Глава 14 · Теткин гнев

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПОКРОВСКОЕ. ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ. 27 августа (7 сентября) 1742 года.

Лисавета шуршала юбками, стремительно передвигаясь по своему обширному кабинету. Она пыталась унять свой гнев и мыслить спокойно. От её беготни по залу ничего не менялось и не изменится. Но, её почти трясло.

Мальчишка!

И она хороша!

Как? Как можно было его отпускать? Даже не озаботившись надёжным сопровождением, которое бы уберегло его от опрометчивых глупостей⁈

Сенатские хороши! Так долго слать депеши! Гнать их там половину нужно взашей! Вообще ничего делать не хотят! Столько дней потеряно на их чиновничьи игры и тщательное заострение перьев! Да так, что новости с фронта и новости об отъезде Петра пришли ей с одной почтой!

Ладно, это после.

Подождёт.

Но, что делать? Мальчишку чуть не убили. Слава Богу, Он уберёг.

Лисавет даже перекрестилась на образа в углу.

Ласси, старый чёрт, об том даже ничего не пишет! Только победная реляция о сдаче ему шведами Гельсингфорса. И о том, что «их Королевское Высочество Герцог Гольштинский» лично присутствовали на капитуляции.

Может, письмо о нападении на Петра подмётное? Но, как? Кто?

Да, нет! Ласси пишет, что «в заложники, во избежание новых эксцессов, передан в наше пленение генерал Будденброк». Новых. Эксцессов. Значит уже были. Какие? Что б целого генерала оставлять… Темнит Ласси. Не пишет в донесении. Надо испросить. Если вечерней почтой письмо о том не придёт.

Кирасиры же, похоже, о том «эксцессе» и пишут. Пафосно, но чётко. Да и зачем им врать?

Мальчишка, что надо признать, молодец. Совсем не тот напуганный рохля, о котором ей докладывали.

События развиваются стремительно. С этим что-то надо делать.

Но, молодец, Петруша, молодец. За ноги нужно держать сорванца, а то улетит в небесную высь и дальние дали. Но, молодец. Тут ничего не скажешь.

Почти лето.

Послал Господь.

Было сыро, хоть и август ещё.

Лисавет подбросила уголь в камин.

Можно было кликнуть прислугу, но, зачем? У неё тоже есть две руки. Не отсохнут.

История с Петрушей нехорошая на самом деле. Ну, самовольно поехал на войну. Достойно порицания и отлучения от сладкого. Но, он там вполне отличился. Она сейчас читала разные версии произошедшего «сражения у палатки», но в каждой из них он был молодцом и героем. Читала и о том, как кирасиры с восторгом приветствовали его утром у палатки. Всего в бинтах и бледного от ранений.

Это дорогого стоит.

Они ждали его выхода из палатки.

Сами.

Солдатскую любовь просто так не купишь.

Не убили — счастье. Плохо и хорошо. За ним явно пойдут. Плохо для устойчивости её власти и хорошо для продолжения. Для будущего. Для России. Но, как избежать угрозы переворота? Люди слушаются его. Не только финны, но и гвардейцы. Они сами пока этого не понимают, и он сам никаких особых приказов не отдаёт. Но, Елисавета чувствует внутреннюю силу мальчишки.

Нужно что-то делать.

Но, вот только, что?

Покушается ли он на её Корону? Пока — нет. Имеет ли он на неё права? Более, чем она сама. Наверняка найдётся тот (или те), кто вложит сию опасную мысль в его голову. Ограждать от чужого влияния, заключив в золотую клетку, глупо. Её саму так пытались заключить. Что это дало? Она теперь на троне. Любое давление будет рождать ответную реакцию. Мальчишка пока может и не думает о Короне, но если сильно давить, то… Нужно мягче… Он увлекается науками всякими? Вот и славно. Дать денег ему. Ну, не так чтобы совсем много. Туда-сюда. Чтобы приходил за ними всякий раз. Чтоб глаза у него горели наукой, а не дворцовыми интригами.

