Глава 4 · Понедельник. Тяжелый день

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 7 января 1742 года.

— Canalia! Jour merde!

Больше ничего в тираде француза я не разобрал. Её заглушил пьяный смех Брюммера.

— Играем, шевалье?

Тот чертыхнулся, но из-за стола не встал. Играли в кости. Что за француз, я не знал и не интересовался. Как и он нами. Каждый ехал по своим делам, пил вино, шнапс или пиво, кушал местных курочек, и не только кушал, если вы понимаете о чём я. Это ж постоялый двор, тут кто угодно и куда угодно. Поесть, отдохнуть с дороги и перед дорогой. Если повезёт, то можно где-то комнату снять, но скорее койку в общих комнатах. Это если повезёт. А так, особенно к ночи, было немало тех, кто спал прямо в зале таверны, кто на лавке, кто, пьяно опустив голову на стол, а кто, завернувшись в какое-то своё одеяло, прямо на полу. Некоторые договаривались о месте на конюшне рядом с лошадьми, но это не очень приветствовалось, лошади — люди нервные, им тоже отдых нужен. А пьяные соседи, шатающиеся по конюшне, могли быть укушены или даже получить копытом. Ладно, мы-то устроились нормально.

Чая с кофе здесь, понятно, нет. И соки не водятся. Отхлёбываю пиво. Моча, конечно, но где тут возьмешь лучше? Где хвалёное немецкое пиво? Эх…

Но, жизнь течёт своим чередом.

Сидим. Поздний вечер.

Встали поздно. Пока Корф с Берхгольцем колесили по Берлину, я предавался воспоминаниям и приводил записки в порядок. Крамер с Румбергом и Бастианом готовились к завтрашнему отъезду. С Бастионом мы даже партийку в шахматы успели сыграть.

Николай Андреевич с Фридрихом Вильгельмовичем отбыли в Берлин к русскому послу фон Бракелю за требуемыми в дороге бумагами, и ещё более требуемыми деньгами. Дорога прожорлива. Текли деньги нещадно из кармана главы нашей экспедиции барона фон Корфа, но таяли и гольштинские деньги «хранимые» фон Брюммером. Вчера вырвал у этого жмота Отто целый мариенгрош и два пфеннига на вечер и мелкие расходы, дабы я не попал в скандал или конфуз. Личных денег из Киля у меня было крайне мало. Мне вообще мало давали денег в Киле. Подозреваю, что и любимая тётушка в Санкт-Петербурге тоже не будет щедрой. Нет, какие-то казённые деньги мне полагаться, наверняка, будут. Балы там какие официальные, по протоколу положенные, или экипаж на выезд. Ведь я тоже лицо Государыни в России и вовне. Но, деньги под строжайшим контролем ЕЁ или ЕЁ генерал-инспектора. И не дай Бог я придумаю потратить на всякое, с её точки зрения, непотребство, финансирование мне тут же обрежут и поставят в угол на горох голыми коленями. Шутка. Почти.

Где-то я читал в своём будущем, что уже жена Петруши Екатерина (Фике) даже запрашивала деньги для «игрушек» мужа из Лондона и Парижа. Или Берлина? Не помню. И не суть. Может в их разладе и не она виновата.В общем, денег нет и мне их будут давать точно так, как Брюммер — по жмене медяков на вечер. Корф вот мне и вовсе денег на руки не даёт, оплачивая необходимое сам.

Корф. Да, Корф. Барон и фон. Тридцать два года на благородном аристократическом лице. Личный слуга Её Величества. Умный. Хитрый. Коварный. Настоящий рубаха-парень. Прекрасный артист и лицедей. У него сто личин и никогда не знаешь, что у него на уме. Очень опасный человек. И очень располагающий к себе. Ему поручена моя охрана и доставка в Санкт-Петербург. И, уж, не знаю, меня ли он охраняет от окружающих, или охраняет, чтобы я не сбежал. Вернее всего — то и другое. Ему ОНА повелела доставить меня пред ЕЁ ясны очи. Причём не тушкой или чучелом. Если что со мной в дороге случится, то я Николаю Андреевичу не завидую. Другого наследника у Елисаветы Петровны нет. Дети, как ходят слухи, у неё водятся, но она же «девка», кто же их при живом Иване Третьем их признает? Без меня власть тётушки быстро кончится. Потому премьер-майор фон Корф убьет половину Польши и всех вокруг меня, сам погибнет, но меня в Санкт-Петербург доставит. Приказ есть приказ.

