Глава 10 · За Короной

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 15 (26) февраля 1742 года.

Я проснулся.

Сладко потянулся.

Лепота!

Вчерашний день был полон суеты. То-сё-колбасё. Мой невнятный статус не избавлял меня от желаний тётушки всячески меня продемонстрировать. Прям сын-родной. Ну, почти. Во всяком случае Царица-Матушка и впрямь вела себя именно так. Насколько я помнил из моей истории, она действительно к будущему Петру Третьему поначалу относилась довольно тепло, а тут ещё и моя выходка с возвращением заблудшей записки весьма интересного содержания. Ну, ладно.

Посмотрим.

День за днём.

Мне пока отвели покои в Зимнем дворце. Но, это временный вариант. Я скоро отсюда съеду. А пока любопытствовал, бродя по залам и коридорам.

Скоро ничего этого не будет. Нигде, кроме моей памяти.

У меня нет фотоаппарата. Даже художников призвать я не могу.

Это словно, ну, я не знаю, оказаться в Спарте времён Царя Леонида. Триста спартанцев и всё такое. Всё, наверняка, было совсем не так, как нам рассказывают историки, но что есть, то и есть. Вот Леонид, вот его триста (триста, тридцать или три тысячи?) доблестных воинов.

Я бы мог удивляться. Но, не смог бы никак запечатлеть никак, кроме как в картинах на стене. Ровным счетом не изменилось ничего и в восемнадцатом веке от Рождества Христова.

Я бывал в Зимнем дворце много раз. Эрмитаж и вообще. Не посетить в Питере Эрмитаж, ну, как-то моветон для образованного человека моего времени. Но, здесь я никогда не был и быть не мог, ведь этот вариант Зимнего скоро снесут и начнут строить новый, знакомый мне. Случится всякий пожар и прочее. Будет грустно. Жаль утраченного наследия. Так что пытаюсь ловить момент. Тем более что скоро вновь дорога.

Москва.

Коронация.

Не меня, разумеется. Тётушки.

Хотя и мне там найдётся работёнка.

Так что опять прыг-скок. Дорога. Правда в этот раз со всеми прелестями и почестями (и трудностями) Императорского выезда. Всё всерьез. Никаких там нищих изб и постоялых дворов. Весь размах, соответствующий рангу и статусу. Даже возки Царские тут реально царские.

Разумеется, до вагонов СВ моего времени далеко, но, тем не менее. В общем, придётся потерпеть гримасы царизма.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 16 (27) февраля 1742 года.

Сегодня радостный день. Вырвался из кутерьмы обедов и балов в мою честь, с прочими фейерверками. Плюс моё здешнее тело на днях родиться угораздило. Четырнадцать лет! Если с прожитым в той жизни так я уже сотку разменял. Гуляли точно, как на столетний юбилей. Сломали два органа. Баянов то ещё нет. Шучу. Но и без того повеселились изрядно. Я как на смотринах. Холодно блин. Хорошо, что тётка в шубе на фейерверки с шутихами смотреть разрешила. И на оркестр вслушиваться. Сам играть не стал. Простыну ещё. А вот у трубачей думаю, что губы к мундштукам примёрзли.

Порадовал Ломоносов: «Оду на прибытие из Голстинии и на день рождения 1742 года Р. Х. февраля 10 дня» меня любимого прислал.

' …Увидев времена златыя

Среди градов своих и сел,

Гласит спасенная Россия

К защитнице своих предел:

'Тебе я подданных питаю

И храбру кровь их ободряю,

Чтоб тую за тебя пролить.

Ах, чтобы к удивленью света

Изволил вышний утвердить

Престол Петров чрез вечны лета'

Умеет прогнуться Михаил Васильевич. Да и то верно, что я и Царица в глазах поморского рыбака ему не чета. Но, и мне тут без него тоже не просто было бы. Сам я всего не потяну, да и не готов пока. Имеющаяся «европейская ученость» меня выбешивает, а уж как моя будет бесит окружающих! Все у них «эфиры», «эманации», прости Господи.

Наука, в нынешнем виде не слишком продвинулась со времён Аристотеля. Земля не плоская и то хорошо. В остальном же…

Как бы я не готовился в Киле, но много чего ещё мне здесь заново учить придётся. Другая теория, другая терминология, другие знания. Мусор, в основном. Помноженный на просвещённое колдовство. В этом времени не то, что сопромата — ещё половины химических элементов нет! Да какой-такой половины? Их всего открыто шестнадцать! Шестнадцать химических элементов, Карл! Шестнадцать! Из ста двадцати элементов моего времени!

