 1 (12) февраля 1742 года.
Ближе к центру столицы встреча пошла веселее. Толпились толпы. Звучали звуки. Командовались команды.
Торжество торжественное.
Очень важный Гость.
Внук Петра.
Петер.
Пётр.
Я взмахом руки приветствовал встречающих. Они вторили мне приветствиями и прочими возгласами.
Кто я для них? Уверен, что они и сами не знают. Возможно, что будущий Царь. А, может, и нет. Времена неясные, а перевороты и смены монархов случались так часто, что обыватель, пожалуй, и не упомнит имена всех, кто носил или примерял Корону.
Смутное время, начавшееся со времен смерти Ивана Грозного, в России так и не закончилось, и я в этой Смуте лишь эпизод. Да, у меня есть шанс.
Или иллюзия оного.
Но, удалось же Павлу хотя бы упорядочить эту чехарду на Троне. Возможно, я смогу сделать это и раньше. По существу, чехарда прекратилась (почти) ещё во времена Екатерины Великой. Временной период примерно тот же, что, если даст Бог, предстоит и мне. Но, уже без неё.
— Виват, славный город Петра!
Толпа вновь взрывается оживлением (переходящим в овацию — шутка).
Зря я это сказал. Зря. Прозвучало очень неоднозначно. Я ведь тоже тут Пётр. Конечно, Елизавете донесут тут же.
Ладно, слово не воробей, будем вырубать топором. Почти шутка.
Пока мне топор и плаха не грозят, но язык нужно придержать, чтоб лишний раз не возникало у Императрицы желания его слегка так укоротить. Елизавета будет (если ничего не случится) править ещё двадцать лет.
И вот и Дворцовая площадь и сам Зимний. На площади в каре простроены войска. Лейб-Гвардия и Лейб-Компанейцы.
Со стороны Петропавловской крепости доносится выстрел пушки.
Полдень.
Моё Королевское Высочество Владетельный Герцог Шлезвиг-Гольшинский прибыли в столицу Российской Империи с дружественным визитом.
Пока именно так.
Ура.
— Ура! — кричат войска на Дворцовой площади.
Сама Елизавета Петровна на балконе Зимнего приветственно машет мне рукой.
Ура.
Я приехал.
Даже ковровая дорожка. Всё в лучших традициях.
Навстречу на коне выезжает командующий сим действом.
Воинское приветствие.
Взаимное.
— Ваше Королевское Высочество! Полки российской императорской гвардии для торжественной встречи построены! Капитан-поручик Лейб-Компании генерал-фельдцейхмейстер принц Людвиг Вильгельм Гессен-Гомбургский!
Киваю.
— Приветствую, принц. Это Честь для меня.
О нём я, кажется, читал в той шотландской газетке в Кёслине? «Гессен-Гомбургский» значит он Лине какой-то родственник… Gut! Große gut!
Думаю как говорю, а говорили на немецком. Непорядок.
Разворачиваю огненного коня к войскам и кричу по-русски:
— Здорово, братцы!
Ответное бодро-радостное:
— ЗДРА-ВИЯ-ЖЕ-ЛА-ЕМ-ВА-ШЕ-КО-РО-ЛЕВС-КОЕ-ВЫ-СО-ЧЕСТ-ВО!!!
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года.
Императрица смотрела на происходящее с балкона дворца.
Петер приехал. Это хорошо и плохо.
Хорошо, потому что её собственные позиции укрепляются. Плохо, потому что он явно не тот испуганный забитый мальчик, о котором она получала столько донесений. Молодой, красивый, статный, уверенный в себе. По такому барышни будут рыдать и вздыхать ночами.
Доклад командующего.
Петер разворачивает своего огненного коня и громогласно приветствует:
— Здорово, братцы!
Ответное бодро-радостное:
— ЗДРА-ВИЯ-ЖЕ-ЛА-ЕМ-ВА-ШЕ-КО-РО-ЛЕВС-КОЕ-ВЫ-СО-ЧЕСТ-ВО!!!