Умеет Елизавета находить и приближать хороших людей. И мне такие тоже нужны. Но, получить их мне будет очень непросто. Императрица мне не даст создать вокруг себя ядро возможного заговора против неё. Придётся исхитряться как-то. Осторожно.

А в целом день прошёл в сборах и спокойном ожидании. Возможно, лучший день за всё наше путешествие.

От грустных и благостных мыслей меня отвлёк очередной гневный крик француза. Шевалье решительно не везло в игре. Он там-что кричал, что Брюммер ведет нечестную игру и всё такое. Тот посмеивался, сгребая денежки со стола. Дело хорошее, нам пригодятся.

В общем, они что-то там повздорили, обменялись оскорблениями, и, пьяно пошатываясь выбрались из-за стола. Пошли во двор. Подозреваю что не проветриться.

Всем вокруг было всё равно. И мне тоже было всё равно. Эка невидаль. Здесь часто такое. При мне уже и Берхгольц «за честь» фехтовал, и Корф, и Брюммер. Я в дуэли не лез — не моего уровня фехтования забавы, да и мелкий ещё. А взрослые дяди пусть сами разбираются.

За Брюммера я не волновался. Фехтует он хорошо даже пьяный. Ну, а если и убьют, то туда ему и дорога — я его никогда не любил. Оставим здесь, пусть похоронят на местном кладбище, да и поедем себе дальше.

Пью пиво. Со двора слышен звон шпаг, взаимные оскорбления, улюлюканье и советы из собравшейся пьяной толпы. Я смотреть не пошёл. Мне и тут хорошо.

Послышались крики, хохот, там явно что-то происходило.

Забежал Бастиан:

— Граф, там Брюммер весь в крови!!!

Спокойно отпиваю пиво из кружки и вяло интересуюсь:

— Весь-весь?

— Хлещет!

Вот не было мне забот. Не было печали — черти накачали.

— Принеси быстро мой медицинский мешочек. И шнапс!

Бастиан убежал, а я отправился на место событий. Ну, что, у Брюммера неприятная сквозная рана левого плеча, крови много, но смертельного ничего. Шевалье проколол трицепс, сантиметров на десять правее и попал бы в сердце. Повезло. Даже крупные сосуды не задеты. Залатаю. Будет знать, как бухой лезть в поединок.

Оглядываюсь в поисках Бастиана. В поле зрения попадает шатающийся француз, которой держится за бок, опираясь на шпагу в ножнах. Я его не осматривал, но визуально крови не вижу. Жив, ну и черт с ним. Мне он не родственник. Идет себе в таверну и идет. Зеваки ржут. Разбираю что пересказывают как французу «отвесила пощёчину» лошадь. Да, такой подвиг случается здесь увидеть реже лужи крови.

Тут я получил искомое медицинское и мне стало вообще не до шевалье.

Промываю рану шнапсом. Лучше бы спиртом или перекисью водорода, но где ж взять. Можно и прижечь, но трицепс проткнут, а не рассечён и нет у меня нужного инструмента. Брюммер морщится и шипит:

— Карл… Шнапсу…

Киваю. Хорошо хоть герцогом не назвал.

Анестезия понадобится. Антибиотиков и местного наркоза у меня нет всё равно. Тот булькает флягой, а я начинаю накладывать швы. Стерильность, конечно, аллес, но я хотя бы знаю, что делаю, в отличие от медикусов (прости Господи) этого времени. Без курсов полевой медицины меня бы никто не выпустил ни в одну экспедицию, да и жена была ветеринаром. А Кузьмич вообще прозектором в институтском морге, часто меня приглашал вместе выпить водочки, а заодно «повышал мою квалификацию в полевой медицине» путем импровизированного анатомического театра. Да и в Киле в университете резать трупы и шить раны приходилось, как без этого. Так что, где, как и каким образом, я себе вполне представляю, и крови не боюсь. Может всё же прижечь? А умрет — мне только радость.

В общем, закончил я латать Брюммера и двое слуг утащили потерпевшего на его койку.