У вас в жизни был преподаватель сопромата? У меня вот был. Приходил в бешенство от слова «сломается». Не «сломается!», а «разрушится!». А в армии подполковник орал: «Проткну наскрозь!» Гений был по сравнению со здешними хроноаборигенами.

Ничего. Выжил я там, в родном будущем. И тут, даст Бог, выживу.

Тут всё же проще.

Приехал вот в местную Академию. Наук и художества. Старший Корф уже успел мне многое в Киле обсказать. Квартируют здесь студиозы и ученые в бывшем дворце царицы Прасковьи Федоровны, по нему меня, по просьбе Императрицы, сам конференц-секретарь академии профессор Гольдбах водил.

Что сказать? Грустное зрелище. Даже у нас в Киле получше будет. Или не хуже. Но, где Киль и где Санкт-Петербург? Захолустное герцогство и Империя? Плохо всё здесь в части и наук и художеств. Надо будет решать. Без ученых мы в эпоху пара не скоро рванём.

Но, я физиономий не корчил, искренне интересовался и не умничал. Даже восхищался. Люди здесь честно стараются, и нечего им знать, что я почти со всем готовым из двадцать первого века к ним припёрся. Засмеют. И заклюют. Университетская среда во все века одинакова. Самонадеянных умников рвёт и исторгает. И эту косность и кастовость даже Берия не продавил. А я не он.

Потому.

Добро пожаловать в академическую среду.

Угадайте, на каком языке мы общались? Верно. На немецком. Русский тут не в чести.

С Гольдбахом тоже надо ухо держать востро. Он ещё второго Петра учил. Так что я старался много не разглагольствовать. Часа через полтора попросил свести меня с Ломоносовым. Христиан удивился, но я напомнил, что Михайло мне Оду написал. Профессор улыбнулся. Пока видно здесь от этой молоди не в восторге, но стишки им прощают, сами по-русски толком не умеют писать. Но, это мы исправим. С тётушкиной и Божьей помощью.

Адъюнкта Ломоносова мы нашли в физическом классе, он что-то писал на столе с расставленными приборами для демонстрации опытов.

Гольдбах представил нас друг другу на немецком и, сочтя видно беседу о русской поэтике неинтересной, по академическим делам удалился, пообещав прийти за мной вскоре.

— Eure Königliche Hoheit, — начал после ухода Христиана чуть склонившийся Ломоносов.

— Ай, бросьте Михайло Васильевич, — остановил его я, — немец ушел, потому без Высочеств, и будем по-русски говорить, мне практиковаться надо.

Возвышайся на треть меня надо мной детина удивился.

— Зовите мене, Петром, — увидев продолжающееся замешательство я протянул руку и «поправился» — Петром Фёдоровичем, отец же у меня Карл Фридрих.

Ломоносов наконец отмер, и принял мою ладонь в свою богатырскую лапищу.

— Правду говорили, что вы на русском изрядно говорите, но что б так. Чудно, но свободно! — уважительно сказал Михаил.

— Старался я. Учил. Вот грамматику составил, не посмотрите? — воспользовался моментом я, протянув третий экземпляр своей подробной шпаргалки.

Ломоносов принял. Быстро пролистал. Хмыкнул.

— Не торопитесь, Михайло Васильевич, я тетрадку оставлю, прочтёте. При следующей встрече обстоятельно и обсудим, — остановил я его порыв, — может присядем, а то как-то мне не удобно снизу-вверх говорить.

— О, извините, Ваш… Пётр Фёдорович, давайте присядем, у меня прям как для такого случая меньший табурет есть.

Мы расселись, я немного расспросил его о здешнем житье бытье, и его самого и академии.

Поблагодарил за оду. Посетовав, что много не понять без пояснения.

— Так Пётр Фёдорович, это же высокий штиль, там нельзя по-простому, — парировал Ломоносов.

— А вот не соглашусь, Михайло Васильевич, даже о самых высоких вещах поэт может просто и красиво говорить!

— Не просто это, ой не просто. Вот вы, простите мою дерзость, могли бы о науке, скажем так, сочинить? — адъюнкта задело.

— Дайте минутку подумать? — спросил я.

Ломоносов кивнул. И я стал лихорадочно перебирать, что мы там на капустниках наговорили у себя во времени на тему. Но, ничего на ум толкового не шло. То заумно. То не ко времени. Или не к месту. Придется у Пушкина украсть. Сейчас, публиковать я это всё равно не планирую.