И барышню ему нужно. Опытную и правильную. Скромность которой его поломает и к себе прижмёт. Чтоб держала Цесаревича в ласковых ежовых рукавицах. Можно и молодую и старше, но что б она место своё знала и во всем слушалась её — Императрицу. С Наследником же тоже тянуть не надо. Как Петруша в лета войдёт, женить его надобно. Не мешкая.

Но, это завтра.

А, сейчас…

Императрица позвонила в звонок. Вошел лакей.

— Зови Черкасова, срочно!

Служка спешно исчез за дверью. Кабинет-секретарь Её Императорского Величества не заставил себя ждать.

— Елизавета Петровна, — поклонившись начал он, на правах строго наставника и приятеля.

— Барон, пишите указ, — жёстко и чеканно произнесла Императрица, — Владетельного Герцога Гольштейн-Готторпского Карла Петера Ульриха, вернуть в Москву немедля!

Черкасов снова склонил голову.

— Иван Антонович, — уже теплее произнесла царица, — оформите и в течении часа отправьте в Петербург и Гельсингфорс с курьерами депешей, это не может ждать.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 29 августа (9 сентября) 1742 года.

Вам случалось сдаваться или признавать свою неправоту? Думаю случалось. Ну, если вы не бунтующий подросток или беспечно удачливы. Чёрные полосы бывают у всех. Вот только чтобы их сменяли белые, надо не останавливаться и идти. Ставить нужные паруса и идти поперёк обстоятельствам. У маркиза де ла Шетарди было трое суток чтобы ещё раз проверить это.

Почти сразу, после того, как шведы ушли из Гельсингфорса, Жак поднялся на русский курьерский бриг. Так, что он успел за отбывшим сутками ранее герцогом Гольштейн-Готторпским в Борго, и опередил его по дороге в Санкт-Петербург. Ветер был попутный, дул свежо, редкий дождь, в дополнение к брызгам волн, позволил маркизу остыть и начать думать трезво. Ну, насколько это можно после моря шампанского, выпитого вместе с офицерами команды. Его, маркиза де ла Шетарди, шампанского.

Торжественную встречу Карла Петера Ульриха финнами сам Жак не наблюдал. Но, рассказы очевидцев убедили его, что встречали герцога овацией. Почти триумфом. Как героя. И как своего короля… Герцог, всё же, видно был болен и никаких реляций подписать не смог. (Или не захотел. Мальчишка, видно, не дурень). Но, сам документ, поданный герцогу местным сеймом, грел сейчас грел душу де ла Шетарди. «Благодарственное письмо» в двух экземплярах, надлежаще заверенное магистратом, лежало сейчас в шкатулке посла в двух экземплярах. По сути, это была присяга подданых. Именно так её и следует именовать с сопроводительными реляциями.

Понятно, что сам Жак-Жоакен их русской императрице не пошлёт. Письмо будет от капитана везущего его в русскую столицу корабля. Верноподданическое донесение. Оно уже написано и лежит в пакете пересылаемой из-под Гельсингфорса в Москву государственной почты. Капитана не составило труда подвигнуть на сей опус после выпитого совместно ящика шампанского. Курьера же даже не пришлось так поить. Данная реляция, практически «Слово и дело», не могла быть им не принанята у капитана. Да и что упираться курьеру? Его дело маленькое.

Так что, сходя на берег в Санкт-Петербурге, французский посол был уверен, что и второе его письмо и прочие сообщения о славных событиях под Гельсингфорсом, прочие послания опередит. Понятно, что живописания геройств русского трона наследника тоже писал не он, а воодушевлённые и разгорячённые событиями и французским шипучем вином товарищи герцога кирасиры. Жаку де ла Шетарди совсем немного пришлось постараться что бы слова в том письме были правильные и ушло оно вместе с донесением о капитуляции от самого Ласси. А вот реляция Ласси о попытке нападения на Карла Петера Ульриха, ушла позже. Генерал-фельдмаршалу надо было всё выяснить и всех опросить. Да и не хотел опытный русский царедворец сообщать вперёд хорошей новости новость опасную. Ласси сделал плохой ход, но, лучше у него не было. Тем маркиз графа и победит. А если и не победит, то создаст у Елисаветы Петровны нужное ему первоначальное впечатление.