Пока мыл руки шнапсом, Бастиан, посмеиваясь, рассказывал:

— Сошлись они. Француз слишком пьян и горяч. Брюммер лениво отбивается. Ну, звяк-звяк, публика радуется. Зрелище какое-никакое. Хотя такое тут почти каждый Божий день, но всё не сидеть, глядя в кружку. Брюммер заводит его: «Бейтесь, Серж!». Тот ругается. Но собрался как-то и бросился на нашего. Отто даже на правое колено от неожиданности упал. Тут руку то француз ему и проткнул. Брюммер опытен и ушел в падение с поворотом, пытаясь под рёбра Сержа достать. Но не успевает. Шевалье летит вслед за своей шпагой. Крутится, спотыкается спьяну и падает прямо на задницу чьей-то лошади. И под общий хохот целует её прямо под хвост. А кобыла, как водится, возьми и лягни. Французишка на ноге то почти весь лежал, так что вроде просто откинула и не зашибла. Только отлетел он прямо в припорошенную кучу навоза. Ударился о мерзлые «конские орехи» болезный. Тут такое началось!..

Повезло французу если так, а то могла и пяткой приложить, и копытом рёбра сломать или наследства лишить. Но сам бы о тогда не встал. А ещё орал что «jour merde», вот и получил «день дерьмовый». Все же, войдя в таверну, я спросил у замеченного мной на улице подавальщика:

— Любезный, а где шевалье?

Местный официант, сообщил, сдерживая улыбку, что поцелованный лошадью француз отправился к себе в комнату и потребовал шнапса. Что-то больно официант смел, видно хозяин и управляющий спят или в отъезде.

Ну, значит, медик французу пока без надобности. Если что — разбудят хозяина. Его забота. Пора и мне спать. Наши, вот что-то ещё не приехали. Ладно, договаривались с Корфом, что они Брюммером завтра без меня дозакупятся и будем выезжать. Похоже до полудня я буду свободен, можно выспаться.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 8 января 1742 года.

Я сладко спал, ибо ничего не предвещало…

— Высочество!

— Корф, иди куда шёл, то есть в задницу. Я сплю.

— Петер, просыпайся. Отечество зовёт!

— Какое из Отечеств на сей раз?

— Россия-матушка!

— Два немца. Барон фон Корф и герцог Готторп-Гольштейн. Россия — матушка. Я сплю. Меня нет. Я в домике.

Корф терпеливо меня пытался разбудить. Пока безуспешно. Я не вёлся на его провокации.

— Пете-ер. Ты и так проспал всё, что только мог.

— Вечера мне хватило. Дай спать.

— Петер!

Даже не пытаюсь открыть глаза.

— Что на сей раз…

— Наше прибытие с Берхольцем.

— Тоже мне, Николай Андреевич, событие. Который вообще час?

— Часа два до рассвета.

— Ого, и чего же в такую рань будить? Мы в полночь только уняли Брюммера…

Я осекся, холодный пот вырвал меня из уз Морфея…

— Что случилось, барон? Вы почему так поздно вернулись?

— Вот, Ваше С… Высочество, правильный вопрос! Барон фон Браккель три часа как умер.

Чёрт! Как некстати!

Подкузьмил нам Казимир Христофорыч. У него были инструкции по нашему дальнейшему пути в Россию, да может и средства. Но, что уж тут сделаешь?

— Это печально, но не повод тревожить мой сон.

— Петер, ты не понимаешь. Смерть русского посла в Берлине может вызвать у местных властей вопросы ко мне с Берхгольцем. Мы можем тут и на неделю застрять.

— Ну, тогда барон просите закладывать коней. Я только соберусь и умоюсь.

— Да всё уже готово, граф. Только Брюммер упорствует — уезжать не хочет.

Отто — свинорыл старый! Нализался вчера, скотина, а теперь бузит. Дуэль эта потешная на мою голову…

— Вчера что ли не разобрались? Французик Брюммеру даже руку порезал, я сам зашивал. Вот послал же Бог попутчика!

Корф покачал головой.

— Брюммер говорит, что вопрос чести, и надо закончить.

— Рад за них. Желаю победы обеим сторонам. Я Брюммера никогда не любил.

С этими словами ложусь обратно и отворачиваюсь на другой бок.

— Петер, в нашей ситуации новая дуэль — лишняя. Нужно убедить Брюммера срочно уезжать. Но он упёрся. Хотя и не помнит из-за чего дуэль возникла. Однако честь и всё прочее.