' О сколько нам открытий чудных,

Готовит просвещенья дух,

И Опыт, сын ошибок трудных,

И Гений, парадоксов друг,

И Случай, Бог изобретатель…'

Выдал я «экспромт».

Ломоносов замер.

Пушкин — наше всё. Но, он ещё не родился. Так что могу немного побыть местным гением.

— Да вы пиит, Петр Фёдорович! — восхищённо произнёс единственный слушатель.

— Есть немного, — поскромничал я, — но я поэт. И я строго за то, чтобы писать по-русски и просто.

Ломоносов понимающе кивнул.

— И русским науку русскую делать, Вы Михайло Васильевич со мной? — свернул я разговор услышав шаги в стихшем после ухода Гольдбаха коридоре.

— С Вами, Пётр Фёдорович, — сказал, принимая протянутую руку Ломоносов.

Ещё бы он был против.

Одни немцы вокруг.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЫЕЗД. 23 февраля (6 марта) 1742 года.

Ладно. Сегодня 23 февраля. День Красной Армии. Нет тут ещё Красной Армии и 23 февраля день ни о чём, но сам себя не поздравишь, так никто и не поздравит по незнанию своему. Нарисую себе на компьютере героическую открытку при помощи искусственного интеллекта.

Шутка. А жаль.

Почти месяц я в столице Российской Империи.

Ни о чём.

Господи Боже, как тут тяжело. Не в России конкретно, не в Санкт-Петербурге, а вообще. В этом времени. Всё так медленно. Если Императрица Елизавета тратила на дела хотя бы час в сутки, это было просто чудесно. Обеды, приёмы, парады, фейерверки.

Я не знаю, как местные с этим жили, но меня это категорически угнетало. Я считал себя старым ретроградом, глядя на своих внуков и на то, с какой скоростью они хватают информацию, но здесь я чувствовал себя машинистом паровоза, который мчит мимо стоящего в поле зевающего крестьянина. Впрочем, о чём это я? Паровозов тоже ещё нет.

Какое тихое и размеренное время. Боже ж ты мой.

Нет, я понимаю почему. Если информация движется со скоростью всадника или корабля, то ты можешь ждать месяц или год, прежде чем принять какое-то решение, а пока можно и поразвлечься, делать-то всё равно нечего, а подданных надо как-то развлекать, но…

Вот я в Санкт-Петербурге. Место моего обитания так и не определено. Полтора месяца я сюда ехал. Вопрос о моей экспедиции был в повестке ещё раньше. Три недели я в столице Российской Империи. До сих пор не обозначен вопрос — а где же живёт будущий Цесаревич?

Они изволят думать.

Елизавета не хочет меня отпускать далеко, поэтому своего дворца у меня так и нет. Будет ли? Будет. Но, вот, когда?

Ладно, сегодня мы выезжаем в Москву.

Святое дело. Коронация.

Хрюшки поданы.

Даже боюсь представить себе «древнюю Москву без санкции соответствующих органов», как говаривал булгаковский Иван Васильевич. Там ведь реально полный разгром и пожар. Почти ничего известного мне по прежним будущим временам не существует. Кремль сгорел. Большая часть дворцов не построена. Унылый колхоз. Проходной двор за стенами и внутри Кремля. Что там из того, что я знаю? Ну, Успенский собор. Грановитая палата. «На Златом Крыльце сидели царь-царевич-король-королевич». И всё, по большому счёту.

Ну, вроде ещё Сенатский дворец, но, вроде не тот, что при мне. Или не он вообще. Или не построили. Не помню дат строительства.

Так это ещё не сгоревшая Москва года 1812-го.

Стабильный и унылый кошмар.

Душно.

Тесно мне тут и сейчас.

Разумеется, я не ехал с тётушкой в одной карете. Это в кино барышни едут в одной карете с молодыми людьми месяцами. Если что, то встали и в разные стороны «до ветра». Конечно, так было тоже, но не в случае с Царственной Особой. Женское путешествие имеет свою специфику, и мужчинам при сём действе делать нечего. Да и вымораживать тёплый возок каждый час — не дело. Холодно.

А возок, да, роскошен. Сам, как вагон, и лошадей вереница с поезд. Матушка-Царица знала толк в приятностях.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ — МОСКВА. 28 февраля (11 марта) 1742 года.

Тверь мы проехали.

Красиво. Чинно. Благородно.

Зима. Дорога накатана. С нами десятки возков и сотни всадников.