А вот это плохо. Конечно, ей доносили, что молодой герцог усиленно учил русский и шведский. Но, слишком хорошо он говорит по-русски. Сказано мало слов, но уже ясно, что языком будущий Наследник владеет вполне пристойно.
Ещё хуже, что он может найти отклик в сердцах Гвардии.
Вон как уверенно и красиво объезжает на своём золотом коне, приветствуя построенные полки.
Он им явно нравится.
Нельзя его подпускать к армии.
Никак нельзя.
Меж тем, церемония на площади окончена и Петер, спешившись, идёт по ковровой дорожке к дворцу.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года.
Шетарди стоял в числе прочих почётных гостей в Тронном зале в ожидании герцога Карла Петера Ульриха.
А вот и он.
Свита, всё, как полагается.
Торжественная встреча.
За герцогом несут подарки Императрице.
Скользящий скучающий взгляд. И вдруг…
ТАКАЯ ЗНАКОМАЯ ШКАТУЛКА!!! ШКАТУЛКА ДЕ БРИЛЛИ!!!!!!!!
Ах ты ж…
Шетарди чуть не выругался вслух…
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года.
— Ваше Императорское Величество, благодарю вас за приглашение посетить Россию. Это Честь для меня.
Склоняю голову.
Царица кивает в ответ.
— Герцог, рада вас приветствовать в России. «Хорошо ли доехали?» — говорит Она на немецком.
Вновь моя голова склоняется в приветствии.
— О, благодарю вас, Ваше Императорское Величество. Всё благополучно. Россия — прекрасная и удивительная страна, — отвечаю ей на русском.
Дипломатический политес. Но я не мог не отметить, что Императрица с удивлением слушает мою русскую речь.
Тётушка развела руки, мы, как принято, троекратно обнялись. Не перегибаю ли я палку?
Всё может быть. Всё может быть…
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МАЛАЯ ГОСТИННАЯ. 1 (12) февраля 1742 года.
Что ж, официальный приветственный обед позади. Мы посидели часик, что называется, «на камеру», в узком кругу, поговорили «о погоде». На «аглицкий манер» всего две перемены блюд. От принимающей стороны была Елисавета Петровна и известный молчун канцлер Правительствующего Сената Алексей Черкасский, так что допущенному со мной к высочайшему столу Берхгольцу и поговорить было не с кем. Зато разговор шел на русском. Выросший в России Фридрих Вильгельмович знал его хорошо и был представлен моим учителем. Чин его был выше, чем у фон Брюммера, к тому же тот с дури показал на днях фон Корфу оспины, за что и был оставлен пока в Ропше на карантине. К нашей радости и его неудовольствию. Ничего, пусть знает своё место. Крамера и Бастиана стороживших мои подарки в столовую не пустили. Я успел перекусить рябчиком с «икрой заморской» и поданными к Токайскому вину профитролями. Ерунда, в общем. Я этим «голубем» и пироженками с грибами и печёночным паштетом не наелся. Не особо стесняясь, я попросил чаю, на что тётушка что-то сказала лакею, заметив, что чай ждёт меня позже. Пришлось пригубить Токайского «за компанию» под внимательным взглядом родственницы.
Понятно, что в центре внимания и комплиментов были Ея Императорское Величество, но, и на меня косились тоже, что очевидно. И тётушка, кажется внимавшая каждому моему жесту и слову.
Ничего. Отулыбался по полной.
Присутствующие возрадовались.
Наконец Императрицы меня плавно похитила, и мы, оставив наших сотрапезников, перешли в другую гостиную. Какую? Бог весть. Я не знаток Эрмитажа, да и Зимний дворец, каким я его знаю, даже не в проекте. Комната велика, но не зала. Там нас уже ждёт столик, на котором чайники, разные чаи, и всякие вкусности к чаю. Вижу, на чае в Зимнем дворце не экономили. Чай не придорожная таверна.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. СВЕТЛЫЙ КАБИНЕТ. 1 (12) февраля 1742 года.
— Петер или лучше Пётр?