— Я при каких тут делах? Сам с ним и говори. Ты у нас глава экспедиции.

— Петер.

В сердцах вновь сажусь на койке.

— Ну?

— Поговори с ним. Ты — свой и ты герцог. Я для него чужак. Нас ждут в Санкт-Петербурге.

Тру глаза.

— И где он?

— Сидит в зале и пьет пиво после вчерашнего.

Киваю.

— Отличная тема перед дуэлью. Руки трястись не будут с перепоя. И что я ему скажу? Он взрослый мальчик.

— Что надо срочно уезжать. Долг чести он потом оплатит. При случае. Что, как честный человек, он признает долг, но обстоятельства вынуждают к отъезду. Но, он принимает вызов и готов дать удовлетворение в любом месте и в любое время. Найди подход к его уязвлённому самолюбию. Ты его хорошо знаешь.

— Да, уж. Знаю — это не то слово. Очень хорошо знаю. Когда его убьют, я спляшу на его могилке. Ладно, дай хоть умыться этой мутью, что зовут тут водой.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 28 декабря 1741 года (8 января 1742 года).

Ушаков присел в кресло, предоставив Императрице возможность вести партию. Миних пожелал говорить с Государыней. Смешно. Но, Елисавет пожелала прибыть. Странная причуда, но что Ушакову до того? Миних никуда не денется.

Елисавета Петровна властно сидела в специально принесённом для неё кресле.

— Итак?

Миних сглотнул.

— Государыня. Я верный служака Отечества. Я мог ошибаться. Но присяге своей я не изменил.

Императрица холодно заметила:

— Граф, вы уже достаточно сказали, чтобы быть колесованным. Зачем вы хотели говорить со мной?

— Ваше Императорское Величество. Я старый солдат и не боюсь смерти. Моя жизнь в ваших руках. Да, я служил Императрицам и Императорам до вас. Но, всякая власть от Бога. Я присягал им в верности.

— И мне бы присягнули?

Кивок.

— Всякая власть от Бога. Но, я связан присягой сейчас. Император Иван Третий жив. Я не знаю где он и что с ним, но известия о его смерти до меня не доходили. Не прошу пощады. Я проиграл, и я это понимаю. Да, я не могу присягнуть вам, Матушка, но я присягал России. И я могу быть полезен нашему Отечеству.

Поднятая бровь.

— Вот как? И чем же? Было бы глупо оставить под вашим началом хоть одного солдата моей армии.

— Я не только военный. Я хороший инженер. Фортификатор. Снабжение войск и обеспечение территорий при мне работали с точностью часов. Я строил дороги весьма густые и протяжённые, я имею опыт освоения и заселения русскими диких территорий. Россия огромна, Матушка, и становится всё шире. Могущество Империи — это не только солдаты, но и люди на новых землях, шахты, заводы, дороги. Ваш Царственный батюшка, Петр Великий, столкнулся с проблемами во время Северной войны. Не хватало буквально всего — от обученных войск нового строя, до пушек и металла для них. Пришлось его волей снимать колокола с колоколен церквей, настолько не хватало металла на пушки. И дорог. Реки не решают всех проблем передвижения войск и их снабжения. Петр Великий повелел осваивать Урал. Это заняло много времени. Северная война растянулась на двадцать один год. Сейчас снова идёт война со Швецией. Это не последняя война. России нужны ресурсы. Нужны пушки и ружья. Порох и обмундирование для солдат. В нашем Отечестве всего много, но опытных людей для этого слишком мало. Вы можете повелеть меня колесовать. Вы в своём праве, Ваше Императорское Величество. Но, мои отрубленные голова, руки и ноги, ни в чём не смогут быть полезны России. Дайте мне дело. Самое трудное. И я приложу все силы во славу Отечества и Вашего Величества.

Усмешка.

— И при этом присягать мне вы отказываетесь?

— Пока жив Иван Третий, я не могу присягнуть вам. Но, я могу дать присягу на Библии, не злоумышлять ничего против Вашего Императорского Величества, против вас и ваших интересов, не участвовать в заговорах против Вашего Величества до самой своей смерти.

— А ещё чего вы хотите?

— Семью мою пощадите, Матушка. Это всё, о чём я прошу. Они ни в чём не виноваты и ничего не знали.