Женщины импульсивны. И не важно из боязни за свою власть или за жизнь будущего Цесаревича будет Императрица своего гольштинского наследничка от армии оберегать. Появившиеся у Карла Петера Ульриха боевые товарищи это заметят. Искра недоверия пробежит между ними и русской царицей. Ему маркизу де ла Шетарди останется только эту искру беречь и раздувать. И, в нужный момент, как уже было в прошлом ноябре, поменять строптивую правительницу. Главное теперь не спешить и опираться только на надёжных людей, а не на этих северных варваров, навязанных ему в Гельсингфорсе командующим шведами.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ГРЕЧЕСКАЯ СЛОБОДА. КАНЦЕЛЯРИЯ ГЛАВНОЙ АПТЕКИ. 30 августа (10 сентября) 1742 года.

— Ничего страшного Николай Андреевич, рана чистая, вы просто дорогой её герцогу растрясли, крови много ушло, — успокоил принимавший меня директором Медицинской канцелярии Кондоиди.

— Павел Захарович, так что? Мы завтра можем отбыть в Москву? — спросил обрадованный Корф, — Государыня торопит.

— Завтра никак нельзя. Нет. Надо чтоб рана чуть затянулась, — уверено сказал врач, — вечером я ещё раз осмотрю герцога и тогда скажу, когда его можно везти.

Барон фон Корф вздохнул. Приказ Императрицы в части меня был строгим: «Доставить немедля!» Оттого и гнал сам из Петербург до Райволы, а оттуда уже нас обратно. Но, Николай Андреевич понимал, что доставить меня нужно живым и при памяти, а не в виде чучелка или тушки.

— Николай Андреевич, сутки не проблема — нагоним, — решил и я подвигнуть на задержку Корфа, — отошлите уже в Летний дворец кого, пусть покой готовят, а мы с доктором поговорим, как ускорить моё выздоровление.

— Да послал уже, — ответил Корф обречённо, — уже вернуться должны были.

— Ну так проверьте, а то они врачей видно бояться и нас не беспокоят, — попытался я пошутить.

Корф посмотрел на мене с укором, но не стал спорить. Мне не хотелось при нем обо всех своих проблемах говорить. Похоже он что-то такое понял и покинул нас, хмуро, но плотно закрыв за собой дверь.

Днём кортеж Лейб-Компанцев, ведомый Корфом, перехватил нас на полпути из Выборга, почти у современной мне границы Санкт-Петербурга. После Борго меня немного мутило. Ехали не спеша. Но, я старался выглядеть бодрячком.

Корф и дал приказ ускориться. В Санкт-Петербург я въезжал уже в полузабытьи, чувствовалось, что и рана вскрылась. Потому, взглянув на меня на первой городской заставе, он велел не в Зимний, а в Греческую слободу, к врачам меня везти. Лейб-медиков, что остались в столице, надо было ещё искать, а управляющий Медицинской канцелярией допоздна работал.

— Да, собственно, коллега я вам все рекомендации уже дал, — произнёс Кондоиди, когда за Корфом закрылась дверь, — обильное питьё, бережение раны, регулярные растирания выданной МНОЮ мази.

Грек явно намекал что что мои снадобья он пока не одобряет, по должности не положено. Но, вот руки его хотя бы не пришлось заставлять мыть. Видно у турок научился. В Лейденском университете такому не учат.

— Спасибо, Павел Захарович, — изобразил я учтивость, — но, не могли бы мне порекомендовать опытных хирургов в Москве, для раны и для более деликатной проблемы.