Квартирмейстерская служба на высоте. Теперь я понимаю, почему поездки Высочайшей Особы между столицами занимает меньше недели. Я из Киля до Потсдама «налегке» ехал дольше. А расстояние почти то же. Тётка гнала. Не тратила впустую время на всякого рода «лучших людей города». Кто смел тот на остановках показаться царице успел. Но особо к нам никого и не пускали. Выматывает дорога-то. Кости бы размять, поесть и выспаться. Не до того, чтобы поулыбаться, марафет навести да поторговать лицом. Местные понимали: царица устала, а тут они здрасьте, тут вам пожалуйте, тут то, тут сё, гори оно всё огнём. Ещё и голову дурню настырному снесёт. Тётка мила и отходчива, но попадать её под горячую руку не следует! Видел пару случаев в дороге. Все люди живы. Лошадей правда загнали немеряно. Хорошо, что я полку оставил своего Орлика.

Слава Богу я тут пока не Царь. Всё понимают кто я, но все не понимают, как официально ко мне относиться.

Я, вроде, и свой. Но, пока не свой, это точно.

Императрица держит меня при себе, но, именно что «держит».

Я рядом. Я пока не с ней.

Она улыбается мне.

Я улыбаюсь ей.

После парада тётушка меня и в полк-то всего пару раз отпускала. Пристроить Орлика, да посмотреть перед отъездом как он устроился. Ни в офицерское собрание, ни в Военную коллегию, ни в Адмиралтейство. Чувствую, что Императрица от чего-то меня оберегает, или не допускает. Я, собственно, в компании этих мужланов и не стремлюсь. Устал от таких же в Киле. Но, с другой стороны, если совсем не иметь опору на гвардию, то мои шансы уцелеть в этой игре весьма и весьма призрачны.

С одной стороны, мне торопиться и некуда. Двадцать лет царствования Елизаветы впереди. А, с другой, чёрт его знает. Я не знаю. Ни в коем случае я не должен…

Тру пальцами переносицу.

Кузьмич, где ты… Я с таким удовольствием выпил бы сейчас с тобой водки, протягивая свою стопку через очередного, препарированного тобой, покойника.

Устал. Серьёзно так устал.

Скоро Москва.

Ну, почти скоро.

Впереди всего-то двадцать лет царствования тётушки.

А потом… Я не знаю, что потом. Просто не знаю. Задушить себя гвардейским шарфом я, пожалуй, не дам, а там, как сложится. А пока я просто устал.

Всехсвятское. Завтра въезжаем в Москву.

Не хочу ничего.

Третий месяц бесконечной гонки.

Три года почти.

Я столько лет был в командировках и экспедициях. Порой очень странных и весьма нервных. Но, вот так, я не уставал никогда.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПЕТЕРГОФСКАЯ ДОРОГА. «КРАСНЫЙ КАБАЧОК». 28 февраля (11 марта) 1742 года.

Отто неспешно поглощал поданный ему брюквенный айнтопф, точнее русскую импровизацию на тему этого супа. Он бы заказал и второе, но денег было мало, а эта густая похлёбка «из всего что было», да ещё и со свининой, была тем что надо. Четыре недели, проведённые им Ропше в карантине, сильно его укрепили, но он не успел застать в Санкт-Петербурге русскую Императрицу и своего герцога, будь ему неладно! Бросил его мальчишка со считанными грошами. Хорошо ещё на дорогу в Москву оставил для него у Корфа деньги. Если на «сидеке» ехать, то хватит, но ведь ему быстрее надо. Да и есть не эту вот бурду хочется. В кости бы кого обыграть. Но, боязно. Здесь Карла Петера Ульриха нет, не защитит и не откачает никто. А рука ещё болит. А если его обыграют? Пешком в Москву идти? В марте? Без шубы? Даже не смешно.

— Любезный, — какой-то щёголь оторвал Брюммера от грустных мыслей, — можно разделить с вами стол и мою трапезу?

Можно. Кто же против поесть за чужой счёт. А то эта бурда уже в горло не лезет. Но, с чего гость такой добрый? Не к добру это!

— Садись, — кротко ответил Отто.

— Гранд мерси, — поблагодарил гость присев.

Француз? Вот же пронырливое племя. После Потсдама больно вспомнить.

— Любезный, принесите мой заказ, и моему товарищу того же, — обратился он к половому.

Служка исчез так же мгновенно как появился.

— Меня зовут Жак-Жоакен Тротти, шевалье, — представился француз.

— Отто фон Брюммер, — ответил голштинец.

Он уже понял кто подсел к его столику и не очень был этому рад.