Елисавет покачала головой.

— Это дорогого стоит. Ваша забота о семье похвальна и вызывает некое сочувствие. Но, у меня нет права и возможности предаваться чувствам. Меня мало интересуют высокопарные слова. Только факты и по существу. У вас был конфликт с Остерманом.

— Да, моя Госпожа.

— В чём суть?

Кривая усмешка.

— Мои реформы армии были оклеветаны. Смешно. Немец Остерман обвинил немца Миниха в онемечивании армии. Русская армия нуждалась и нуждается в осовременнивании подходов в организации и применении войск. Мы отстаём, Ваше Величество. Пруссия и Швеция вырвались вперёд. Мы ведём войны, но военное дело в Европе не стоит на месте. Ваш Августейший родитель понимал это. России пришлось догонять. С кровью и потом, с проигранными сражениями.

Кивок.

— Допустим. Но вы злонамерили против меня.

Ушаков даже усмехнулся. На месте Миниха сейчас может оказаться любой. Даже сам Ушаков. Власть меняется и то, что вчера было верностью, сегодня вполне может быть изменой. Кому изменой? А это монарху решать.

Миних выдохнул:

— Да простит меня Ваше Величество за резкие слова, но вы были опасны для Короны. У меня долг. Я не прошу простить меня и мои действия. Мне не за что просить прощения. Власть поменялась. Но, не считаю себя виновным в чём-либо. Я верный слуга русской Короны.

Елисавет заметила:

— Анна Леопольдовна подписала отречение Ивана Третьего от Престола. Вы свободны от присяги ему.

— Да простит меня Ваше Величество, но Анна Леопольдовна не могла отречься за сына. Это не ей решать. Он — Помазанник Божий. Вырастет — может сам отречься. Тогда я стану свободным от присяги ему.

Императрица покачала головой:

— С ним может что-то случиться и до совершеннолетия. Не дай Бог, конечно. Но, всякое бывает в этой жизни.

Смиренный кивок.

— На всё воля Всевышнего. Но, пока Иван жив, я верен своей присяге.

— А вы смелый человек, граф.

— И глупый. Другой бы уже присягнул вам.

Ушаков многообещающе усмехнулся, приняв сказанное на свой счёт. Царица не стала развивать тему, а просто сказала:

— Перед вами дыба и лишение семьи всего на свете. Против вас много всего. Очень много. Вы с Остерманом заигрались. Моя племянница была слишком добра к вам. Да, армия нуждается в реформировании, но уже без вас. Слишком много немцев стало у нас. Подданным это не нравится. Про семью… Я подумаю. Но, это зависит и от вашей откровенности во время следствия. И чтоб вы понимали — приговор о вашем колесовании я подпишу сегодня же вечером. А пока — хорошего дня в обществе генерала Ушакова. Прощайте.

Кивок.

— Прощайте, Ваше Величество. Да благословит вас Бог.

Сделав знак Ушакову, она вышла «из кельи».

— Слушаю, моя Госпожа.

Императрица задумчиво распорядилась:

— Поработайте с ним. Не усердствуйте слишком. Без членовредительства. Просто чтоб помнил на будущее. Костей на дыбе не ломать. Так, слегка поработать. Если я пожелаю ещё раз с ним говорить, мне не нужен дрожащий обмочившийся от страха слизняк. Это ясно?

— Да, моя Госпожа. Всё сделаю.

— Ступайте.

Ушаков вернулся к своему «собеседнику» Елисавет услышала мягкий и вкрадчивый голос Ушакова:

— Ну, что, Миних? Как насчёт дыбы на прощание? Признаться, давно мечтал тебя подвесить. Надоел ты мне, Христофор Антонович. Много вы с Остерманом брали на себя. Теперь пришёл и ваш час.

Усмешка Императрицы. Да, скучно тут не будет. Бурхард Христофор фон Миних попал в опытные руки. А насчёт семьи Миниха… Елисавет не была кровожадной, но и мягкотелой дурочкой, как Леопольдовна она тоже не была.

Что касается предложения Миниха… Надо подумать. На плаху, конечно, надобно. Толпа на площади, крики из толпы, барабанная дробь… Чтоб всё красиво. Народ это любит, да и аристократам наука.

Из «кельи» донёсся мучительный стон Миниха.