Кондоиди посмотрел на меня заинтересовано. Но, не стал настаивать на уточнениях. Я же явно не хотел ничего лишнего говорить.

— Вы, Ваше Королевское Высочество, можете обратиться хоть к самому архиятору Лестоку, — обнадёжил грек, — он специалист изрядный, лучший, пожалуй, во многом.

Да уж, знаю я этого «специалиста». Вот к нему, и даже подчинённым ему лейб-медикам, я точно не хочу подходить. Если не разболтают всем, так невзначай заморят. Или, тупо, убъют. Что скорее.

Видя моё недовольство кандидатурой своего начальника Кондоиди решил подсказать что-то дельное.

— Городским гошпиталем в Москве заведует сейчас господин Блюментрост. Лаврентий Лаврентьевич. Думаю, он будет рад Вам помочь, — заговорщически проговорил грек, — у него там и брат Иван Лаврентьевич рядом. И, в крайней нужде, поможет если вы от тётушки своей будете иметь в деньгах стеснение.

Ага. Я и сам хотел обратится к Лаврентию Лаврентьевичу по делам Академии. Всё же он первый её председатель. А про брата его я и не знал вовсе. Но, если тому так тяжело сейчас, то можно его и на мои методы подписать, да и забрать его вообще личным лекарем! Мне знания их не особо нужны, а вот Имя, для продвижения моих знаний, потребуется.

— И, вот ещё, если будет нужда в хирургической части, — Кондоиди показал, что похоже догадывается где у меня проблема, — то обратитесь к Иоанну Арунцию Аццарити.

Грек, видно, счёл возможным и нужным сразу похлопотать «за своих». Землячество — оно вечно. И это правильно. На этом держится мир.

— Он-то же вызван в Москву, как бывший при Минихе ведущий армейский лекарь, — ещё тише проговорил Кандоиди, — но, в части ампутаций и сшивания различных ран, он получше других на Москве будет.

А эллин догадлив! Ну, хорошо, хоть какого-нибудь «муссу» или «моэля» не предложил. Но, то, что хлопочет о гонимых коллегах, на будущее, отмечу. Как, без этого.

— Спасибо, Павел Захарович, — громко и искренне я поблагодарил врача.

За дверью явно было оживление и не хотелось бы, чтобы вернувшийся Корф услышал эту часть нашей беседы.

Впрочем, его и не было.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПОКРОВСКОЕ. ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ. 31 августа (11 сентября) 1742 года.

Из Петербурга мы выехали утром первого. Мне стало лучше. Кондоиди в паре мест мне ещё кетгутом рану стянул что б заживала быстрее. Но, до Новгорода Великого мы ехали со всем ко мне бережением, наслаждаясь последними днями северного Бабьего лета. Медленно ехали. Три дня. Там видно фон Корф получил ответ на своё известие от Государыни, и мы заметно ускорились. После Твери же практически гнали галопом. Это не очень приятно даже в подрессоренной карете даже на Царской дороге. Начавшиеся осенние дожди и тысячи путешествующих превращали её в череду спрятанных в колдобины и выбоины луж. Меня ещё продуло от этой гонки и сырости. Рана не кровила уже, но слабость и кашель вернулись. Приданному мне Кондоиди в сопровождение гоф-медику Герману Бургав-Каау не удалось Корфа уговорить ехать медленнее. Николай Андреевич видел уже, что не убьёт меня дорогой, а приказы тётушки-моей-Императрицы видно становились всё жёстче и заставляли спешить. Всё это не радовало. Не доезжая до Тверской заставы, мы с Клинского тракта свернули на север, через посады и слободы обогнули Земляной город. Весь разбитый, под раскаты грома, я был доставлен Загородный дворец.

И вот стою я пред тёткой наспех переодетый и умытый. Хорошо хоть бриться ещё не надо. Вот что Она не могла со мной уже с утра поговорить?