Лью хозяйке и себе из молочника сливки, наливаю заварку и кипяток. Киваю. Ожидаю встречного кивка.
Отпиваю чай.
— Если на то будет воля Вашего Величества, то я бы предпочёл именоваться Петром. Мы в России, да и Честь для меня носить имя моего великого деда.
Кивок.
— Похвально. Вы хорошо говорите по-русски.
— Я стараюсь, Ваше Величество.
— У кого учились?
— У Фридриха Вильгельмовича Бергхольца в основном, — отвечаю.
— Фридрих, конечно, вырос в России и говорит изрядно, но у него явно немецкий акцент, — констатирует Императрица.
Беру кремовый кусочек сахара. Тростниковый. Другого пока нет. Мочу его. Прикусываю. Запиваю.
— А, Вы о манере? Так к нам, бывало, купцы в Киль заходили. Удавалось пару раз беседовать.
Тётка кивает.
— Ну, манеры у тебя точно смесь аглицких с нижегородскими, — говорит Она размерено и повторяет манипуляцию с сахаром вслед за мной.
Киваю. Удобная для меня версия. Но вижу не всё объясняет.
— К нам и с Севера купцы заходили, и малороссы были, — мучу воду я, — пришлось даже себе словарик и грамматику самому составлять.
— Русскую грамматику? Не её ли ты хочешь мне презентовать? — интересуется Елизавета с улыбкой.
— Не её, тётушка. Вижу, что говорят здесь по-иному, — ставя чашку на стол, — но подарки более приятные велите подавать?
— Велю! — говорит Императрица, отставляет фарфоровую чашку и звонит в колокольчик.
Появляется арап высочайшего двора, и хозяйка даёт повеление.
Поклон.
Бастиан вносит шкатулку. В ней только письма, два су и самый маленький перстень из там бывших.
— О какая прелесть! — восклицает Елисавета Петровна.
Беру у Бастиана ларец, благодарю и приказываю уходить, глядя на тётушку. Та кивком подтверждает. Двери закрываются.
Снимаю с шеи ключик, отдаю его Императрице.
Та с интересом открывает подарок. Видит письма. Что-то тёмное пробегает по лицу Императрицы. По капелькам пота вижу, что кровь прилила к лицу. Под румянами изменение цвета не уловить.
Но, кровь. Кровь…
Вопросительно смотрит на меня.
— Письма одного француза, встреченного нами в Берлине, — объясняю я, — упокой Господь его душу.
Императрица перебирает письма. Но они все там под сургучом. Видит перстенёк. Примеряет. Большеват. Улыбается натянуто. Она всё одно не будет такой носить. Но, что-то её заботит.
— Поставьте на стол шкатулку, Матушка, — говорю я спокойно и благожелательно.
Она в смятении, закрывает, инстинктивно подчиняясь.
— Это письма, судя по подорожной, секретные и их нужно сведующим людям посмотреть, — начинаю я.
— Матушка? Ты назвал меня Матушкой, — выпадет из своих мыслей Императрица.
— Так ближе Вас у меня же никого и нет, — отвечаю с грустью.
Она порывисто встает.
— Петя…
В порыве Императрица обнимает меня. Чувствую, что она плачет. У меня тоже глаза на мокром месте. Досталось мне тело подростка, отрока. По всем естественным реакциям я ещё ребёнок. Даю тётушке чуть отстраниться и шепчу на ухо:
— Но ТОГО письма в этой шкатулке нет.
Она удивлённо делает шаг назад.
Достаю письмо из-за пазухи. Протягиваю Ей.
Она берёт. Руки чуть дрожат. Раскрывает. Я его снова не заклеивал. Не успел, но что уж теперь. Двум смертям не бывать. Вижу радость на лице и обращённые на меня радостно тревожные глаза.
— Извини, Матушка, печати не было, я и вскрыл, — развожу, выдыхая, руками.
Она молчит.
— Спасибо, что не один я на этой земле, — говорю я смиренно и неопределённо.
Пауза.
Тётушка стремительно обнимает меня.
Будем жить!
Знать бы ещё сколько.