Вот и славно.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ШТЕТТИН. КНЯЖЕСКИЙ ЗАМОК. 8 января 1742 года.

Сегодня госпожа Кардель читала вслух. Софии Фредерике нравилось её чтение. Бабетт читала «Лекаря поневоле» мелодично, с выражением, и пальцы её ученицы работали иголкой в такт этому чтению. Сегодня была арифметика, и София прекрасно справилась со всеми примерами, а потом ещё читала сама без запинки.

Шалости выходных ей простились. Всё же была Эпифания — Богоявление. Фике весело ходила с дворцовыми детьми по соседним с замком домам. Фрёкен Елизавета Кардель вела вчера их компанию «Певцов звезды». Обыватели были щедры и на многих дверях Фике собственноручно вывела «СМВ» от латинского «Christus mansionem benedicat» («Да благословит Христос этот дом»). В этот день волхвы Caspar, Melchior и Balthasar известили родителей Иисуса кто у них родился. Что славно и широко отмечали вчера в Штеттине, да и всей Германии. Отец одарил Софию подарками, мама же была менее строга, но не позволила покататься на санках. Эх, если бы не кривая спина, стянутая в корсет, София бы ещё и на коньках прокатилась, но она вынуждена вести себе «прилично и умерено».

Всё что могла вчера позволить себе княжна Ангальт-Цербстская так это поиграть в снежки. За что снова получила мамино наставление:

— Фикхен, ты уже большая девочка, хватит ребячиться, тебе уже на женихов смотреть подобает!

А ничего ещё не подобает! Подруги рассказывали после чего становятся девушками. Впрочем, София знала перед кем играть какую роль. Она не будет гневить матушку, она в этой части весьма сведуща. Два года назад познакомила с принцем Гольштейн-Готторопским. Совсем мальчик. Испуганный какой-то. Тогда у него папа умер и стал он сиротой, так что София отстранённость «его величества» оправдывала. Говорят, он на скрипочке играет и в науках преуспел, но вот по что Карл Питер Ульрих военные упражнения забросил она не понимает. Фридрих II Прусский вот тоже музицирует, но свои армии в бой ведёт.

Мама даже говорила тогда ей, что юный герцог — наследник шведский и русский, но похоже, что и ей он не понравился. Нежелание Фике самостоятельно отвечать на письма Кала Питера Ульриха мама поддержала. Да и как отвечать, если он не ей, а родителям её писал, а у Софии были сплошные ошибки? Спасибо Бабетте, в последний год и на немецком, и на французском дела у княжны Ангальт-Цербстской правописание исправилось. Но, мама теперь чаще о своем младшем брате Георге Людвиге рассказывает. Мол тоже хорошая партия.

Дядя, безусловно, это хорошо, но с семи лет на себя Софья Фредерика настоящую корону примеряет. Помнится, тогда папин советник Больхаген, читал в её комнате вслух газету с заметкой о свадьбе принцессы Августы Саксен-Готской, троюродной сестры Софии, вышедшей замуж за принца Уэльского. Закончив, он пошутил что, если эта хуже воспитанная, страшненькая Августа станет, английской королевой, то кем же тогда суждено стать очаровательной Софии? В этот день Фике поняла, что рано, или поздно ей тоже предстоит взойти на престол. Лучше бы не на шведский или российский. В Пруссии вот много достойных принцев. И не принцев. У двоюродного дяди Фридриха Прусского брак вот уже девять лет бездетен. А он всего на семь лет старше того же дядюшки Георга Людвига. Надо у мамы спросить. Благовоспитанная Бабетта точно в этом Софии не советчица.

— Ой, укололась!

— Фике, что-то ты замечталась, — фрёкен Кардель, отложила книгу, — крови нет?

— Нет — София Фредерика осмотрела только что прижатый ко рту палец.

— На сегодня тогда хватит, рукоделия, — Елизавета посмотрела на показываемую ей ученицей ранку, — просто посиди и послушай, признайся с какой сцены ты повествование господина Мольера пропустила?

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 8 января 1742 года.

Убедить Брюммера мне не удалось. Скорее наоборот. Он был по-своему прав. Вчерашняя стычка не могла считаться дуэлью поскольку произошла без секундантов. Отто убедил меня быть его секундантом и договорится от его имени с французом о продолжении дуэли.

Портрет графа Отто Фридриха фон Брюммера (1690–1752).