— Это что было???!!!

— Матушка…

— Рот закрой!!! Кто тебе дозволил???!!!

«Будущий Цесаревич стоит бледный. С дороги, и вообще, — примечала Императрица, — но вроде крепок, и надо, пока он уставший, его разговорить, и поставить на место».

Императрица явно гневалась.

— КТО. ТЕБЕ. ДОЗВОЛИЛ.

Смиренное молчание.

— ТЫ. ЧТО. СЕБЕ. ВОЗОМНИЛ?

Смиренное молчание. Очи долу.

— ТЫ, ЧТО, НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ ВСЮ ДЕРЖАВУ ПОД УДАР ПОСТАВИЛ?

Императрица давила.

Я мальчишка в её глазах, но я держусь.

И молчу.

— Я тебя отпустила в Петербург в этот твой университет. Так?

Смиренный кивок.

— Так, Матушка.

— Как ты оказался на войне?

— Простите, Матушка, уверен, что все доклады у вас. Это не была моя прихоть. Так получилось. Я действовал в интересах государства.

Лисавета даже усмехнулась, подумав: «Мальчишка далеко пойдёт».

— И?

— Просто ночью меня хотели убить или похитить. Я не дался. Вот и всё, Матушка.

— А присяга в Борго?

Что тут скажешь, пожимаю плечами и морщась, прикладываю руку к груди.

— Так ведь не было никакой присяги, Матушка. Я не принял их присягу, отложив решение до всеобщей присяги Финляндии в Або. Я весь в вашей воле, Матушка. Прикажете принять корону Финляндии, если это нужно Державе нашей, — я приму. Нет, так нет. Мне она не нужна. Финны в Борго обязались принять присягу верности Вашему Императорскому Величеству, вне зависимости от решения собрания сословий в Або. Это всё, что я мог сделать в той ситуации. Прошу простить.

«Да, он далеко пойдёт, тут к бабке не ходи, — пронеслось в голове Императрицы, — умен, но, упрям как батюшка прям».

— Точно? У меня эта клятва имеется! — Елисавета Петровна показала лежащие на столе бумаги.

Кошусь на лежащие на столе письма. Так вот зачем меня сюда вытащили?

— Кем они подписаны, Ваше Императорское Величество? — пытаюсь выяснить подробности.

— Заверены магистратом, — отрезает тётка.

— Значит моей подпись под этими писульками нет? — вопрошаю утвердительно я.

— Нет, но… — машинально отвечает Императрица.

— И не было никогда, — уверено говорю я, — я не своей волей туда ехал и не в моей воле корону над чухонцами принимать.

«Письмо не подметное, проверено, — Императрица пыталась мысленно вернуть утерянный ею диктат над ходом разговора, — и то, что не подписывал юнец ничего, „по причине ранения руки“ тоже».

— А в чьей же воле? — Елисавета Петровна прервала затягивающуюся паузу.

— В вашей, Государыня, — отвечаю твёрдо, — я же не хочу Финляндию под свою руку принимать.

— Тогда зачем ты туда поехал? — удивление тётушки, кажется, было искренним.

— Отказаться, — отрубаю я, — и прошу более без моего согласия такие вопросы не решать.

Тётка остолбенела. Ненадолго.

«Стервец! Будет он мне указывать что и как решать! Надо поставить его дерзость в стойло, — бушевало в голове Императрицы, — но, прав, прав, нельзя было ему о том обещании финнам не сказать».

— Много себе позволяешь, Петер!

Тётка как бы в ярости. Тихой. Но, пусть. Надо ставить точки на i. А то она меня так без меня не только на царство женит. Двум смертям не бывать… Хотя, мой пример опровергает это мнение.

— Из Москвы и поместья своего далее двадцати вёрст без дозволения моего не выезжать! — тётка говорит жёстко.

Подписка о невыезде значит? Потерплю. Да и дела здесь есть. Э-э-э? Ну-ка, ну-ка…

— Из какого поместья?