А напрасно. Хороший глинтвейн, солонина, рулька по-берлинский с грибами и прочие заливные способны растопить любое недоверие. Если, конечно, правильно с ними зайти и правильно поговорить. А маркиз де Шетарди был мастак в говорении.

Через два часа французский посланник знал всё о случае в Потсдаме. Сержа жаль. Его клинок не подвёл, но темперамент погубил. Фон Брюммер же похоже шкатулки и не видел. Значит она сразу досталась лечившему обоих царевичу. Это плохо, но о том, что было в конверте знал только сам де Шетарди. Серж был честным курьером. Комбинация сорвалась, но партия не проиграна. Опрометчиво герцогу Голштинскому было оставлять своего человека без денег. Теперь за небольшой пансион этот швед будет за своим государем следить, извещая де Шетарди «только о важных встречах и намерениях».

В этом нет умаления дворянской чести. Из рук маркиза брал не только лейб-медик Лесток, брала сама Императрица! А потом надумала по счетам не платить. Опрометчиво ведут себя Романовы, опрометчиво. Но теперь, имея своих людей и при потенциальном наследнике, и при Елисавете, ему легче будет их стравить. Не завтра. Позже, в конце концов именно для этого он в Россию и приехал.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ПРЕДДВЕРИЕ МОСКВЫ. 1 (12) марта 1742 года.

Вот и добрались! Тверская-Ямская слобода, за ней Камер-Коллежский вал и Первопрестольная!

Как же она устала от этой дороги! Пять дней! Целых пять дней! С остановками только на ночлег, да по случайной надобности. Впрочем, чего бурчать? Когда она ездила в столицу из здешнего своего Покровского она зимой бывала и десять дней ехала, и двенадцать. Пространства России огромны и нет силы их быстрее тройки проскочить.

Вчера хорошо отдохнули. Багратион-Грузинские даже в дни её опалы, были к дочери Петра радушны, а сейчас рады гостье изо всех сил. Петр-то вот, племянничек, быстро с сыном владельца Всехсвятского сошёлся, уговорил княжича Александра Бакаровича село показать и грузинскую типографию. Грузинский царевич старше, но было видно, что Петя в их молодежной компании руководил. Порода!

Радует и страшит племянник. Умен не по годам. В дороге пришлось много поговорить с ним. Казалось, временами что с батюшкой своим разговоры. Трудно сироте было — повзрослел, да не вырос ещё.

Надо будет о Пете с Гольдбахом поговорить, как приедет. Письма из шкатулки на расшифровку как уверял Шувалов немец уже получил. Да и задание составить программу научения герцога Гольштинского он получил. Заодно обскажет в подробностях как наследник проявил себя в Академии. С кем и о чём говорил, какое разумение выказал.

Умный он, и в политесе силен. И в русском. Но, надо править его речь, надо. Пусть позанимается у Шелина и Веселовского. Да и православному канону его надо учить… Не торопясь, в этом точно нельзя спешить. Дело святое.

Радует, что Петер не рвётся в армию. Видно, прав был фон Корф, рассказывая, что в Киле герцог экзерциции не любил. Но, на Дворцовой, вон как выступил ладно! Нельзя его далеко отпуска до коронации.

Что ж вот и станция. Остановились. Пора выходить.

Дверь. Офицер подаёт руку. А вот и надежда её идёт.

— Петенька, как тебе дорога?

— О, Матушка, просто отлично! Очень рад, что мы доехали!

Усмешка.

— Вижу, что ты чем-то недоволен.

— Что вы, Матушка! Но, велика Россия. Долго едем.

— Что предлагаешь?

— Матушка, ну откуда мне знать? Думать надо.

— Ну, тогда пошли в мою карету.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКВА. 1 (12) марта 1742 года.

Карета у тётушки шикарная. Убрана богата, велика как Линкольн-Лимузин. Царица. Торжественный въезд. Москва. Первопрестольная.

Ужас.

Даже моё нахождение здесь третий уже год не спасло меня от впечатления от Москвы.

«Москва, как много в этом звуке…»

Плохо пока в этом звуке. Первопрестольная выглядела ужасно. Вечные пожары, стихийные рынки, местами перетекающие в бесконечные базары и торжища. Нищие. Попрошайки. Скоморохи. В самом Кремле толком ничего не было. Я с удивлением осматривал Кремль. Не было почти ничего из того, что я знал и помнил. Успенский собор. Проходной двор. Всё.

Пока всё кисло.

Мы приехали.

Идёт довольно долгая подготовка к коронации. Сие не вдруг.

Я никуда не тороплюсь и никуда не хочу.

Но, кто меня спрашивает…

* * *