Работа Георга Кристофа Гроота, создана в 1742 году.

Мы ничего не теряли. При любом раскладе всё кончится быстро. Если мне удастся убедить француза скрестить шпаги с фон Брюммером позже, и в другом месте, то мы уедем в течении получаса. Да и будет повод куда спровадить Брюммера. Ну а если всё же француз решит драться сейчас, так это тоже нас сильно не задержит. Шевалье вчера был «неплох», но я не верю, что он победит барона. Да и если победит, то мы просто оставим на местных похороны.

С такими вдохновляющими мыслями я поднимался с Бастианом в номер парижского гостя. Один я всё же идти опасался.

Мне пришлось несколько раз стучать в дверь. Там было тихо. Бастиан чуть прислонился плечом и дверь приоткрылась. Как оказалось, было не заперто. Но что-то подпирало её с той стороны, не давая полностью раскрыться. Я осторожно просунулся в образовавшуюся щель.

На полу с поджатыми коленями лежал постоялец номера. Ключ от номера валялся у двери. Рядом с рукой я заметил ещё какой-то маленький ключ. Потрогал лоб, и сонную артерию. Раскрыл веко… Труп. Шевалье, видимо, попытался открыть дверь и его скрутило…

Переворачивать покойного я не стал, но левый бок, к которому он прижимал руку, пропальпировал через одежду. Похоже, что вчерашняя лошадь не была рада поцелую француза ей под хвост и, перед броском, смогла дать ему пяткой под дых. А может и копыто достало на излёте.

Я инстинктивно поднял ключик. Надо было уходить, но хотелось бы оценить глубину наших неприятностей. На краю стола я заметил шкатулку. Ключ явно от неё. Ну хоть узнаем кем был покойный.

Открыв крышку, я увидел стопку писем и незакрытый патент. На русском!

«Рескрипт. Господину Сержу-Бенжамену-Луи-Жермену-Симону де Брилли препятствий не чинить, досмотров не проводить. Вице-канцлер Остерман».

Мама дорогая! Остерман! Стоп. Де Брилли⁈ Где-то я и это имя слышал. Взглянул на первый конверт. На французском. « От Маркиза де-ла-Шетарди…» Явно непростая почта. Я закрыл шкатулку и забрал себе ключ.

— Что, там…? — не дождавшийся меня Брюммер, оттеснил Бастиана и просунул в щель голову.

— Преставился ваш обидчик, Отто.

Брюммер сглотнул и перекрестился.

— Барон, позовите хозяина. А вы, Бастиан, помогите мне.

Брюммер неровно поспешил по лестнице к управляющему гостиницы. Тот наверно с поднятой нами суетой уже и не спал. А мой егерь попытался просунутся в зазор между дверью и косяком.

— Не надо двигать тело Бастиан, — остановил я его, — лучше отнесите эту шкатулку мне в сундук.

Бастиан не задавая вопросов исчез со шкатулкой за дверью.

— Что там, господа? — управляющий через минуту после ухода моего слуги поднялся, но тоже кроме головы ничего не мог просунуть в комнату.

— Герр, Хайнц, похоже умер ваш жилец.

Хайнц, побледнел.

— По внешним признакам — вторичный разрыв селезёнки.

У немца кровь стала отливать с лица.

— Вы медикус? — с надеждой произнёс он.

— Да, окончил университет в Киле, — ответил я на автомате.

— Gottlob, господин. — воздал управляющий славу мне и Богу.

— Вызовите местного врача и пришли того, кто может просунуться в дверь, мы отодвинем тело, — продолжил я распоряжаться, вжившись в роль лекаря.

— Хорошо, господин.

Хайнц побежал звать то ли сына, то ли служку. Пришли даже два моего возраста юноши. С ними мы, не меняя его позы, оттащили шевалье от двери. На удивление быстро прибежал и медик. Он подтвердил мой диагноз. Мы сошлись что покойный вчера получил в левый бок удар от лошади, но будучи пьян не почувствовал боли, а ночью кровяной пузырь в селезенке порвался, он смог встать, но сил позвать на помощь у шевалье уже не хватило.

Вся эта суета отняла последний предрассветный час, так что из Потсдама мы выехали только с первыми лучами солнца. Брюммер протрезвел и, кажется, был готов бежать впереди лошади.

* * *