Усмешка. Оценила.

— Матери твоей приданное я третью часть вскоре тебе дам, — голос Елисаветы всё ещё тверд, — можешь даже с согласия моего использовать их на свои опыты.

Она меня наказывает или поощряет? Чуден гнев Императорский!

Кровь приливает к голове. Меня немного ведёт. Темно в глазах. Это не ускользает от глаз тётки.

— Ты, как себя чувствуешь?

Промаргиваюсь:

— Всё хорошо, Матушка. Просто дорога.

— Мне Кондоиди отписал что у тебя какие-то проблемы по мужской части. Почему ты не сказал раньше?

Молчание.

Нет в этом времени врачебной тайны! Ну, да и Бог с ней.

— И?

Хмурое:

— Я не хотел смущать ваши уши, Матушка. У меня самого уши горят до сих пор. По приезду хотел с Алексеем Григорьевичем посоветоваться. Простите.

Императрица хмыкнула, подумав: «Мальчишка, как и есть. Почему Я сама не повелела провести полный медицинский осмотр по прибытию его из Киля?»

«Да, это проблема. Ясно, почему он избегал девиц всё это время, — накатывались на Елисавету Петровну мысли, — Совсем не смешные шутки. Державе нужно чтобы у Наследника был Наследник. Или Наследница. Тут, уж, как Бог даст. И тянуть с этим не надо. Надобно ему действительно Лёшеньку на разговор направить, раз уж сам Петруша заговорил о Разумовском. Уважительно»…

— Мне Павел Захарович братьев Блюментрост рекомендовал, — воздаю «благодарность» болтливости Кондоиди, — и я бы хотел привлечь Арунция Аццарити, если не возражаете.

Тётушка в задумчивости. Кивает.

«А племянник даже более чем я помышляла умен, — рассуждала Императрица, — не по годам, повзрослел не окончив роста, бедняжка, как же его сироту в Киле жизнь прижимала».

— Себя сейчас, как чувствуешь? Только изволь без всякой храбрости, учтивости и прочего политеса, — голос тётки явно подобрел.

— Нормально, Матушка. Устал только с дороги. Простите, Матушка, спать хочу. Мысли путаются. Тяжёлая была дорога. Поспешил к вам сразу. Прошу простить, что в таком виде. Нарушил этикет.

Кивок.

— Я переживу. Мы не чужие люди. Верно ведь?

Кивок.

— Да, Матушка. Я ваш навсегда.

— Вот и славно. Иди, Петруша, отдыхай. Тебе уже приготовили всё. Завтра поговорим о будущем.

— Спасибо, Матушка.

— Ступай. И БОЛЬШЕ. БЕЗ МОЕГО ВЕДОМА. НИКУДА. НИ НОГОЙ!

Кивок.

— Да, Матушка.

Я устал. Пусть думает, что победила.

Склоняю голову.

Можно сейчас и отступить для вида.

Но сдаваться — НИКОГДА.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПОКРОВСКОЕ. ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ. 31 августа (11 сентября) 1742 года.

Выдох.

Крыльцо.

Ветер.

Длинные волосы по местной моде. Колышутся.

— Ваше Королевское Высочество. Прошу последовать в Ваши покои, там вас осмотрит гоф-медик…

Киваю.

— После.

— Да, Ваше Королевское Высочество.

Я здесь. На воздухе. Мне нужен воздух. Много воздуха. Озона. С ливнем и ветром. Можно с грозой и градом.

Это был самый важный разговор в этой моей жизни.

Вроде ерунда. Подумаешь.

Но, я его вытащил. Вытащил. Я знаю. Мне сто лет.

Спасибо, матушка Елисавета. Мы поняли друг друга.

Правь. Мне твой трон не нужен. Но, свою дорогу я буду мостить сам.

Только так. Иначе не будет.

Я не уступлю.

АМИНЬ.